В небе

Дмитрий Рогов. А ведь день начался для меня как обычно. Собственно, обычно для пилота Аэрофлота. Со сборов в полет. Возвращаться в Москву, по правде говоря, не очень-то хотелось. Там снова будут родители, чувствующие себя виноватыми, и братья, давно доставшие своим лицемерием. Там снова надо будет для того, чтобы быть веселым и жизнерадостным, обманывать себя, что все хорошо. А здесь, на Кипре, все совершенно иначе. Здесь можно забыть о проблемах, не вспоминать об упущенных возможностях. Здесь можно просто наслаждаться невероятной атмосферой. И пусть мы на работе, можно на несколько дней забыться и представить, что мы сюда прилетели отдыхать. Но все равно помимо возвращения домой меня ждала любимая работа, на которую я собирался с удовольствием. А братья… все равно никто не заставит меня с ними разговаривать и потворствовать их лжи. А еще со мной был Славка, один из двух лучших друзей. И нас ждет очередной увлекательный полет. Да и отношения с Осокиной снова перешли в романтическую фазу. Так что все непременно будет хорошо. Поэтому зашел я в кабину пилотов в хорошем настроении. Но долго оно не продержалось, спасибо моему первому. Кажется, портить мне жизнь стало главным занятием Николая Петровича. Может, я характером на его тещу смахиваю? В общем, стоило мне зайти, уже сидящий на месте первый произнес, растягивая слова: - Надо же, наш любимчик судьбы пожаловал. Скажи-ка Рогов, ты еще помнишь, как самолетом управлять. - С чего это вдруг такое недоверие, уважаемый первый? - С того, что я прекрасно знаю, где ты и твои дружки гуляли всю ночь. - Ну в таком случае так бы сразу и сказали, что вам завидно. - Да что ты понимаешь, щенок! - Так уж сложилось, что побольше вашего. Неизвестно, до каких взаимных оскорблений мы еще смогли бы дойти, но ситуацию спас внезапно появившийся Славка. Парадоксально, но к нему первый относился очень даже хорошо. И хотя Славка с удовольствием участвовал вместе со мной во всех моих похождениях, первый считал его невинной жертвой злобного меня. В общем, друг спас ситуацию, но все равно настроение мое было безнадежно испорчено. Хотя, знаете, это странно. У меня и раньше случались стычки с первым, причем гораздо более резкие, чем эта. И все равно никогда я не терял присутствия духа. А вот сейчас внезапно расклеился. Почему? Ответ не сложен. У меня возникло странное предчувствие. Знаете, перед тем, как происходит что-то до крайности неприятное, что-то не правильное, частенько возникает ощущение нереальности происходящего. Я не о фильме «Матрица» сейчас говорю. О совершенно реальной жизни, для вас и для меня. И сейчас было ощущение, что пройдет, может, несколько минут, может, несколько часов…и все изменится безвозвратно. Я со страхом ждал этого момента… И дождался… Не поверите: наш самолет захватили террористы! Самые обычные террористы, и происходило все до ужаса банально, как в дешевом боевике. Никогда бы не подумал… Нет, я никогда не питал иллюзий относительно окружающего мира, прекрасно зная, что возможно все. В особенности что-то дикое и жестокое. Но все равно я не верил, что это происходит. Они ворвались к нам в кабину, что делается в салоне самолета, вообще страшно себе представить. И пока не надо, необходимо сосредоточиться на происходящем здесь, от этого все зависит. Эти ублюдки, держа нас на мушке, сообщили, что курс меняется. И я впервые в жизни совершенно не знал, что делать. У нас вообще-то специально на такие случаи существуют совершенно четкие инструкции. При возникновении угрозы жизни, нашей либо других членов экипажа и пассажиров, мы должны выполнять все требования террористов. Но я понимал, что подчиниться этим уродам просто не смогу. Ситуацию разрешило вмешательство первого, который