Kaze Wo Atsumete

      В начале декабря выпал снег — первый за эту зиму.        Ран тогда шел с работы, до дома оставалось самую малость, и вдруг с неба посыпались крупными хлопьями белые снежинки. Зимы всегда были снежными, но снег всегда ждали после середины декабря. Подняв голову, он взглянул в небо, но не увидел его. Только черную бездну, из которой на землю медленно падал пух. Тьма подбиралась все ближе и ближе.        — Ран!        Крик пронзил насквозь, точно внезапно приложенный к шее лед. Моргнув, Ран оглянулся. Со стороны соседнего дома к нему спешила Леа. В руке она сжимала закрытый прозрачный зонт и легкий пакет с покупками. Она смешно перебирала ногами, пытаясь добраться до него как можно быстрее, и сверху донизу была покрыта пушистыми снежинками.        — Неожиданная встреча, да? — она рассмеялась, встала на цыпочки и с улыбкой взглянула ему в глаза.        Ран легко поцеловал ее в губы. На вкус они были как вишневая гигиеническая помадой и немного — дом.        — Не зря зонт взяла! — радостно сказала Леа.        — В магазин ходила? — он взглянул на пакет.        Леа, открыв зонтик, резко кивнула. Вся она была очень радостной и какой-то распаленной, словно внезапно узнала невероятную новость.        — Выиграла лотерею? — поинтересовался Ран и забрал зонт из ее рук.        Она прижалась к его левому боку и лишь потом удивленно округлила глаза.        — Чего?       — Ты странно радостная.        — Что странного в радости? — оскорбилась Леа, явно избегая темы разговора.        Ран поморщился и взглянул ей в лицо, словно желая найти на нем причину такой бурной радости.         — Да я не об этом.        — Так снег ведь!        — И все? — он прищурился.        — Пока — да.        Она загадочно улыбнулась. Рану стало тошно, он не стал отвечать на ее улыбку. Нехорошее предчувствие заворочалось на дне желудка, захотелось холодного пива, чтобы заглушить его.       — Я приготовила тэмпура. И сварила имбирь в соевом соусе, — сказала Леа после недолгого молчания. — Там еще есть франкфуртские сосиски. Поедим сегодня на славу.        — Прекрасно.        — Может, на выходных сходим к Риндо и Рамэё в гости? Я приготовлю его любимые моти.        В ответ Ран несколько раз кивнул.        — Будет славно.        — И тебе чего-нибудь… Во мне сейчас столько энергии. Не растерять бы ее к воскресенью, — Леа весело рассмеялась.        — Это да…       — Шла домой — и-и-и как повалит! Как знала, поэтому и взяла зонт. Хотела уже открыть, но вдруг тебя увидела. Стоишь, голову запрокинул, смотришь в небо так пристально… Аж жутко стало. Весь в черном, как Смерть.        Он рассеянно моргнул.        — Да, — выдохнула она с восторгом. — Снег — это хорошо. Без снега зима была бы очень тоскливой. А когда есть снег, то и настроение — тоже. Как только люди в Африке живут? Ни снега, ни елок, одна пустыня и жара. И в Бразилию я точно уже не хочу. Там снега тоже не бывает.        — Это да.       Его слова повисли в молчании и еще долго эхом отражались внутри. По пути больше никто не вымолвил ни слова. Дома Ран первым делом принял горячую ванну и лишь потом зашел на кухню. Еда была уже разложена на столе. Пахло, признаться, очень аппетитно, и он с удовольствием сел за стол. Леа, поставив перед ним тарелку, виновато потупилась.        — Мне нужно отойти.        