Kaze Wo Atsumete

Последняя ночь — последний шанс Когда закончится последняя песня, Я обниму тебя первым, но Музыка не стихает

***

      Ран раздумчиво посмотрел в бледно-серый потолок. Следа младенческой ступни там не оказалось, что не могло не радовать. Невольно вспомнился тот серый день — день, замызганный липкой грязью одиночества, когда постель не грело теплое, будто бы пудинговое тело Леа. Он казался далеким и желанным, как дневной сон, рассеянный чьим-то назойливым криком.       Тогда он жил словно в другой жизни, в которой все было хорошо — даже в моменты, когда все было хуже некуда. Леа никогда не давала унывать, он не позволял ей грустить. Раньше они хорошо справлялись вместе, а сейчас были порознь, словно разведенные супруги, связанные общим ребенком и совместным прошлым.       А ведь так и может случиться, — подумал он вдруг. — Она может меня не простить.       От этой мысли на душе стало так гадко, что на языке почувствовалась желчь. Он снова приложился к стакану. Водка обожгла желудок, и через какую-то минуту разум начал понемногу хмелеть. Оно и на руку — будет легче сознаться в содеянном.       — Долго молчать будешь? — не стерпел Риндо. — Раз пришел, значит, хотел что-то рассказать. Выкладывай.       Ран хмыкнул, растягивая слова и время:       — Я пришел, потому что больше некуда было идти.       — Врешь ведь.       — Вру, — Ран, поняв, что брат теряет терпение, кивнул и выдавил сипло, с неохотой: — У нас все плохо, потому что я изменил ей.       Секунда тишины показалась оглушительной. Он впервые произносил эти слова вслух — и они показались ему ужасными настолько, что впору задохнуться и упасть навзничь, расплескав мозги по доскам. По телу прошла не то нервная дрожь, не то судорога, не то рвотный позыв; да что угодно, но главное — это было не облегчение от того, что такие глупые и смертоносные слова слетели с его губ, зацелованных Леа до полусмерти.       — Прекращай шутить.       В ровном голосе Риндо послышалось недоумение. Улыбка на его лице была кривоватой, будто перевернутой вверх ногами. Ран вернул ему точно такую же.       — Скажи, как есть, — Риндо помрачнел сильнее.       — Как есть — так и говорю: я изменил Леа, — дрожь тела с каждым словом становилась все сильнее, будто хотела снять с него кожу. — На следующий день после… после смерти Хаттори.       Ран поднял глаза и тут же отпустил их. Брат смотрел на него с холодным, как лезвие, презрением.       — Почему? — его голос оставался спокойным, но Ран не обманывался: он слишком хорошо знал нрав Риндо, такой отличный от собственного, что без труда мог сказать — в конце концов он не выдержит и набросится на него с кулаками. — Ты хочешь ее оставить или что?       Снова вопрос завис над его головой, как свирепая темная снежная туча, появившаяся из-за горизонта. Ран чувствовал дыхания Зимы и Тьмы, уже слившихся в нем воедино, и молча смотрел перед собой. Он бессмысленно оттягивал момент признания — в глубине души он знал, почему поступил так, как поступил. Но казалось, что когда из него вылетит это признание, мир точно полетит к чертям.       Леа ведь говорила: зима пришла — и как будто Конец Света вместе с ней.       Риндо нервно прикурил. Его движения были резкими и дергаными — он явно злился и не думал этого скрывать.       — Ты ведь шутишь? — не дождавшись ответа, Риндо кивнул, будто соглашаясь с самим собой. — Если даже изменил, но ведь не на следующий же день? Ты не мог.       