решение для себя уже принял. Я не знаю, с чего он решил погеройствовать, впечатления смелого человека Николай Петрович не производил никогда. Тем не менее, он не только заявил террористам, что мы им не подчинимся, но и попытался остановить их. В одиночку и без оружия. Ничем иным, кроме как самоубийством, я это назвать не могу. Как я отношусь к его поступку? В тот момент, признаюсь честно, мне было страшно. Поэтому я был не в состоянии объективно оценивать происходящее. Да и много позже я не испытывал к первому ничего такого, о чем говорилось в новостях, я не считал его героем. Конечно, вы можете со мной не согласиться. Вы можете назвать меня бессердечным и черствым. Но подумайте тогда вот о чем: первый поставил под удар не только его жизнь и не только жизни мою и Славки… Целый огромный самолет, наполненный людьми. Я, надеюсь, хороший пилот. Но даже я не могу в одиночку вести самолет. Именно эта практичная мысль, не жалость, билась у меня в голове, когда я смотрел на то, как Николай Петрович с пулей в груди, словно в замедленной съемке, оседает на пол. А потом я внезапно засмеялся. Искренне и от души, чем немало изумил террористов. Конечно, у меня началась истерика, но только представьте, как это смотрелось со стороны. Они смотрели на меня как на сумасшедшего, а жизнь мне спасало лишь то, что только я в этом помещении умею вести самолет. Даже смеясь я не отрывался от штурвала. А сквозь смех выговаривал: «Да вы все просто идиоты или самоубийцы, мы все сейчас разобьемся, я один чисто физически эту махину удерживать долго не смогу». В общем, вскоре ситуация дошла и до них: все трое резко побелели. Впрочем, в себя они пришли достаточно быстро. Мне объявили, что я назначен первым пилотом, а второго они сейчас найдут. Я был в ужасе. Они что, действительно собираются посадить одного из пассажиров на место пилота? Тогда нам всем конец. Вторым пилотом вызвался быть Максим Соколов. Знаете, я ведь совсем недавно искренне желал, чтобы он не летел моим рейсом. А теперь если мы и выживем, только благодаря ему. Максима же отстранили от полетов, отчасти с моей подачи. А теперь мы с ним снова будем вести самолет вместе. Максим был бледен, но выглядел вполне решительно. И еще кое-что… Знаете, может быть, я сошел с ума… Но когда Соколов увидел живого меня, я точно уловил облегчение в его взгляде. Может быть, это полный бред. Но ведь и я, если уж быть до конца откровенным, вовсе не желал ему зла. Это звучит абсурдно, но я боялся за Максима больше, чем за своего первого. Которого кстати, вынесли из кабины, дабы места не занимал. И я даже не успел понять, мертв он или ранен. Я пересел на место первого пилота, Максим сел на мое место. Я сказал, что мы должны изменить курс, так приказали господа террористы. И в тот момент больше всего я боялся, что Максим поступит так же, как Николай Петрович. Он же никогда со мной не соглашался, вдруг не согласится и теперь. Странно даже не это, а то, что я не думал о том, сколько жизней в этом случае Соколов поставит под угрозу. Меня волновало, что его просто убьют. Почему Максим для меня дороже первого? Я внезапно понял, что в широком смысле этого слова мы с ним не враги (даже если у него прямо противоположное мнение на сей счет). Врагами нашими являются террористы. А то, что происходило между нами - обыкновенные склоки. Да, я был не прочь над ним подшутить. Порой, как только сейчас осознаю, весьма жестоко. Но по-настоящему я никогда не желал Соколову зла. Отчасти даже уважал его. К моему облегчению, Максим не стал спорить ни со мной, ни с террористами. Он молча сел на место и стал мне помогать. Я сам не верил, но с Соколовым оказалось приятно работать. Гораздо легче, чем во время нашего совместного злополучного