Она схватила со столешницы пакет и поспешно скрылась в ванной комнате. Его «зачем» застыло в воздухе и гулко ударилось о пустоту. Пожав плечами: мол, не поймешь никак этих женщин, — Ран принялся за ужин. Леа явно старалась, когда готовила. Еда пробудила в нем силы, всколыхнула чуткий интерес к окружающему миру. Даже песня из радио показалась довольно неплохой, а стены кухни — по-своему уютными. Утолив первый голод, он взглянул в пустоту напротив и вдруг понял, что прошло уже достаточно много времени с тех пор, как Леа скрылась в ванной. Возможно, у нее начались месячные, но вряд ли с тампонами возились так долго — она никогда не тянула с этим. Медленно пережевывая, он прислушался. Радио рассеянно бормотало «Broken Heart» Марии Такеучи, ее мелодичный голос был едва слышен в кромешной тишине, скрипели окна и пожарная лестница, шумели соседи. Со стороны ванной комнаты не доносилось ни звука.        Ран совсем некстати вспомнил, что необоснованная радость была часто присуща решившимся на самоубийство людям. Эта мысль заставила его забыть о еде и подскочить на месте.        — Леа! — позвал Ран. — Леа, с тобой все хорошо?        Ответа не последовало. Добравшись до двери ванной, он попробовал постучать, но результат был таким же. Тогда он прислушался. С той стороны раздавался тихий, еле различимый плач.        — Леа?        Ручка поддалась — дверь оказалась незапертой. На кафеле не было ни крови, ни лезвий. Леа просто сидела в отдалении, на коврике возле ванной и тихо плакала, закрыв лицо ладонями. На звуки его шагов она не обернулась, только сжалась сильнее, словно боясь показать ему свое лицо. Вокруг лежали обрывки цветной упаковки. Наклонившись, Ран подцепил одну — тест на беременность. В ладони Леа сжимала несколько полосок.        Еле слышно выдохнув, он прислонился к стене и закрыл глаза. Ран почувствовал, что хочет сбежать. Это чувство накатило из какого-то далекого места, как гудящая волна, беззвучно пробежалось по всему телу и растворилось в солнечном сплетении. Волна ушла, полностью опустошив его. Ему показалось, что из него разом вынули все внутренности. Однако охватившая тело паника исчезла, с ней сами по себе пропали страх и отчаяние. Было смутно — в этот момент он его снова оглушало стуком собственного сердца. Тело наливалось свинцовой тяжестью.        — Они… положительные? — прохрипел Ран.        — Да. Четыре штуки… Все — положительные, — ее голос хоть и дрожал, но не был печальным. — И задержка… уже больше месяца нет месячных. Врачи говорили, что цикл собьется, поэтому… пока рано радоваться.       Она вдруг отняла от лица ладони и приложилась щекой о свои колени. Из ее глаз лились слезы, но взгляд был ясен и чист, как безоблачное небо после многодневных дождей. Ресницы отбрасывали на щеки мягкие, едва колеблющиеся тени, губы застыли в полуулыбке. В этой тесной комнате, пропахшей моющими средствами, существовало лишь одно прекрасное место.        — Тогда нужно ехать в больницу, — Ран, пересилив себя, осторожно присел на корточки и заглянул ей в лицо. — А тошнота была?        — Да, — голос Леа звучал как ласковое, далекое эхо прошлого. — Все так, как тогда, с Хаттори.        — И усталость?        — Да, — Леа снова кивнула.        — Тогда тебе не следует сидеть на холодном полу.       — Да. Только уберусь…        — Я сам, — Ран вытер ладонями ее щеки. Они были горячими и мокрыми. — Сейчас ты должна пойти в гостиную и лечь на футон. Завтра пойдем в больницу.        Леа посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. Из-за тяжелых век ее лицо казалось изможденным, но все еще бесконечно красивым. Как тусклый горный пейзаж — такая облачная, захватывающая дух красота. Чем пристальнее вглядываешься, тем больше она тебя пленит. И ты знаешь, что не сможешь объять и познать ее полностью, но все равно не можешь оторвать глаз.        — Какой-то ты оцепеневший, — очень тихо сказала Леа.        Он с трудом улыбнулся.        — Просто устал.        — Ты плохо врешь, Ран, — мотнув головой, Леа поднялась и взглянула на полоски так, будто видела их впервые. — Ладно. Устал так устал. Не будем об этом.        