Пандемониум

Дождавшись, когда появится вечно сонный бармен с мешками под глазами и вечно отсутствующим взглядом и, сдав ему свое небогатое личное имущество, Азгалион прошел вслед за Пастырем к черному выходу. Ночной город встретил их прохладой и тихими звуками ночи, казавшимися слишком тихими после оглушающей музыки, игравшей в этой смеси танцпола и бара. Тучи на небе разошлись, и тусклый свет заливал ночную улицу. Шагавший впереди Пастырь казался блеклой тенью, скользящей по улице неслышно и почти незримо. Случайно увидавший его человек принял бы его за парию, призрак, одну из легенд города, но он был вполне из плоти и крови. Азгалион, идущий следом, был более заметен, то ли благодаря своему костюму, то ли тому, что город настойчиво не хотел его принимать. Во всем, везде ощущалась враждебность. Казалось, даже камни и воздух шептали ему - ты чужой здесь, уходи. Не отравляй город своим присутствием. Ты лишний. Ты чужак. Эта гнетущая атмосфера города и шепот в ушах и голове давил на него. Казалось, что на плечи набросили тяжелый свинцовый плащ, и он давил, прижимая к земле, мешая дышать и думать. И дабы хоть как-то развеять молчание и гнетущую атмосферу Азгалион решился заговорить со своим провожатым: - Как мы попадем в Пандемониум? Какими путями? Почему бы нам просто не открыть врата? Пастырь остановился и смерил своего попутчика тяжелым взглядом из темноты. Окружающая тьма казалось, скрыла его лицо плотным покрывалом, и было совершенно невозможно разглядеть, что же оно выражает и лишь его голос, сочившийся сарказмом, давал понять, что он думает о таком предложении: -Давай мы еще запустим в воздух ракету - фейрверк с надписью: «Мы здесь, берите багры, вилы и соль». Сюда припрутся наблюдатели сразу от всех сторон, и наше выживание будет под большим вопросом. Это было ответом на третий вопрос. Второй и первый ответы будут следующими – к Пандемониуму не ведут торные дороги. Туда вообще нет дорог. Лишь ничто, заполненное водоворотом бушующего хаоса энергий, из которых рождаются вселенные, в привычном местным ученым понимании. Хочешь идти туда один? Рискни. Но ты окажешься в положении лодчонки в бушующем океане. И вряд ли ты когда-нибудь вернешься домой. Теперь на твой вопрос – «как?». Существуют пути, построенные столетия назад. Нам, - подчеркнул он, - удалось раскрыть их секрет, и заставить служить себе, при этом они почти не видны сторонним наблюдателям. И имеют достаточно неинтересный вид для обывателей. - И какой же вид имеют они? – полюбопытствовал Азгалион. Старые, потрескавшиеся и ветхие телефонные будки, которые давно просят сноса - ухмыльнулся Пастырь. – хочешь что-нибудь спрятать – выстави на обозрение. - А если их снесут? – не унимался его спутник. - Тогда из кресла мэра города тоже кого-то снесут. Он прекрасно знает, кто живет в его городе, и знает, что ему не нужно делать, дабы у него не случился радикулит, нападение бешеных собак или молодой и перспективный конкурент не решил внезапно баллотироваться на его должность. А уж о любопытных проверяющих я и вовсе молчу… Тут Пастырь замолк, мысленно погрузившись в воспоминания. Сорок лет назад. Кабинет мэра. Звуки шагов человека, лихорадочно расхаживающего по комнате, тонут в густом ворсе ковра, занимающего почти весь пол. Он нервно бросает взгляд то на часы, то на массивный стол из мореного дуба, который заказал сюда еще его предшественник. Из единственного большого окна в кабинете открывается завораживающий взгляд на вечерний город, но мэру явно не до красот зимнего заката. Не так давно, буквально сегодня утром, его молоденькая секретарша обнаружила в стопке документов письмо. Оно было запечатано в пожелтевшую от времени бумагу. И запечатано восковой печатью с узорно украшенной буквой «H» с завитками и причудливой вязью. Но секретарша клялась, что никто его не приносил, и еще утром его не лежало здесь. И что при прикосновении к письму в душу прополз холодок, и устроился прямо под сердцем. Обратный адрес на конверте отсутствовал, как и отправитель вместе с маркой, и лишь два слова набранных старым машинописным шрифтом образца сороковых годов двадцатого века «вручить мэру». Когда же мэр вскрыл его, то обнаружил, собственно, два слова, словно выписанных от руки, но довольно затейливым готическим шрифтом «Сегодня в полночь». Сразу по спине протек холодный пот, и вспомнилось облегчение в глазах других конкурсантов на должность, когда именно он, полный амбиций