полета. Тогда мы оба были напряжены, оба воспринимали это как вызов, старались что-то друг другу доказать… Теперь же нашей самой главной задачей стало спасение самолета и пассажиров. Мы не думали над тем, что станет с нами, не думали о том, зачем террористам понадобился пассажирский самолет. Я был вынужден признать, что Соколов первоклассный второй пилот. Я же сам, лично, говорил в офисе компании, что он, вероятнее всего, диплом получил по блату, что управлять самолетом он совершенно не способен… Теперь же я чувствовал себя сволочью и бессовестным лжецом. Потому что Соколов не просто умело управлял самолетом, как и я, он его чувствовал. Я понял, что для него, как и для меня, небо – это призвание. Даже в абсолютно критической ситуации меня стал занимать один вопрос. Если Максим такой хороший пилот, как же в тот раз он допустил столь банальный промах? Вскоре жизнь мне сама на него ответила. Случилось для меня непредвиденное – самолет стал резко накреняться, мы с Максом теряли управление. Я не мог понять, в чем дело. Я что-то сделал не так? Исключено. Максим? Нет, и он тоже не мог. Так в чем же дело? Этот вопрос очень сильно волновал и террористов тоже. И тут Славка начал кричать, что во всем виноват Максим. Криво улыбнувшись, Соколов прошептал «История повторяется». Я хотел, честное слово, вступиться за Соколова, но просто потерял дар речи. Меня оглушили два обстоятельства: то, что мой друг оказался сволочью и … страх за Максима. Его же сейчас убьют! Словно повинуясь течению моих мыслей, один из этих ублюдков подошел к Соколову. Я видел злорадство в глазах Клопова и не мог в это поверить. Я же столько лет его другом считал… Террорист, который подошел к Максиму, выхватил нож. И я не смог больше ждать. Я попытался вскочить и броситься ему на помощь. Это очень странно, но порой наше подсознание решает за нас. Я же тогда совсем не считал Максима другом. Так почему же готов был рискнуть жизнью ради него? У меня нет ответа. Но у меня не вышло помочь. К моему виску приставили пистолет, приказав не двигаться. Я успел заметить удивленный взгляд Максима, но вскоре его лицо исказила гримаса боли. Злодей проткнул ножом руку Максима, почти насквозь. Макс глотал ртом воздух, от шока не мог даже кричать. На лице у Клопова застыло выражение торжества (столько времени прошло, а я все не могу поверить). Террорист снова занес руку с ножом, на этот раз собираясь проткнуть Максиму ногу. И я понял, что, если не остановлю это, буду вечно себя презирать. Не обращая ни малейшего внимания на пистолет у головы, я закричал: - Не трогайте его, придурки! Максим не виноват! - А кто же тогда виноват? Ты? – спросил главный. Я не знал, что ответить, честное слово. Я убежден на сто процентов, что виноват не Максим. Но кто тогда? Я? Исключено. Но помимо меня и Макса есть только один человек, который тоже мог повредить оборудование. Террористам это ни к чему. Если бы они хотели разбиться вместе со всеми нами, просто не стали бы тащить сюда Максима. Но тогда остается только один человек… Раньше мне эта мысль показалась бы ужасной. Но теперь я понял, что это правда чистой воды. Славка…. Как же я мог быть настолько слепым, так ошибаться в людях? И вот тогда настал один из тяжелейших выборов в моей жизни. Сказать, что виноват Славка? Но я ведь не стукач. Да и Клопова долгое время другом считал. Но если не сказать, что тогда будет с Максимом? И, прежде чем додумал мысль до конца, я выпалил: - Это штурман испортил оборудование. Кажется, от удивления Соколов на время даже забыл о боли. Террористы продолжали пристально смотреть на меня. Очевидно, ждали доказательств. И как-то жутко в этой тишине прозвучал голос Славки: - Да. Это сделал я. Тишина была недолгой, я сам не выдержал