Kaze Wo Atsumete

      В феврале мир погрузился в снег.       Первым февральским утром Ран проснулся и посмотрел в окно. Куцых облаков больше не было. Небо от самого горизонта заволокли тяжелые плотные тучи, похожие на гонцов, несущих плохие вести. Каждый знал: чем гуще клубятся тучи, тем свирепее будет зима. Холода обещали быть страшными.       — Смотри, как уныло, — сказал он завозившейся Леа. — Как будто конец света.       — Странно, что только сейчас зима так разбушевалась, — она села на футоне и сонно моргнула. — Будет холодно.       Он взглянул на нее. Леа напоминала беззащитного ребенка — нежного, сонного и разморенного. Ран наклонился к ней и очень тихо поцеловал в шею. Она оказалась очень теплой, пахла сном, кондиционером для белья и лимонными леденцами, под губами еле ощутимо билась синяя венка. Отпускать домашнюю и заспанную Леа в объятия холода не хотелось.        — Тогда не ходи никуда. Посиди дома, свяжи мне шарф, — поцеловав ее в плечо, пробормотал Ран. — Не хочу, чтобы ты мерзла.        — Я тоже не хочу, но кто меня с работы отпустит?        — Когда планируешь увольняться?        — Думаю, доведу этот учебный год — и все. Хватило мне моей работы. Чужие дети, конечно, это хорошая практика. Но свои ведь гораздо лучше.        Леа с нежностью погладила свой живот. Он ничем не выделялся, был незаметным и мягким, будто из сладкого теста. Было странно осознавать, что в ее матке ютилась еще одна жизнь, не спешащая покидать свое теплое уютное жилище.        — И мне будет спокойнее, если ты будешь оставаться дома. Через месяц меня переводят в риелторскую компанию.        На ее лице промелькнуло удивление.        — Неужели?        — Да, — Ран слегка замялся. — Подсобил как-то знакомому с одним делом. А он открыл компанию и пригласил меня в качестве руководителя.        — Это точно будет прибыльно?       — Сейчас в Токио растут цены на недвижимость, — объяснил Ран. — Говорят, уже к восьмидесятым квартиры будут стоить как отдельный остров. Поэтому сейчас городские и местные без раздумий скупают дома в таких захолустьях, как это.       Леа немного помолчала, чтобы обдумать его слова. Но выглядела она печально, как выцветшая фотокарточка.        — Куда хочешь податься после? Ну, когда цены вырастут?         — Не знаю. Но я не пропаду — это точно.        — Ага.        Ее плечи были уныло опущены. Майка на ней обвисла вместе с ней. Леа всегда делалась прозрачнее и тоньше в мгновения грусти.        — Что-то случилось?        — А ты сам не понимаешь? — она пристально посмотрела ему в лицо.        — Не совсем, — вконец растерявшись, сказал Ран. — Ты не хочешь, чтобы я уходил с работы?        Леа покачала головой.        — Дело не в этом. Просто ты уже сам все обдумал и сам все решил. Хотя раньше всегда советовался со мной.        Ран моргнул.        — Такие решения нужно обговаривать вместе, — продолжала Леа, распаляясь. — Я беременна, и скоро совсем не смогу работать, понимаешь? Я буду полностью зависеть от тебя и твоего заработка. Мне не льстит такое положение, но все складывается так, как складывается. Поэтому давай впредь будем сначала советоваться друг с другом перед каким-нибудь решением. Так будет лучше для всех нас.        Леа заметила, что почти кричит, и замолкла, положив ладонь на живот.        — Прости, что не сказал, — тихо проговорил Ран после затянувшейся паузы. — Я не утаивал от тебя ничего. Просто не хотел беспокоить глупыми вещами. Тебе нужен покой.        — Ты не утаивал, а просто забывал, так и скажи. Ран, я столько лет живу с тобой. Думаешь, не чувствую, когда ты мне лжешь? Ни одно слово в твоем оправдании не было честным, ни одно.        