Она выкинула тесты в мусорку, вымыла руки и исчезла за дверью. Ран, прибрав беспорядок, вышел следом. На кухне тихо играла «Love Space». Палочки застыли в том положении, в котором он их оставил, стакан с пивом немного запотел, от еды перестал идти пар. Словно время потухло и оцепенело вместе с ним. Без каких-либо эмоций Ран доел порцию тэмпура, похрустел имбирным тофу, прикончил картофельный салат и запил все это холодным пивом. Есть больше не хотелось, аппетит и силы пропали без следа.        Ран зашел в гостиную. Леа лежала на футоне, под ее ухом пел песни маленький магнитофон. Он потрескивал, словно полено, охваченное языками пламени. В руках она держала подаренный им кокеши.        — Что слушаешь?        Присев на футон, Ран посмотрел в лицо Леа. Она снова плакала. Беззвучно, как школьница, получившая на уроке строгий выговор. Слезы крупными градинами стекали по носу и тонули в белой простыне. От них на ней собралось небольшое серое пятно.        — «Tonight».        — Почему плачешь? Ты не рада?        — Все хорошо, — она свернулась под одеялом и шмыгнула носом. В это мгновение Леа была удивительно похожа на обиженного зверька. — Просто немного страшно. Вдруг, мое тело не выдержит снова? Прошло только два месяца после выкидыша. Если я еще не успела восстановиться — тогда снова проходить через этот ад?        — Поэтому и нужно идти в больницу. Будет нужно — ляжешь туда. Попьешь витамины, успокоишься, тебе станет лучше. И ребенку — тоже.        — Если он есть, — Леа сжала магнитофон обеими ладонями.        — Если он есть, — кивнул Ран.        — А ты… хочешь?        — Конечно, я ведь говорил. Скоро купим квартиру, мой знакомый продает одну хорошую. Три комнаты, просторная ванная и кухня. Если хочешь, займусь этим уже завтра. Самое то для нас, правда же?        Рукой он начал поглаживать ее голову.        — Как мы и хотели. Когда ребенок вырастет, у него будет своя комната. Будем жить там. Устроишь все, как сама захочешь.        Леа с надеждой подняла на него покрасневшие глаза.       — Звучит здорово. И машина есть… ездить за покупками, в парк или к океану…       — Видишь, — Ран кивнул, но почему-то чувствовал себя лжецом. — Незачем плакать. Все будет хорошо — обещаю.        — Хорошо, — шмыгнув носом, она слабо улыбнулась.        Ран наклонился и поцеловал ее в губы. Они были солеными и теплыми, как морская вода. Было бы неудивительно, окажись оно так на самом деле: Леа порой напоминала ему русалку, разве что хвоста не хватало. А они, может быть, плакали совсем не слезами, а морской водой.        — Есть пойдешь? — спросил Ран, когда Леа немного успокоилась.        — Если я скажу «нет», ты ведь все равно потащишь меня на кухню?        — Да нет. Я поставлю перед тобой стол, принесу всю еду и включу «Касабланку».        — Было бы здорово, — сказала Леа и обезоруживающе улыбнулась. Противиться такой улыбке было невозможно.        Ран сделал все, что обещал: переставил к ней журнальный столик, разогрел и принес еду, включил фильм и затих рядом с ней. Силуэт Леа озаряло белое свечение, ее лицо от этого стало еще призрачнее, словно она была плодом его воображения, случайной мыслью, преломившимися лучами света. Иногда Ран не мог избавиться от ощущения, что Леа — всего лишь иллюзия. То ли обман чувств, то ли несбыточная мечта его сердца. Какая-то грань ее существа не давала ему покоя уже много лет: от волнения перехватывало дыхание, терялись мысли, сердце проваливалось. И чем пристальнее он всматривался в ее лицо, тем глубже становилось чувство потерянности. Иногда Леа замечала за ним такой взгляд.        — Как внимательно ты смотришь, — говорила она тогда, страшно смущаясь. — Неужели что-то к лицу прилипло?        — Нет, — Ран мотал головой и честно отвечал: — Просто хочу понять, что ты такое.        — А ты что, до сих пор не понял? — удивлялась она.        — Нет.        — Странный ты. Я — как я. Ничего особенного.        Она говорила, как думала: я — обычная. Леа в самом деле не видела в себе никаких выдающихся качеств и ужасно краснела, когда он вдруг ни с того ни с сего говорил ей что-то приятное. И ответа на это волнение в его груди она, конечно же, не могла дать. Его дала никто иная, как Нацумэ.        На следующий день подтвердилась беременность Леа. Ложиться в больницу ей не пришлось. Вместо этого им выдали рецепт с горой витаминов и посоветовали держать Леа в тепле и спокойствии. Откладывать переезд было бессмысленно: Ран, недолго думая, заплатил знакомому часть денег за новую квартиру. Остаток он пообещал погасить ежемесячными выплатами. На этом они пожали руки и разошлись — все остались довольны сделкой.        Переезд прошел быстро и легко. Старую квартиру они покидали с сожалением, однако мысли о новом этапе жизни вытеснили все тревоги. Леа быстро навела уют в новом доме, заполнила его пустоту своим присутствием и теплом. На свои тайно накопленные деньги она приобрела новый диван, кухонную утварь и кучу журналов для беременных. Ран помогал ей, но чувствовал себя так, будто наблюдал за всем со стороны. Чудилось, что между ним и окружающим миром образовалась невидимая стеклянная стена, которая размывала вид на происходящее. Не давало покоя чувство, что только одна Леа шагала вперед навстречу новой жизни, а он смотрел ей в спину и что-то беззвучно кричал, не в силах сдвинуться с места. Время от времени она оборачивалась к нему и улыбалась своей тоскливой, выцветшей улыбкой, которая уносила его куда-то в холодные туманные дали и покидала навеки.        В начале января, кое-как отпраздновав Рождество и Новый Год, они поехали закупаться новыми вещами. Рану на работе выдали щедрую премию, которую он отдал Леа. Она решила потратить деньги с умом: прихватив его с собой, села в новенькую «Тойоту» и поехала на новогоднюю распродажу. Деловито толкая перед собой тележку, она с увлечением рассматривала товары и изредка говорила ему что-то забавное. Ран в ответ только хмыкал. Леа то ли не замечала его отстраненности, то ли просто не обращала на нее внимания, не желая портить себе настроение. Весь месяц ее не покидала радость и энергичность: она много ела, пила витамины, тепло одевалась, часто гуляла на свежем воздухе, полностью отказалась от алкоголя и просила его реже курить. На этот раз ей хотелось в целости и сохранности выносить ребенка.       В тот момент, когда Леа, склонившись к вешалкам, тихо рассматривала одежду, Ран краем глаза заметил знакомую фигуру — ей оказалась Нацумэ. При виде ее в нем все напряглось. Он внимательно посмотрел на нее, но взгляда перехватить не смог: он не был направлен в его сторону. Пристальным, немигающим взглядом Нацумэ смотрела на Леа. Настороженно, но не злобно, словно оценивая ее опасность. Увлеченная Леа этот взгляд совсем не заметила. Безмятежно улыбаясь своими мыслям, она аккуратно перебирала одежду для грудничков и тихо мурлыкала под нос какую-то колыбельную — невинность, исходящая от нее, в какой-то степени была трогательной. Нацумэ так и не посмотрела на него. Через минуту она вздрогнула, будто вспомнив о чем-то важном, отвернулась и поспешно скрылась за рядами соседних полок.        Она подошла к нему неделей позже, на работе, когда он заваривал себе кофе в подсобке. Нацумэ встала рядом и без обиняков объявила:       — Я видела тебя с женой в «Токохоко» на выходных.        — И что? — внезапно разозлился Ран и посмотрел на нее с раздражением.        