первым: - Славка, но как ты мог? Зачем? - А ты не понимаешь? Мы все равно все умрем! Так какая же разница! Эти ублюдки захотели приключений! Будут им приключения! - Но как ты сумел? - О! У меня есть опыт! Год назад я очень ловко это провернул, не так ли? Время остановилось…. Так это был он, это Славка подставил Максима. Конечно, я не стал разбираться, я сразу обвинил того, в нечестность которого больше верил. Мне даже в голову не пришло, что человек, которого я так долго считал другом, может оказаться сволочью и предателем… А я сам? Разве я не сволочь? Это же я с железобетонной уверенностью в голосе говорил, что во всем виноват Максим. Я не подумал о том, что есть иные причины, я не сомневался в некомпетентности Соколова. Хотя не имел на это никаких объективных причин: мы вместе учились, и Соколов всегда показывал себя только с лучшей стороны. Но не время сожалеть, надо действовать, если, и правда, не хотим разбиться. Я тряхнул головой, кровь снова потекла по венам, и время возобновило бег. Террористы, оставив в покое Макса, бросились к Славке. Я не видел, что происходит, я сел за штурвал. Максим, не обращая внимания на кровоточащую руку, кинулся помогать мне. Я знал, что Максиму самому нужна помощь, но самое важное – выровнять самолет и перевести его на автоматическое управление. Потом можно будет задуматься над ситуацией. Это были одни из самых тяжелых минут в моей жизни. И если бы не помощь Максима, я бы не справился. Но у нас получилось, самолет некоторое время сможет лететь сам. Максим потерял сознание, а я обернулся. И увидел, что все, кроме Максима и меня, мертвы. Это ужасно – находиться в одном помещении с четырьмя трупами. Но приходится признать, что, если бы они были живы, было бы еще хуже. Я не знаю, как так получилось. Скорее всего, это из-за наших с Максом виражей… страшно представить, что творится в салоне. Вспомнив о Максиме, я бросился ему помогать. Нашел аптечку и стал обрабатывать рану. Максим очнулся и непонимающе посмотрел на меня. Я прокомментировал: - В кабине пилотов, Максим, единственные живые люди – это мы с тобой. - Но как… - По-твоему, я знаю? Все произошло, пока мы самолет выравнивали. - Нам удалось. - Да. Некоторое время мы молчали. Я обрабатывал рану, Максим морщился. Я, конечно, далеко не врач, но постарался сделать все, что мог. И старался не причинять боли, но, судя по выражению лица Соколова, вышло фигово. Только бы не подумал, что я нарочно… Я еще порылся в аптечке и нашел неплохое обезболивающее. Протянул его Максиму, а он сказал: - Не стоит беспокоиться, Рогов. Я не помру от болевого шока и самолет вести смогу. - Да при чем здесь это? Я просто хочу, чтобы тебе полегче стало. - С чего бы это? - А почему бы и нет? В общем, по-прежнему смотря на меня с недоверием, Соколов все же взял таблетку. А я подумал, что неплохо бы ему врача, а то я как-то перебинтовал слишком любительски (хоть и очень старался). И вообще надо знать, что происходит в салоне. Я не боялся, что меня убьют: они все же не совсем самоубийцы, а я пилот. Я сказал об этом желании Соколову, тот покачал головой: - Рогов, это опасно. - Тебя заботит моя безопасность? - А почему бы и нет? В общем, ни к чему определенному мы не пришли. Я все же решился выйти. Потому что надо узнать, что там происходит. И я волнуюсь за тех, кто в салоне. А особенно за Леночку Осокину. В любом случае, я просто осторожно выясню, что происходит. Еще некоторое время самолет сможет лететь самостоятельно, а потом, надеюсь, Максиму станет лучше. Зачем я выходил в салон? На что надеялся? Не знаю… Но ведь все равно нет смысла запереться в кабине пилотов и сидеть тут. Надо знать новости, какими бы они ни были. С этой мыслью я решительно покинул кабину пилотов.