Она посмотрела на него, и в глубине ее глаз читалась мольба. «Успокой меня, — кричали они, — скажи что-нибудь, чтобы я смогла тебе поверить». Стало тоскливо, ведь сказать ей было нечего: пусто, как в перевернутом вверх ногами ведре.       Ран, откинув одеяло, встал и молча вышел из комнаты. Он ничего не смог сказать — поэтому оставаться с ней в одной комнате было невмоготу. Леа видела его насквозь. Раньше это не доставляло неудобств, но сейчас было не по себе от этого странного ощущения. Словно в груди все перемалывалось, а он даже не мог пошевелить рукой или позвать на помощь, чтобы прекратить пытку.       С тяжелым вздохом он зашел в ванную, разделся и встал под душ. Холодная вода смыла остатки сна и освежила тело, но внутри оставался все тот же кавардак. Перевернутые вверх ногами чувства тыкались в бока, задевали легкие и царапались. Было трудно выносить это все. Ран не понимал, что творится вокруг и внутри него. Голова мыслила ясно только в моменты необходимости — это и спасало. Но все остальное время мысли разбредались, как заблудившиеся изгнанники пустыни.        Закрыв глаза, Ран прислушался к внутренним ощущениям. Так глубоко, насколько был способен — пусто. Либо же это была не пустота, а Тьма, прокравшаяся внутрь тихими шажками. В ней тонули чувства и эмоции, как в темно-зеленой трясине. Вязли с каждым днем сильнее — считай, исчезали навсегда, с концами. Только булькало после на поверхности: мол, не забывай, что здесь что-то было.       Неожиданное призрачное прикосновение к плечам не смогло отогнать грусти. Ран обернулся, чтобы перехватить теплые ладони Леа — но за спиной никого не оказалось. Моргнув, он взглянул на закрытую дверь и выключил воду. Со стороны комнат раздавались звуки возни. Значит, Леа правда к нему не заходила. Тихо капала вода из крана, отражаясь эхом от стен. Почудилось, конечно же — ведь ему хотелось, чтобы она сейчас была рядом с ним.       Закончив привычные утренние процедуры, Ран направился в спальню. Леа прошмыгнула мимо него в ванную комнату и заперла дверь на замок. Громкий щелчок будто говорил: «Не беспокой меня, хорошо? Мне нужно время остыть. Завтрак на столе, если что. Я немного обижена на тебя, знаешь ли!»        Послушать этот голос было бы разумно. Ран оделся в теплые брюки и темно-серый свитер, связанный Леа. Он пах ее шеей и улыбкой. В груди отсветило теплом. Спустя мгновение оно рассеялось в кончиках пальцев и немного кольнуло губы. Холода приближались все стремительнее и постепенно прокрадывались внутрь — Тьма была им самым лучшим соседом.        Когда Леа, одевшись, вошла в кухню, Ран спросил:       — Ты в теплом? На улице холодно.        На ней были шерстяные брюки и большой кашемировый свитер с горлом цвета — все густого медового цвета. Волосы она аккуратно заколола набок черной заколкой, что сразу сделало ее похожей на школьницу.        — Да. Снизу еще колготки и тонкий свитер, если что, — она скривилась и села за стол. — Не люблю носить колготки. Знаешь, как в них паршиво?        — Наверное, — Ран кивнул.        — А я все вспоминаю мальчика из начальной школы, — Леа, взявшись за палочки, прикусила губу. — Его мать была немного… странной. Зимой она ему под штаны надевала теплые девчачьи колготки. Такие бежевые. Под брюками, конечно же, незаметно, но в раздевалке перед физкультурой кто-то заприметил их на нем — и понеслось… Беднягу за это обзывали девчонкой. А я их терпеть не могла, одноклассников своих. Поэтому вступалась и тоже попадала под огонь. Но нас было двое, поэтому мы не унывали. Он почти каждый день приносил из дома конфеты и всегда угощал меня ими. Конфеты были невкусные и какие-то каменные, но я их ела — тогда он улыбался так, что у меня дух захватывало от восторга. С тех пор я возненавидела колготки и научилась улыбаться так же замечательно, как он.        