и надежд выиграл выборы в этот город. В дверь памяти постучалась и нехорошая история, что предыдущий мэр, мужик сорока лет, никогда не болевший и к врачам ходивший раз в год, и то на осмотр внезапно уснул у себя в ванной и не проснулся, захлебнувшись водой, а его жена и сын после этого спешно покинули город. Очевидцы утверждали, что незадолго до этого якобы слышали разговор из кабинета мэра на повышенных тонах, и что предыдущий мэр вышел оттуда мрачнее тучи, пребывая в прескверном расположении духа. Дальнейшее расследование зашло в тупик. Просмотр камер, и опрос семьи перед отъездом не показал ничего. На записях мэр не говорил ни с кем, кроме тех, кто в его кабинет заходил, и кого подтвердила секретарша. Дело закрыли, а на должность мэра объявили конкурс. Часовая стрелка прошла цифру одиннадцать, и теперь медленно и неумолимо приближалась к двенадцати часам. Уставший от постоянных метаний по кабинету мэр опустился в кресло и закрыл глаза. Ему казалось, что он задремал, и лишь когда часы начали бить полночь, он открыл глаза и посмотрел на них. В его уставший от постоянных волнений и страхов разум заползла мысль – что возможно все это чья-то гнусная шутка, и что предыдущий мэр мог иметь скрытые болезни которые требовали дополнительных обследований, и они просто удачно не были обнаружены медицинским персоналом этого городка, а записку ему подкинула секретарша, работавшая еще со старым мэром, и решившая проверить на прочность «нового». Или возможно ее подкупили… Мэр вздохнул и отвернулся от двери, потянувшись к шкафчику за спиной, где хранился дорогой коньяк, подарок одного знакомого из высших эшелонов. И тут по спине ударил морозный воздух. Мэр обернулся. Напротив стола стоял подросток. Скорее даже ребенок. Мальчик с волосами абсолютно седого цвета, и неестественно зелеными глазами. С челки свисало несколько сосулек, а от фигуры исходил необыкновенный холод. Мэр медленно перевел взгляд на часы. Пять минут первого. Пришедший с интересом смотрел прямо в глаза мэру, который осел прямо в своем кресле. Он заговорил, и густой баритон совершенно не вязался с его внешностью. - Прошу прощения. Я немного задержался в пути. Возникли проблемы, я надеюсь, что вы простите мне мое опоздание, - и с этими словами он протянул мэру несколько листков, густо усеянных машинным текстом. Мэр дрожащими руками принял эти листки, прочитал их, затем еще раз, но казалось, смысл упорно ускользал от него, разбегался по бумаге и прятался за стройными рядами букв. Наконец он кое-как понял, что именно говорят эти слова и воззрился на пришедшего. Он пытался заговорить, но голос срывался, слова не хотели выходить из рта, а язык стал ужасно неповоротливым и занял весь рот. Наконец мэр сумел победить свой рот и медленно произнес, все еще высоким фальцетом: - Я правильно понимаю…вам нужны эти люди…проститутки, алкоголики, наркоманы, нелегально проживающие граждане… вы хотите…их жизни, в обмен на мое место в кресле и беззаботное существование в нем? - Именно так, - подтвердил мальчик, стоя напротив мэра, - даже более того, если вы внимательно прочитали второй лист, то заметили, что мы со своей стороны предлагаем вам довольно спокойную жизнь, и помощь в определенной степени. Нет, это не значит, что вас не коснутся никакие заботы, вам по-прежнему придется делать свою работу. Но некоторых вещей как особо грязные преступления и насилие мы не допустим. Всего лишь ваша подпись, и все. Вы никогда больше не увидите меня в кабинете, если только не случится чего-то из ряда вон выходящего. Мэр отшвырнул листки, и посмотрел в глаза мальчишке, который по-прежнему стоял и смотрел на него так, словно видел жука особенно редкой расцветки. Собравшись с духом, мэр твердым, как ему казалось, голосом произнес – я отказываюсь. Сейчас вы покинете мой кабинет и никогда больше сюда не придете. Особенно с таким гнусным предложением. - Выдохнув эту тираду мэр уставился на мальчишку. Ему казалось, что сейчас тот сломается, и в слезах убежит из кабинета, и что все это дурной розыгрыш или его сон. Лицо мальчишки поскучнело, он повел рукой. Огни города за окном внезапно померкли, а затем и сам город исчез, словно скрытый под черным непроглядным покрывалом, и в окне мэр ясно увидел свое отражение. Оно подмигнуло ему. А затем он почувствовал, как его тело против его же воли встает из-за стола, и открывает ящик, в котором кроме прочего, как он помнил, лежал и нож для писем. Затем