Пристань

      Казу Бреккеру постоянное удивление было в новинку, поэтому, оказавшись перед Инеж, он с лёгкой растерянностью принял отсутствие каких-либо волнующих душу и тело чувств.       Он не чувствовал ничего к девушке, которую когда-то, как ему казалось, он любил.       Возможно ли такое?       Проследив за взглядами Джеспера, Уайлена и самой Инеж, за их реакциями, Каз пришёл к выводу, что не может. Но и Каз Бреккер не мог считать себя и свою внутреннюю составляющую обычной частью обычного механизма обычной души.       — Здравствуй, Инеж.       Девушка дёрнулась, словно от пощёчины. Словно она вернулась в первые дни пребывания среди Отбросов, когда была обязана Казу Бреккеру жизнью за спасение из Зверинца. Тот же ледяной взгляд и железный тон. То же безразличие.       — Каз.       Бреккер медленно кивнул.       Ему вспомнилась Ванда в подвале дома, уютная и домашняя, без масок, лицемерия и неисполненных обещаний. Она не требовала от него избавления от брони, не клялась вернуться, но вернулась.       Обида от предательства Инеж клокотала внутри, и Каз понял, что всё-таки полного безразличия не испытывал.       Он так сильно зациклился на ней, так погряз в её поступках, что абсолютно забросил себя, свой статус, свой клуб. Ему отчаянно захотелось вернуться на пристань или в подвал, и поговорить с Вандой.       Каз нуждался не в человеке, а в поддержке.       — Мы можем поговорить? — непрошеная мольба в карих глазах. — Наедине.       Каз вновь кивает и, не одаривая никого взглядом, проходит к лестнице, ведущей на верхние этажи.       Джеспер проводит их скрещёнными пальцами за спиной и придуманными им самим молитвами. Уайлен и Матиас — с настороженностью. И только Нина понимает, что ни одно разбитое сердце не излечить исповедями.       Дверь за ними закрывается.       Первым делом Каз выполняет данное себе обещание: пьёт. Достаёт из деревянного шкафа початую бутылку алкоголя, наливает в стакан. Игнорирует её испуганный взгляд. Когда тишина затягивается, первым начинает.       — Ты хотела поговорить, а не помолчать. Моё время не безгранично.       Инеж ощутила укол ревности и отрезвляющую злость.       — Ты и с ней так же разговариваешь?       Каз мазнул взглядом через плечо, почти лениво, слегка настороженно. Джеспер. Безусловно. Торговка на базаре и та будет сдержанней в сплетнях.       — Джеспер мне всё рассказал. Про твоё увлечение и про то, что ты совсем забросил клуб, — на последних словах Инеж сдулась, в голосе и мимике появилось сожаление.       Каз не хотел думать на что было направлено это самое сожаление: на него самого или на осознание собственных ошибок Инеж. В любом случае было паршиво и немного унизительно.       Острое желание покинуть это место не отпускало ни на секунду. Каз снова наполнил стакан.       — Ты столько не пил, — Инеж предприняла последнюю, жалкую попытку достучаться до него.       — Ты не так хорошо меня знала, чтобы с уверенностью озвучивать подобные факты, Инеж.       — Я отлично тебя знаю, Каз Бреккер.       Каз жёстко усмехнулся, пригубив.       — Это одна из твоих наивных фантазий. Твоё тайное желание быть ближе к человеку, давшему тебе свободу. Быть значимой для кого-то и для чего-то. Хорошо бы тебе научиться быть благодарной.       — Я благодарна, Каз… Если я обидела тебя чем-то, позволь узнать причину..       Каз с жаром развернулся.       — Обидела? О, нет, дорогая Инеж, ты не обидела. Ты разочаровала. Это куда хуже обид, — стакан с громким стуком приземлился на деревянную поверхность стола.       — Ты обещала вернуться, но пропала на два с лишним года. Писала письма, но не мне. А теперь, когда соизволила ступить на порог этого дома, спасибо, что хотя бы об этом ты соизволила известить меня личным письмом, ты устраиваешь мне допрос.       — Каз, я…       Медленно, но верно, успокоение от принятого алкоголя накатывало на Каза и он переместился к подоконнику, на который смог опереться и дать ноющей ноге небольшой отдых.       — Я устал, Инеж, — наконец выдохнул он. — Устал быть вечно зацикленным на тебе. В одном ты права, я забросил клуб, но не из-за неё, а из-за тебя. Пора прекратить всё это и заняться делом, а Анике предоставить отпуск.       Инеж оставалась стоять на месте. Не было желания ни сесть, ни перейти в другой конец комнаты. Не было возможности в точности описать весь спектр эмоций, который бушевал в её душе. Пожалуй, она тоже устала от всего этого, и её вина заключалась в нехватке мужества закончить всё это там, на пристани.       В этот раз молчание нарушила она.       — Мне действительно в какой-то момент стало всё равно на клуб и на дела Отбросов, я не буду лукавить, — Инеж старалась придать своей интонации максимальное спокойствие, чтобы не стать катализатором для очередной вспышки гнева у Каза или себя самой. — Едва ты дал мне возможность отомстить работорговцам, купил мне корабль, всё остальное в моих глазах померкло и потеряло смысл. Я не была в должной мере благодарна тебе, но эта жизнь, эта свобода так захватила меня! Мне нужно было поговорить с тобой ещё тогда, подобрать правильные слова, но я струсила, оставив тебя здесь с этим грузом недосказанности.       — И что же ты хотела мне сказать, Инеж? — Каз был преисполнен усталости и толики надежды узнать, что все его страдания не были напрасны.       Инеж предприняла попытку подойти ближе, ненавязчиво, но уверено. Однако Казу было безразлично сие действо.       — Я думала, что не смогу совмещать море и Кеттердам, и мне потребовалось ужасно много времени, чтобы осознать, что и без моря, и без Кеттердама я смогу прожить, но без тебя нет.       Казу вдруг показалось, что время, так старательно запущенное Вандой, вновь остановилось, но не в тягостной разлуке с Инеж, снедающей тебя изнутри, а в лёгкости момента, предвещающего нечто необычное, долго желаемое и, в связи с этим, недосягаемое.       Но на деле Каз ничего не ответил.