Сказав это, Леа улыбнулась, но взгляд был направлен внутрь себя. Выражение ее лица стало потерянным, как унесенный ветром воздушный змей. Наверное, вспоминала того мальчика.        — Сам, кстати, ел эти конфеты за милую душу. Сейчас работает кондитером в пригороде Токио. Хорошая работа. Нужно бы навестить его как-нибудь и спросить, действительно ли он любил те конфеты. Они ведь были с комочками внутри, бр-р-р.        — Будет о чем поговорить.        Доев рисовую кашу, Ран отложил палочки и принялся за чай с онигири.        — Внутри тресковая икра. И еще красная рыба, — сказала Леа. — Я две штуки положила в бенто.        — А себе собрала?        — Конечно. Я еще и в столовой поем.        — Тебе нужно много еды. Не переусердствуй с хлебом, хорошо? — сказал Ран, зная предрасположенность Леа к мучному и выпечке. — Это вредно.        — Я только один и совсем маленький, — она клятвенно положила ладонь на грудь.        — Верю, — Ран слабо улыбнулся.        После завтрака они успели послушать пять минут записи концерта Листа, подремать на футоне и съесть пару домашних ирисок. Леа выглядела сонной и задумчивой, и больше ничего ему не говорила.        На работе не было ничего интересного. Ран выполнял обычные поручения, изредка кидая тоскливые взгляды в окно. Мир бесшумно погружался в снег, все вокруг цепенело и застывало. Должно быть, Леа сейчас одиноко, подумал он и вздохнул. Вспомнилась утренняя стычка. Ран сам понимал, что ему не стоило принимать такие важные решения в одиночку. Раньше они обговаривали серьезные изменения вместе, приходили к единому решению и никогда о нем не жалели. Он изменил это правило, а значит, изменился привычный ритм их жизни. Гармония, царившая между ними много лет, начала трескаться, как штукатурка на старой стене. Ран понимал, что причина была в нем, но ничего не мог с собой поделать. Внутри все перестало реагировать на внешний мир, будто находилось в спячке. Зима становилась свирепее.        После работы Ран медленно поплелся домой. Монотонность дней начала утомлять. Раньше они тоже не пестрили разнообразием, но усталость не чувствовалась особенно сильно. Лишь изредка бывали плохие дни, которые иногда выводили из равновесия. Тогда обычно он, собрав вещи, уезжал с Леа на несколько дней к источникам и отдыхал там. Ран немного подумал и решил, что это дельная мысль.        — Почему бы и нет? — медленно кивнула Леа, когда он, добравшись домой, рассказал ей о своих планах. — Мы давно там не отдыхали.        — Ты ведь не против, если Риндо и Рамэё поедут с нами?        — Конечно нет. Когда я была против их присутствия?        — Тогда нам придется быть тише ночью.        — Перестань, а? — отмахнулась она. — Мы с тобой не в старшей школе, чтобы ездить на источники ради секса.        — В нашем возрасте он, скорее, приятный бонус, — засмеялся Ран.        — Ты ужасен, — она скривилась. — Нам ведь не по пятьдесят.       — И за стенкой будет Риндо.        Она закатила глаза.        — Ну-ну.        Весь вечер Леа провела за заданиями для учеников, и ни разу не повернула головы в его сторону. Изредка она вставала размяться, сходить в туалет и перекусить чем-нибудь. Все делала без него, молча, не проронив ни слова. Сначала это было незаметно, но позже Ран уловил непривычную тишину, окутавшую их дом. Радио или проигрыватель обычно включала Леа, поэтому в доме с семи до одиннадцати всегда играли самые разные песни: от Битлз до Каору Судо. Сегодня они молчаливым хламом громоздились на полке — бесполезные и раздражающе пустые, как вскрытая консервная банка. Без музыки любое радио было бесполезной грудой металла.        