дер лягушка по дер болоту дер шлеп, дер шлеп, дер шлеп

      Dead fingers talking

Barefoot boy walking

Dead earth to cosmic dust

What's on the TV?

      Есть вещи, который нельзя делать ни с собой, ни с другими людьми.       Например, трахаться в таком состоянии.       Серьезно — это one way ticket.       У Шнайдера небольшая полупустая квартира. Предположительно, по впечатлению, произведенному прихожей и гостиной. Может, спальня у него и завалена, как домашний кабинет Ксено, но Уингфилда туда не приглашали.       В общем, есть вещи, которые делать нельзя. Потому что это жестоко, или потому что это разрушительно, или потому что ты не готов к последствиям. Нельзя — ну например — поддаваться на провокации, меньше всего похожие на флирт. Нельзя, желая, чтобы все кончилось как можно более дерьмово, переступать границы рабочих отношений. В первую очередь нельзя переступать их в физическом плане.       Ксено. и. не. переступает.       А чего вы хотели? Даже доктор Уингфилд не настолько fucked up, чтобы нарушать такие «нельзя».       Но думать об этом ему никто не запрещал.       Его можно было бы называть Стенли. Или Стен. Допустим, это Ксено можно. Ладно.       Стен привел его сюда, посадил в поле зрения, налил виски и с этой минуты игнорировал Ксено начисто. Он спокойно ходил по квартире, что-то приводя в порядок, вымылся и переоделся в мягкие тонкие брюки, приготовил себе ужин. Все это свободно, естественно и тихо. Ксено он долил виски еще пару раз, ничего не спрашивая.       Уингфилд смотрел. Пил. Это было понятно и просто. Ему было все равно, где находиться — сегодня за него Стен решил, что Ксено находится здесь. Смотрит на то, как упорядоченно Шнайдер ведет свою бытовую жизнь, впитывает глазами его спокойные движения, пластику, выражения лица. Эту блядскую, но лишенную всякого порока красоту в его сухо очерченном лице: светлых глазах с длинными ресницами, гладких скулах, тонких вишневых губах, тянущих очередную сигарету, резком подбородке.       Ксено смотрит, как играют вслед за движениями пальцев мышцы предплечий, пока Стен ест. Движется челюсть, ходят желваки. Он живет в своем теле и это выглядит прекрасно. Когда это заканчивается, Ксено с трудом преодолевает оцепенение, охватившее его самого.       Ночью, лежа на ужасно удобном диване под теплым одеялом, Ксено не может уснуть, думая…       Что он не может встроиться в эту жизнь. Что ему не прикоснуться к этому телу.       Ксено движется рядом со Стенли по комнатам не то своей, не то его квартиры. Они что-то делают — вместе и по-отдельности — и Ксено чувствует Стенли постоянно: пальцами, рукой, плечом, спиной. Входит в его ритм. Ведет его.       Желание это такое очевидное, что Ксено почти позволяет себе пойти в комнату, где спит Стенли.       Но Ксено не может.       Спать, впрочем, как он думает, тоже.

***

      Днем печет, как в аду. Ночью становится холодно до скрежета зубовного. Ксено просыпается к утру, едва соображая, где находится. Не то чтобы он в своей квартире соображает.       Вчерашний виски стучит будто прямо в череп, а желудок вгрызается в позвоночник. Дерьмово. Мысль о том, что где-то в квартире Шнайдера есть огнестрел, заставляет Ксено нервно подергиваться в желании найти, зарядить и застрелиться.       Ксено не двигается с места.       Не поймите неправильно, если бы хоть одна часть тела слушалась приказов перегруженного мозга, Ксено бодро подскочил бы и кончил все раньше, чем хозяин квартиры успел почуять греховные белые пальцы на своей драгоценной пушке.       Ксено — настоящий ученый — всю сознательную жизнь игнорировал психиатрию как факт. Разбирался в поведении наркоманов и психопатов, манипулировал с изяществом примы-балерины, выписывающей па в «Лебедином озере», мог издавать пособие «Как морально уничтожить: пятьсот двадцать три простых шага».       То, что он не может соскрести себя с постели, несмотря на крайнюю необходимость, и о суициде думает чаще, чем о валентности атома… Что ж, не пересекаться с «доверенным лицом» и его личным «я-уже-вижу-ваш-анамнез» исчадием популярной психологии — единственное, что он может себе обеспечить в данном случае.       В ванной начинает шуметь вода. Ксено на мгновение почти седеет от ужаса, а потом мимо проходит едва одетый и слегка мокрый Шнайдер. Время определенно слишком раннее для того, чтобы вставать.       Ксено прислушивается к его шагам и не существует. Его нет from 10 a.m. till 6 p.m., не учитывая сверхурочных: double price, payment right away, cash only. Его не существует вне лабы, вне необходимости отслеживать перемещения объекта с точки зрения простреливаемости улицы.       — Док?       Шнайдер стоит у входа на кухню, сложив руки на груди, и прицельно смотрит Ксено в лицо.       — Да?       Стенли кивает и скрывается на кухне.       Ксено устало закрывает глаза.       За что, во имя Лавуазье, ему это все…