Нацумэ и ухом не повела.        — Твоя жена… очень красивая, — на ее губах застыла горькая полуулыбка. — Нет, правда. Мне теперь интересно: зачем ты полез ко мне, если у тебя есть такая женщина?        Она серьезно на него посмотрела.        — Зачем? — повторил эхом Ран и задумался. — Не знаю. Просил же: не спрашивай у меня этого.        — Ты рассказал ей? — спросила Нацумэ после небольшой паузы.        — Нет.        — Почему?        — Потому что она простит меня, — просто сказал Ран. — Это будет несправедливо.        — Простит? — Нацумэ сощурилась. — Простит измену?        — Да. Я знаю, она спросит: а ты любил ее, Ран? Я скажу «нет, даже толком не знаю, кто эта женщина». И она меня простит. Слишком просто, верно? — он кивнул, мысленно ответив на вопрос. — Поэтому я и не скажу ей ничего.        — Ты считаешь, что это не имеет значения?        — Ты меня не поняла, — Ран устало вздохнул. — Я жил и делил с ней жизнь больше десяти лет. Я люблю ее до сих пор больше, чем кого-либо, — тяжело вздохнув, он посмотрел в узкое окно напротив. Там мело так, что не было видно даже проводов на столбах. Весь мир, казалось, сейчас был в снегу. — Я не хочу быть прощенным ею. Это будет нечестно.        — Не хочешь быть прощенным… Это ты сам себя так наказываешь?        — Может быть.        Нацумэ посмотрела ему в лицо и тускло улыбнулась. Ее улыбка сейчас походила на улыбку Леа — бесконечно грустную и обреченную. От нее Рана затошнило.        — Давай не будем об этом.        — Я когда увидела ее, так и замерла, — сказала Нацумэ, сделав вид, что не слышала его. — У нее необычное лицо.        — Необычное?        — Перестань говорить так, будто не понимаешь, о чем я.        — Я понимаю, — Ран снова вздохнул. — Поэтому и спрашиваю.        Нацумэ примолкла и, подумав, где-то через минуту начала говорить, осторожно подбирая слова:       — Она как будто прикасается к чему-то внутри, понимаешь? К тому, что, казалось, уже давно умерло. Смотришь на нее и вдруг осознаешь: эта моя часть внутри меня не мертва, а просто спит… и ее возможно разбудить. Возможно.       Сказав это, она развернулась и ушла прочь.        Хлопнула дверь. Ран продолжил стоять перед электрическим чайником, разглядывая снежную завесу за окном. Слова, сказанные Нацумэ, отозвались в нем тусклыми оттенками прежних чувств, но еще были слишком слабы, чтобы достигнуть сердца.        Отмерев, он заварил растворимый кофе и вернулся в офис. Остаток рабочего дня прошел смутно: Ран никак не мог сосредоточиться на работе, то и дело отвлекаясь на мысли о Леа. Неясная дрожь, тронувшая солнечное сплетение далеких десять лет назад, до сих пор потряхивала его изнутри, не давала покоя. Ее взгляд, улыбка, тоска, пеленой застилающая глаза… Что-то в ней будоражило сердечное дно, притрагивалось к запрятанным в его иле чувствам, любовно оборачивало находку теплыми ладонями. Как и сказала Нацумэ: Леа будила в нем то, что казалось ему мертвым и безвозвратно утерянным. Будила в нем частичку самого себя. Но вот какую? — ответа на вопрос у него не было. Ран не знал ни себя, ни тем более Леа. Но даже не смотря на это он любил ее так, как никогда не любил. Жизнь, казалось, началась лишь в тот момент, когда его взгляд впервые зацепился за ее бесконечно прекрасную, далекую улыбку, похожую на первый снегопад.        Незаметно на мир опустились сумерки, они тихими шагами прокрались внутрь офиса. Жужжание компьютеров и щелканье клавиш постепенно потухало — завершался очередной тяжелый день. Ран, приведя рабочее время в порядок, откинулся на спинку кресла и прикрыл зудящие глаза. Ощущения в груди были расплывчатыми, чувства смешались в кашу и неприятно чавкали при каждом вздохе. Домой его не тянуло, поэтому, встав, он затесался в компанию трех коллег и направился вместе с ними в бар. По пути в телефонной будке он позвонил домой и сказал Леа, куда и с кем идет.        — Во сколько придешь? — ее голос показался Рану сонным и теплым, как кроватка младенца, в которой самому хотелось уснуть.        — Где-то в девять. Я постараюсь сильно не задерживаться.        — Ты такой милый, — хрипло рассмеялась Леа. — Греть еду к твоему приходу?        — А там что-то вкусное?        — Судак в грибном соусе, овощной салат и баклажаны, запеченные в сыре… еще немного имбирного тофу. Ну и сашими.       — Так много? — Ран удивился. — Что-то случилось? Риндо приходил?        — Нет, но Рамэё зашла. На пару приготовили и поели, а остатки решили отдать тебе.        — Вы такие милые.        Леа прыснула.        — Считай это капризом беременной женщины.       — Как скажешь.       — Отдыхай и не задерживайся. Люблю тебя.        — И я тебя.        Леа повесила трубку первая.       В баре было малолюдно. Ран, сев за стол, заказал стакан пива и краем уха слушал разговоры собравшихся мужчин. Отхлебывая из стаканов, они в один голос говорили о том, что не хотят возвращаться домой. Выслушивать крики усталой некрасивой жены, заниматься с надоедливыми детьми, уделять им время и силы, которых и так совсем нет, терпеть отказ от секса — все это обижало и злило их. Ран смотрел на них пустым взглядом и недоумевал: зачем они заводили семью, если не в состоянии нести ответственность за собственный выбор? Для чего им жена и дети? Или, может, они просто устали?        Подперев рукой подбородок, Ран начал медленно погружаться в топь воспоминаний. Их с Леа история была долгой и тернистой, но больше счастливой и полной простых человеческих радостей. Впервые он встретил ее в джаз-клубе. Играл Дюк Эллингтон, он неторопливо попивал пиво и высматривал свободную девушку, с которой можно было потанцевать. Леа тогда стояла в отделении, практически незаметная для глаза — темно-синее платье с оборками, в котором она выглядела как сладкий леденец на палочке, терялось среди ярко-красных блузок и пестрых рубахах парней. Первым, что он заприметил, были голые ноги в черных туфлях на небольшом каблуке. В дождь без чулок не выходила ни одна девушка, да и туфли они старались на танцы не надевать — боялись упасть. Ран понял, что это были очень длинные ноги очень странной девицы. Но стоило поднять глаза и увидеть еле живую улыбку и утомленный взгляд из-под черных ресниц, как мысли о красивых ногах мгновенно улетучились из головы.        Притягательность, исходящая от нее, была практически осязаема — совершенно иная, отличная от той, которую источали модели на обложках журналов или красавицы со средневековых гравюр. Красивая внешность и фигура, безусловно, нравились глазу, но сердце никак не тормошили. «Да, очень красивая», — говорил Ран всякий раз, когда кто-то показывал ему пальцем на проходящую мимо девушку или совал под нос журнал, но ни одну из них не помнил. С самого детства его окружали красивые люди — отец, мать, Риндо, одноклассницы, оттеснившие замухрышек в угол, родственники. Все они были хорошо сложены и лицами, и фигурами, но на этом все обычно и заканчивалось. Их красота укладывалась в несколько физических параметров, была объективной, как какой-то научный факт, сухой и скупой — его такое не привлекало.       