Отложив от себя бумаги, Ран устало вздохнул и закрыл глаза. Все было хуже, чем ему казалось. До сегодняшнего дня он пестовал мысль, что его душевное недомогание было не так заметно для окружающих. Но Леа всегда все замечала. Обычно она просто отмалчивалась, давая ему время на самоизлечение, но если оно не помогало, осторожно пыталась узнать причину его состояния. Терапия разговора с ней на самом деле очень сильно успокаивала истощенные нервы. После они меняли обстановку, занимались сексом под «Plastic Heart», пили пиво и беззаботно болтали о жизни — тогда жизнь снова становилась замечательной.        Сейчас разговор пришелся бы кстати. Однако Ран внутри себя понимал, что время для него еще не настало. Наказанием за выжидание было жестоким: он отдалялся, Леа становилась прозрачнее и тоньше, все более недосягаемой для него. Секса не было, как и других привычных нежностей, которыми она при хорошем расположении духа любила его осыпать. Молчание, обрывчатые разговоры и тяжелые, по-настоящему утомленные взгляды давили на сердце и совесть. Чем больше проходило дней, чем невыносимее становилось. Желание выпалить ей все на одном дыхании теснило, но Ран ему не поддавался: он знал, что прошло слишком мало времени со дня его измены. По сравнению с их годами брака — и вовсе как одно мгновение.        Ран знал, что получит прощение сразу. Это, на самом деле, хорошая наука: прощать и быть прощенным. Однако в этот раз он не хотел, чтобы оно доставалось ему так просто.        Вывело его из мыслей то, что Леа вдруг решила подать голос:       — Ран?       — Да?        — Я ведь беременна. Мне нельзя будет купаться в воде.        Только сейчас ему вспомнились правила посещения онсена: беременным купание было категорически запрещено. В некоторых заведениях не пускали даже в номера гостиниц, чтобы не гость не смог поставить их в сомнительное положение перед другими посетителями. В этом не было ничего удивительного: горячая окисленная вода была противопоказана беременным, особенно тем, кто находился в «зоне риска». Леа, видимо, знала об этом с самого начала, но молчала — наделась, что сам вспомнит.        Ран взглянул на нее и невольно вздрогнул. Она смотрела на него в упор. Взгляд ее был не таким, как обычно — монотонным, неглубоким. Плоским, без объема, будто нарисованным на листе бумаги блеклым карандашом.        — Прости… Я забыл об этом.        — Да, — кивнула Леа. — Забыл. Как и то, что у меня сегодня были дополнительные. Ты не пришел проводить меня, хотя я тебя вчера просила об этом.        Ран молчал, глядя ей в лицо.       — Ты не подумай, я понимаю:  может, ты устал, тебе все осточертело, стало тошно от своей же работы. Это нормально, понимаешь? — уставать, забывать о чем-нибудь, проклинать неудачи и их причины. Но ты совсем ничего мне не говоришь об этом. Ни о важном, ни о себе — так, будто не хочешь со мной ничем делиться. Будто я тебе стала чужой.        В глазах Леа вскипали слезы. Голос трескался, как ваза. Она вцепилась в дзабутон пальцами, глубоко вздохнула и снова посмотрела на него.        — На днях ты отказался от секса со мной. Я думала тебя распалить, но у тебя все равно не встал. Я могла бы сказать, что дело в том, что ты заработался, но ведь это неправда, верно? Может, дело не в твоих трудностях, а во мне? Тебе противно спать со мной из-за выкидыша? Или моя беременность не дает тебе покоя? Что, если ты и ребенка на самом деле не хочешь? — она горько вздохнула. — Прошло уже два месяца, Ран. Два месяца я живу с незнакомцем, понимаешь? Ложимся в постель вдвоем, засыпаем по отдельности, каждый сам по себе. Я совсем не узнаю тебя. Что с тобой происходит?        