кто-то чужими, но в тоже время его руками взял нож, и тело мэра остановилось напротив мальчишки. Тот посмотрел на нож, а затем в глаза мэру, и размеренно, словно читая лекцию произнес: На руке человека всего пять пальцев. Большой, указательный, средний, безымянный и мизинец. Руки две, а пальцев десять. Указательный и мизинец мы трогать не станем, ибо без них вам будет сложней держать ручку, равно как и большой, следовательно, остаются средний и безымянный. Тут нечто или некто, кто управлял телом мэра, повернуло его голову, и он увидел, как ножик, умело зажатый в правой руке, устремился к среднему пальцу на левой руке. Острие надрезало кожу. Выступила кровь, а палец обожгло болью. И тут мэр почувствовал, что снова может говорить. Существо смотрело на него, наклонив голову набок, и снова задало свой вопрос: - Вы подпишете? Вы вправе отказаться, но затем мы придем завтра. И послезавтра. И дальше. Пока у вас не кончатся пальцы. А ведь их у вас десять. Много это или мало? Подумайте сами, а я подожду. Ночь длинная. Мэр вздохнул, затем еще раз. Он чувствовал, что готов биться в истерике, но невидимый кукловод не давал ему это сделать. Кто бы ни пришел в кабинет, им нужен был ответ и его согласие. И они не удовлетворятся отказом. Медленно и мучительно мэр поднял взгляд на существо перед ним и прохрипел: - Давайте ваши бумаги, я подпишу. Существо молча протянуло ему бумаги, и мэр, стараясь не думать, что одним только росчерком обрекает на неведомые ужасы сотни людей, живущих в его городе, поставил росчерк. Мальчик взял бумаги и посмотрел подпись на свет, а затем развернулся и пошел к двери. Мэр слабым голосом окликнул его – Постой! Что бы случилось, если бы я не согласился? Голова существа развернулась на сто восемьдесят градусов и улыбнувшись ответила - незаменимых нет. Это окончательно добило мэра, и он погрузился в беспамятство и уже не слышал, как ночной гость ушел. Разбудили его лучи восходящего солнца, и лишь порез на пальце напоминал, что то, что он увидел, не было сном. Но улицы ночного города жили своей жизнью и Пастырь, мерявший их шагом, маячил впереди, погруженный в свои мрачные мысли и Азгалиону оставалось лишь следовать за ним. Временами где-то сигналили запоздалые машины, лаяли ночные собаки. Один раз ему показалось, что в воздухе разлился терпкий, железный запах крови, но Пастырь положил ему руку на плечо, велев не останавливаться. Наконец они уперлись в стену старого склада. Его спутник небрежно постучал в дверку, грубо врезанную в стену. Затем еще раз и еще. Наконец дверь отворилась, и оттуда показался маленький, лысеющий человечек. Он недовольно щурился на свету фонаря, установленного над дверью, но разглядев пришедших немедленно склонился в подобострастном поклоне, и едва не кинулся целовать грубые руки Пастыря, но тот лишь отмахнулся и осведомился: - Все как всегда? Готово? – человечек закивал, и казалось, что у него вот-вот отвалится голова, столь частой была его амплитуда кивков. Пастырь самодовольно улыбнулся, и жестом попросил следовать за ним. Внутри склада царил полумрак, который еле-еле разгоняли лампочки под потолком, Азгалион щурился и принюхивался. В воздухе плавал запах давней пыли, и чего-то еще, странноватого, но непонятного. Тем временем, человечек уводил их все дальше и все глубже в дебри склада, сквозь ряды стеллажей и покосившихся коробок. Наконец он остановился перед неприметной дверкой, и Азгалион глядя на нее, чувствовал, как встают у него дыбом волосы. В этой комнате находилось Нечто. Древнее. Страшное. Очень древнее. Даже сами звезды казались мгновением, перед тем, что находилось в этой комнате. Пастырь молчаливо приложил руку к центру двери, и то, что находилось за ней, услужливо отступило, спрятало свои раскидистые щупальца, приглашая войти. Он вошел в беззвучно отворившуюся дверь, человечек последовал за ним, а Азгалион шагнул последним. Комната была пуста везде кроме центра. В центре, окруженный свечами и письменами стоял гроб. Почти прозрачный, и довольно массивный, он врос в пол, и от него по полу расходились нити «корней», уходящих все глубже. - Самюэль – заговорил Пастырь, будь любезен… -маленький человечек с неожиданной силой навалился на крышку прозрачного гроба, и та со скрежетом съехала на пол, чуть не задев свечи, а Пастырь, заметив это, нахмурился, а Самюэль принялся поправлять крышку. Только Азгалион собрался поинтересоваться, что же они будут делать дальше, как