С Леа все было иначе. Такую, как она, было сложно заметить. Вряд ли можно было назвать красивой в обычном понимании этого слова. Возможно, симпатичной, однако в зале были женщины гораздо привлекательнее. Все как на подбор. Смотри и разговаривай незатейливо столько, сколько нужно до прямой дорожки в постель. А она была из тех, кому не нужно быть красивым, чтобы обесцвечивать своим присутствием окружающих. Ей хватило всего лишь малого: сделать несколько движений, ответить на несколько реплик и поправить прическу, чтобы затмить собой всех. Ей хватило лишь одной улыбки, сколовшейся в глазах глухим, отчаянным, до болезненного прекрасным.         В утонченности движений и изнуренности взгляда — вот он, контраст, который магнитил взгляд, — сквозила соблазнительная ленца. Вуалью окутавшая загадочность влекла его. Все, что ее касалось — тихая печаль, тоска, обворожительность, надрыв, болезненность. Бесконечное ощущение потерянности и обреченности. Обретения и нужности. Совмещение несовместимого. Разрушающего. Совершенно неправильного.        В каждом движении — легкая заторможенность, превращавшаяся в чрезмерную резкость. Затем и вовсе выверенная изящность, похожая на искусство балетных па. Сначала этого и не поймешь, не оценишь, не выделишь среди всего остального. Мазнешь взглядом и забудешь, не почувствуешь ничего странного. Но это только однажды. Во второй раз взгляд уже задержишь и подумаешь что-то вскользь, а потом снова взглянешь, пытаясь понять, что не так. И вот, не успев толком понять, что произошло, ты уже в капкане ее необъяснимого магнтизма — и это не говоря о том, как она нагло шарила ладонями в недрах его души.       Весь ее облик был отчаянным надрывом. Спаянным воедино механизмом. Раскаленной добела болезненностью — и в контрасте из нее, как из разорванной аорты, тугими толчками била жизнь.        Спустя несколько минут упорных высматриваний Леа все-таки встретила его пламенный взгляд. Испуг и смущение, мелькнувшие на ее лице, тогда страшно смутили и обрадовали его. Уже после первого танца они, стоя у барной стойки, разговаривали как давние друзья. Весь остальной вечер и последующие дни Ран танцевал только с ней.        С тех пор чувства стали крепче, обрели смысл и силу. Любовь не смогла погасить и нищета, в которой приходилось жить из-за перекинутого на их головы долга его отца. Тогда впервые за четыре года совместной жизни Ран заикнулся о разводе. Выплата долга означала скромную, тяжелую жизнь, полную лишений, в которую не хотелось втягивать Леа. Отпустить ее в объятия другого, чтобы она стала счастливой, как бы ни было больно — и дело с концом. Однако Леа после его слов пришла в неописуемое бешенство. Извинения за свои слова пришлось вымаливать на коленях. То был первый на памяти Рана, когда она так долго и надрывно плакала. Причиной слез были не долг и вынужденные лишения — было бы намного легче, окажись оно так.        Его неготовность разделить свои беды с ней ранила ее прямиком в сердце. В ту дождливую ночь Ран, прижимая к груди с трудом уснувшую Леа, вдруг понял, что их любовь была различна. Она любила во имя них, а он — во имя ее. И своим «люблю» он делал ей больно, чем что-либо.        Долг с помощью Риндо получилось погасить за три года. Жизнь за эти годы практически не изменилась, только одежда покупалась реже, еда была не так изыскана, свет после восьми гас во всем доме, вода тратилась только по строгой необходимости. Но дух запустения все равно витал над их головами невысказанной скорбью: сукияки на выходных не казались чрезмерной роскошью, зато собственный ребенок — более чем. Леа, здоровая и сильная женщина, была в самом цвету и всем сердцем желала стать матерью. Вслух она об этом никогда не говорила, но ее мечтательные и нежно-горькие взгляды, обращенные в сторону мамаш с колясками и веселящихся на площадках детей, значили очень много. В такие моменты Ран всегда старался отвлекаться на что-то другое — иногда от разрывающих изнутри чувств было невозможно вздохнуть полной грудью. Самым страшным было то, что после таких взглядов Леа поворачивалась к нему с широкой улыбкой, в которой было невозможно угадать грусть или сожаление. Она всегда улыбалась ему так замечательно, что все плохие мысли вмиг куда-то улетучивались. Только на самом деле они опадали, как осенние листья с деревьев, и медленно гнили на дне души.        