Едва сказав это, она со всхлипом закрыла глаза обеими ладонями. Плакала она тихо, едва заметно — ее выдавали лишь мелко трясущиеся плечи. Ран почувствовал страшную усталость. Снова захотелось тут же, прямо здесь и прямо сейчас рассказать ей обо всем. Чтобы облегчить душу, очиститься от скверны. Так и сказать: «Знаешь, Леа, на следующий день после твоего выкидыша я тебе изменил. С женщиной, которую совсем не знал. Переспал с ней — и отпустило. Вот какой я на самом деле и вот что не дает мне покоя!»       Но он молчал. Внутри уже давно жило два человека. Первый был прежним — любящим и преданным мужем, хорошим работником, надежной опорой. Второй бродил где-то в отдалении и чувствовал необъяснимую пустоту, видел и чувствовал страдания, но не мог пошевелить и пальцем, чтобы их прервать. Сейчас Ран был вторым своим проявлением: сидел, не шелохнувшись, и молча смотрел на Леа пустым взглядом. Где-то в висках постукивала мысль о том, что ее нужно не медля утешить, но тело налилось свинцом и не могло повиноваться этому призрачному зову.        Все было, как в ту бесконечную дождливую ночь. Леа плакала, а он слушал ее и ничего не делал. Внутренности охватило необъяснимое чувство: оно одновременно потрошило и воспламеняло кровь. Это было странно. Тело все сильнее цепенело, в ушах стоял противный звон. И сквозь него, как через вату, доносились слабые звуки ее плача.        Через некоторое время Леа, вытерев лицо ладонями, повернулась к нему и тихо произнесла:       — Уходи.        Ран тупо моргнул, смотря на нее.        — Уходи! — ее голос стал громче. — Мне плевать, куда — выметайся из этого дома, пока не придешь в себя! Я не могу тебя видеть.        Она дрожала. Кивнув, Ран встал и с беспокойством посмотрел на ее живот. Увидев, куда направлен его взгляд, Леа тут же обняла свои плечи руками.        — Уходи. С ребенком ничего не случится.        — Если ты будешь волноваться…       — Ты два месяца не думал о том, волнуюсь я или нет. Один день ничего не изменит. Уходи и возвращайся тогда, когда выветришь всю дурь из головы, — повторила она. — Быстрее.        Делать было нечего. Ран, одевшись, вышел из квартиры. За спиной тут же щелкнул дверной замок. «Не приходи, пока не приведешь голову в порядок», — грозно сказал он. Это было справедливо. Перепроверив бумажник, Ран спустился вниз по скользкой лестнице и закурил. Воздух потрескивал холодом и обгладывал кожу — пальцы задубели мгновенно. Оставаться на улице было неразумно: он только замерзнет и заболеет, доставив Леа кучу неприятностей. В бар идти не хотелось, кафе в это время были закрыты. Оставался один выход: квартира Риндо. Рамэё не любила холода, и сугробы не подружились бы с ее ногами — значит, они оба могли оказаться дома и впустить его.        Стараясь не думать о Леа, Ран зашагал вперед. Под ботинками скрипел снег, небо было настолько чистым и звездным, что резало глаз. Словно Млечный путь выпотрошили, и все его сияние блестками рассыпалось по небосводу. Такое зрелище захватывало дух, но Ран лишь выдохнул дым изо рта и зашагал дальше. В комбини возле дома Риндо он купил сигареты, связку пива и две бутылки дешевого сакэ, чтобы не получить от ворот поворот: Ран знал, что брат на него сильно разозлится. Такая реакция, конечно же, была относительно порядочна: а как еще реагировать на то, что муж довел свою беременную жену до слез и в прибавок ушел из дома, оставив ее в одиночестве? Да, можно было остаться, встать на колени и умолять о прощении, но Ран знал: ее это не возьмет. Бывают моменты, когда лучше всего будет сделать все так, как говорит тебе человек — и все.       Дверь ему открыла Рамэё.        — Ран? — удивилась она. — Ты один?        — Да. Здравствуй. Риндо дома?        — Конечно. Проходи.        Рамэё, впустив его в квартиру, еще раз взглянула на площадку, будто проверяя, не затерялась ли там ненароком Леа.        — А где Леа?        — Дома. Отдыхает.        — А-а-а…       Риндо встретил его с таким же вопросом:        — Леа не с тобой?        — Нет, — садясь на дзабутон, сказал Ран. — Дома.        — Почему?        — Долгая история.       Он открыл банку пива и вздохнул. В комнате было тепло, тоже играло радио. Казалось, в их доме его никогда никто не выключал: Риндо и Рамэё музыку боготворили. Громоздящиеся на полках CD-диски и пластинки в изящных обертках были скромным тому подтверждением. Леа часто заглядывалась на их коллекцию и обиженно дулась, когда понимала, что она гораздо больше их собрания. В целом, комната была уютной и просторной, живой.        Рамэё принесла с кухни два стакана. Сама от пива и сакэ отказалась. Сославшись на недоделанные домашние дела, она скрылась в соседней комнате. На самом деле поняла, что Ран пришел не к ним, а к Риндо, и не стала мешать их разговору. Что ни говори, Рамэё всегда была очень чутка к чувствам окружающих — но не к своим собственным. Риндо, проводив ее взглядом, посмотрел Рану в лицо.        — Ну и что стряслось?       Вылив пиво из банки в стакан, Ран сказал, как есть:       — Мы поругались.        — И что?        — И все.        — Ты оставил ее одну дома? Беременную, после ссоры? — медленно проговорил Риндо.        — Она сама захотела, чтобы я ушел. Так и сказала: уйди, не могу тебя видеть. Ну я и ушел.        — Сказала просто уйти?        — Ага.        Риндо поднялся и исчез в коридоре. Он позвонил Леа и сказал ей, что Ран сейчас у них. Спросил про самочувствие, обозвал Рана глупцом и пообещал привести его в чувство. Голос Риндо звучал ласково и тепло, успокаивающе — хочешь или нет, сам начнешь улыбаться. Как раз то, что необходимо Леа. Улыбка другого человека может не только ранить, но и обрадовать. По завязавшемуся между ними разговору было ясно, что она немного успокоилась. Спустя некоторое время Риндо пожелал ей спокойной ночи и повесил трубку. Ран, вздохнув, глотнул еще пива.        — Я предупредил, что ты у меня.        — Спасибо, — Ран с благодарностью кивнул.        — У нее был расстроенный голос. Она плакала, да?        — Да.        — Разве так можно? — укорил его Риндо. — У нее уже был выкидыш. Хочешь, чтобы все повторилось?        Ран отхлебнул еще пива.        — Ее здоровые нервы — это здоровый ребенок. А наоборот…       — Знаю, — устало ответил он. — Я знаю, Риндо.         Риндо притих и тоже открыл банку. Понял без слов, что ссора была не обычной размолвкой. Ран был благодарен ему за молчание и понимание, хоть и видел, что Риндо злился. А кто бы не злился? — подумал он, теребя в пальцах зажигалку. — Я и сам зол на себя самого.        — Знаешь, я хочу джаз-клуб открыть, — сказал Риндо через некоторое время. — Тот старый уже совсем никуда не годится — одно старичье приходит. Нужен новый, для молодых… Что скажешь?        — Неплохая идея — для того, у кого есть деньги.        Риндо рассмеялся.        — Другого ответа от тебя я не ждал.        — Потому что правда, — Ран принялся за сакэ. Вылил прямо в стакан, ведь рюмок Рамэё не принесла. — Или я неверно говорю?        — Все верно. Но деньги — это вопрос времени. Нет ничего невозможного.        — У тебя и Рамэё наверняка уже есть план?        Риндо расплылся в улыбке.        — И это ты знаешь. Есть: я коплю половину суммы, вторую добавляет она.        — Как это — добавляет?        — Она ведь единственная дочь в семье. Год назад у нее отец умер, все наследство перешло к ней. Денег достаточно, чтобы сразу открыть заведение, но я так не хочу. Нечестно.        — Это да, — одобрил Ран.        — Поэтому буду копить — потихоньку накоплю нужную сумму, и откроем свой клуб. Будем ходить туда впятером — я, ты, Рамэё, Леа и ваш ребенок.        Риндо тяжело вздохнул. Напускная радость медленно сошла с него, словно дешевая краска.       — Так что у вас с ней случилось? На самом деле?