Пастырь начал методично раздеваться, чем застал своего спутника врасплох. На пол полетела одежда, и наконец, он стоял полностью обнаженный, не думая чем-то прикрыться или как-то смутиться. Вместо этого он свел пальцы на груди и погрузил их в плоть. Раздался хруст. Затем сочный чавк, затем Пастырь вынул из своей груди сердце и протянул его слуге. Тот бережно положил его в алмазную вазу и закрыл крышкой. И в этот момент Пастырь грузно опустился на пол. Азгалион чувствовал, как встают у него дыбом волосы, от этого странного, противоестественного по своей природе ритуала. Тем временем, над телом начал сгущаться дымок, который становился все плотней и четче. Наконец он приобрел очертания человеческой фигуры, а спустя еще пять минут перед ним стоял человек. Он был более худым, нежели чем Пастырь. Черты лица были идеально ровными, словно вышедшие из-под резца неизвестного скульптора, чуть заостренные уши, и длинные клыки во рту завершали портрет лица незнакомца. Словно из ниоткуда на его плечи опустилась расшитая черным с серебром тога, и он с заметным удовольствием потянулся. Самюэль подхватил тело и деловито уложил его в гроб, сложив руки на растерзанной груди, а тот, кто назвал себя Пастырем, улыбнулся. Затем крышка гроба деловито поднялась в воздух и опустилась, накрыв его и тело в нем, а свечи внезапно ожили, зажглись, и затрепетали. Их язычки пламени устремились ввысь, сомкнувшись аркой над гробом, и Азгалион понял. Понял каким-то смутным предчувствием, что любому, кто войдет в эту комнату со злом, не выйти обратно. Его встретит огненная купель, безудержная в своей ярости, как дикий зверь, защищающий детеныша. Пастырь вышел, вышел за ним и слуга, и Азгалион обнаружил, что он абсолютно один в комнате, а в метре от него гроб, охраняемый могущественной силой, которая вполне могла стереть его в порошок, не оставив ровным счетом ничего. Ни тела, ни духа. И осознав это, он выскочил как ошпаренный за дверь, которая захлопнулась за ним, со скрипом, напоминающим злорадный смех, и нечто, что обязалось хранить это место снова вернулось на свой незримый пост, раскинув щупальца вокруг комнаты в вечном, немом ожидании. За дверью не было никого, и лишь голос Самюэля из глубины коробок и стеллажей известил, что хозяин изволит ждать на улице и Азгалион ломанулся к выходу со склада. Увы, в полумраке верная дорогая обнаружилась не сразу, и он проплутал в лабиринте коробок еще минут десять, прежде чем нашел заветную дверцу, ведущую на волю. К его явному облегчению, Пастырь стоял и ждал, хотя на его лице было написано явное недовольство затянувшимся ожиданием. Едва его спутник оказался на улице и заметил его, тот быстрым шагом пошел в сторону от склада, и тому ничего не оставалось кроме, как последовать за ним. Несколько раз он пытался с ним заговорить, но Пастырь, казалось, не слышал его, и лишь когда тот почти кричал, остановился и полным льда голосом ответил - времени почти нет. Все вопросы – там, и ускорил шаг еще больше. Казалось, что его буквально окутывает саван из темноты и теней, и он не идет, но плывет по улицам, и даже привыкший к долгим забегам Азгалион едва поспевал за ним. Несколько раз он замечал краем глаза мутные тени, но те скорее спешили убраться с их пути. Наконец безумный забег привел их на окраину города, и через несколько глухих и темных переулков Пастырь остановился перед тем, что он считал объектом своих поисков. Старая, обшарпанная красная телефонная будка, с обрезанными проводами и выбитыми стеклами. Небрежно открыв дверь, он втиснулся внутрь, и втащил за шиворот своего спутника. Тот лишь молчаливо тряс головой, пытаясь понять, что произойдет дальше, не вырастут ли у будки зубы, или еще-что похуже, и не решит ли та внезапно их скушать. Тем временем Пастырь молчаливо набирал номер. Девять-шесть-два-пять, тут диск закрутился сам собой, с безумной скоростью отщелкивая числа, а затем в трубке послышался треск. Пастырь поднес ее к губам, и произнес: - Алло, - затем больно стукнул в тесноте будки по носу трубкой Азгалиона, и тот не совсем понимая, что от него хотят неуверенно произнес - Алло?..- треск в трубке прекратился и мелодичный голос произнес: - Я увожу к отверженным селеньям, Я увожу сквозь вековечный стон, Я увожу к погибшим поколеньям... Был правдою мой зодчий вдохновлен: Я высшей силой, полнотой всезнанья и первою любовью сотворен. А затем весь мир превратился в безумный водоворот цветов и звуков.