Остальное время текло незаметно. После экономной жизни вернуться в праздную было довольно сложно. Приняв решение скопить деньги на машину, они как бы начали жизнь с чистого листа. И вот спустя три года их наконец оглушила радостная новость: Леа была в положении. Прошло немного времени, и она потеряла ребенка. Но, чуть погодя, снова забеременела. Вспоминать все это было странно и больно: неужели история их любви в самом деле была настолько печальна? Тогда почему, сталкиваясь с такими лишениями, Леа продолжала ему улыбаться?        — Не хочу, — слова доносились до него как сквозь вату, — не хочу я домой. Никакой ласки, заботы… Жена усталая и нервная из-за месячных. Тоска одна…       Ран, встряхнув затекшую руку, пригубил стакан с пивом и снова задумался о Леа. Всегда свежая, опрятная, немного сонная, всем довольная, никогда не злая, встречала его после работы с прекрасной улыбкой и настроением. Она и злиться-то толком не умела: после ссоры отходила быстро и как ни в чем ни бывало ластилась к нему, словно кошка, выпрашивающая лакомство. То ли забывала об обиде, то ли не придавала ей большого значения. Свое раздражение или недовольство она никогда не показывала открыто, переживала их тихо, без лишней истерики, не срывалась на него. Ничего, что могло бы его разозлить или утомить, она не делала.        — Эй, Ран, — его пихнули в плечо. — А тебе кто нравится? Или не хочешь банальностей — говорить об идеале женщины?.. Давай лучше о том, кто не нравится?        Ран в смятении уставился на них. Он выпил четыре стакана сакэ с пивом, но не чувствовал себя пьяным. Напротив, мир будто начал чувствоваться острее и тоньше, он как бы пронизывал его насквозь. И ничего, кроме отвращения, Ран не ощущал.        — Нравится, — язык, словно превратившийся в мокрое бревно, еле ворочался. — Мне нравится моя жена… а вы мне не нравитесь…       Шатаясь, он поднялся со стула и схватил пиджак.        — Она красивая. Гораздо красивее ваших… И я пойду к ней… А вы сидите тут и дальше жалуйтесь, хотя ничем не лучше своих женщин… Кретины.       Махнув на них рукой, Ран натянул пиджак, пальто и вышел на улицу. Шел до до дома он как в бреду: желание увидеть Леа было непреодолимым, оно росло с каждой секундой. Задыхаясь, он влетел в подъезд, побежал вверх по лестницам, чувствуя, как жар разъедает кожу. Ему хотелось снова ощутить ту дрожь, увидеть в ее глазах облачную даль пейзажей, собрать пальцами тепло ее кожи, вдохнуть запах лимонной вербены. Желание было столь огромно, что начало выворачивать его изнутри.        Дома было тихо и аппетитно пахло едой. Словно из другого мира играла «Hello Dolly» Луи Армстронга. Стянув с себя ботинки и пальто, Ран зашел в гостиную. Задыхаясь от волнения, обвел глазами комнату и все-таки обнаружил ее. Леа спокойно дремала, лежа перед накрытым столом. На ней был большой белый свитер с вышитыми на нем оленями и черные брюки, ноги укутаны в толстые шерстяные носки. Одну ладонь она положила под щеку, как ребенок, и так же мирно посапывала. Подойдя, Ран присел перед ней на колени. Тело дрожало. Осторожно, едва касаясь, он заправил прядь распущенных волос за ее ухо. Дыхание Леа и ее присутствие были едва уловимыми, как колеблющийся огонек растаявшей свечки. Казалось, ее образ вот-вот растворится туманной дымкой и исчезнет без следа, явив ему гладь бесконечной дороги, уходящей за горизонт.