Скрытая, практически детская растерянность Риндо ударила под дых. Так, словно бил его не стыд, а стальная кувалда. Ран, поморщившись, попытался перехватить бегающий взгляд брата. Сделать этого не удалось; он не хотел сейчас смотреть на него. Понять его было несложно: Леа для Риндо была практически такой же любимой и важной, как мать. Он часто говорил, что ему повезло иметь такую старшую сестру — милую, красивую они-сан, которая катала с ним шары, слушала пластинки и носила красивые длинные платья, которые ей невероятно шли. Леа, едва заслышав эту песню, начинала краснеть и просила Риндо больше не говорить таких слов; в конце концов, она оставалась обычным человеком и до смерти боялась, что когда-нибудь разочарует их.       Ран недобро усмехнулся: в итоге разочаровываться брату пришлось только в нем одном.       — Помнишь, какую жизнь мы раньше хотели? — спросил он спустя какое-то время и взялся за сигарету. Риндо, молча мотнув головой, дал ему прикурить от спички. Он все еще убегал от его взгляда. — Ну, после школы? Ты мечтал стать владельцем джаз-клуба, а я — заняться строительным бизнесом… Ничего у нас с тобой не получилось, правда?       Риндо мрачно посмотрел ему в грудь. Казалось, что он вот-вот набросится на него и вырвет изо рта язык. Или выдавит глаза. Это будоражило даже больше, чем злило. Ран же, распаленный алкоголеми болезненными воспоминаниями, пошел на поводу этого ощущения и продолжил со мстительным злорадством:       — Но я был неудачником, правда же? Копил, ночевал на работе, читал книги, хотел стать «настоящим человеком», — он презрительно выплюнул любимую фразу их отца — Риндо поморщился, но отвечать не стал. — Думал, что все идет лучше некуда. Это было глупо. Этот чертов город как спираль — никак из него не выберешься, как бы ни пытайся. Но я все равно хотел. А потом встретил Леа — и все. Ты не знаешь… или, может, и знаешь, как она дорога мне. Она не видела во мне неудачника даже тогда, когда я чего-то не понимал. Леа — рядом, всегда такая добрая и понимающая… Иногда меня даже тошнило от самого себя. Красивая, смышленая, не верит в революцию — вот он, идеал любого мужика. И в постели такая классная. Веселая, чувство юмора есть, но иногда бывает тако-о-ой…       Ран помахал рукой возле шеи, как бы показывая то, чего не мог сказать вслух. Он не чувствовал свой рассудок — только горчащую в сердце правду, которую он столько лет носил в себе, вынашивая и подкармливая ненавистью. Она бурлила и выплескивалась из потемок сознания, как горячая кровь из разорванной артерии — никого не было рядом, чтобы затянуть рану и спасти его от гибели.       — Давай ты не будешь рассказывать мне о вашей постельной жизни, — попросил Риндо.       — Это тут не при чем, — однако Ран согласно закивал. — Ты и сам понимаешь, что я ничтожество. Я скопил деньги, купил машину, нашел в Токио квартиру, новый муж матери обещал дать работу, Леа была не против переезда… Но даже так я оставался жалким подобием того, кем хотел стать.       — Это Леа тебе так сказала?       Ран помрачнел сильнее.       — Она никогда бы так не сказала. Я был бы даже рад, скажи она так. «Ты — жалкий неудачник». А я бы сказал: «Вот и катись к черту, поганая сука». Так мне было бы легче разозлиться и бросить ее. Заодно и обвинить во всех своих проблемах.       — Но ведь...       — Она оставалась со мной, даже когда я был по уши в дерьме, — прервал Ран, повышая голос. — Я никогда не рассказывал тебе об этом, черт возьми. Ты не знаешь: я же продал нашу машину, переехал с ней в квартиру ее матери, чтобы не платить дорогую аренду за наш дом. Наш дом. А потом отдал все свои накопленные на Токио деньги, чтобы погасить долг отца. Но этих денег не хватило даже на пятнадцать процентов. Так убого — а она все равно рядом, улыбается так, будто ей ничего не нужно, кроме меня.       Риндо задергал уголком левым губы — так он делал каждый раз, когда ему становилось стыдно или грустно. Выражение злости на его лице смениласб тихой, изможденной печалью.       — Я знаю..Ей никогда не было что-то нужно от тебя… кроме тебя самого. В этом ведь и смысл.       — Ее любви — может быть. Но не нашей. Наша любовь разве значила то, что она будет проебет свою жизнь из-за моего долга?       — Он был отцовским. И ты на ее месте сделал бы то же самое. Ты бы помог ей.       — Как-то я пришел домой после работы, — словно со сне, продолжал говорить Ран. Он чувствовал, что с каждый выходящим наружу словом дышать становилось тяжелее. — А там меня ждала Леа. Такая, мать ее, радостная. Она купила мне новую куртку на свою зарплату, хотя хотела себе что-то, не помню уже, что.       Ран едва вздохнул, чувствуя, как захлебывается в вязкой Тьме. Страшная, почти что первобытная ненависть на секунду поглотила все его естество, и выплюнула на берег страшных холодов Зимы.       — Я смотрел на приготовленную еду и понимал, что она достается мне благодаря ей. Я дожил до того, что моя женщина содержала меня. Хотя должно быть наоборот. Но дело не в этом, — мотнув головой, он наконец смог перехватить взгляд Риндо. — Я хотел, чтобы все было по-другому… Ты ведь знаешь, да? Ты ведь понимаешь меня. Нищета… она убивает. Что бы ты не говорил о любви и том, что она все поборет, это неважно. Я приходил каждый день домой и видел, как она ест заварной рамен, потому что копила деньги на новогодние праздники. Мне всегда хотелось, чтобы у нее было все, но в итоге я не мог дать ей даже то немногое, что у нее было раньше.       Мысли Рана немного отлетели — туда, в их новую квартиру, которую они купили для самих себя и этого теплого сгустка в ее теплой утробе. Он представил, как желтоватый полумрак гостиной очерчивал тонкий, полупризрачный силуэт Леа. Она наверняка сидела под котацу и, грея ладони о чашку с горячим шоколадом, тоскливо смотрела в окно — думая о снеге и о нем. На фоне играла легкая мелодия Исиды Аюми, трещал телевизор с «Расёмоном». Она смотрела, как медленно падал снег и как чернела широкой пастью темнота, в которой он исчез. Потом, почувствовав сонливость, она откинулась бы назад и медленно погрузилась в темноту собственных снов.       — Это ведь все оттуда? — спросил Риндо, сгоняя оцепенение. — То, что с вами сейчас?       — Нет… Да… Я не знаю, — очнувшись от мыслей, Ран рассеянно потряс кистью. Пепел от сигареты кучкой осел в пепельницу. — Я не выношу этого всего, понимаешь? Иногда перед глазами пелена, когда вижу ее. Так тяжело ощущать собственное бессилие. Я не сделал для нее ничего. За все эти десять лет я не смог осчастливить ее.       — Но она счастлива. Это же видно.       — Тебе так кажется.       — Говори про себя, Ран, — раздраженный голос Риндо хлестнул по хребту. — Это ты не был счастлив из-за того, что не мог дать ей того, чего она, по твоему, заслуживала. Я это отлично понимаю. Но не трогай Леа и ее чувства. Не говори так, будто чувствовал за нее. Она была счастлива. Не суди о ней по своим меркам.       Устало вздохнув, Ран начал:       — Ты не понимаешь…       — Понимаю, что ты не понимаешь ее, — прервал брат. — Леа может быть достаточно тебя одного, чтобы быть счастливой. И тебе ее — тоже. Не выдумывай за нее.       — Ну а ты? — Ран неожиданно взорвался. — Разве тебе бы не хотелось, чтобы у Рамэё было все?       — У нее и было все — но она была несчастна, потому что меня не было рядом.       — И теперь, когда есть, прямо все у нее стало прекрасно?       — Да.       Это рубленое, скупое слово подействовало как оплеуха. Ран тут же сник, почувствовав страшную усталость, будто несколько дней непрерывно нес на спине тяжелые мешки или, может быть, свою подстреленную совесть. Темнота, темнота... Свет брезжил только в глазах Леа и далеких пейзажах, которые он видел в них.       — Ты не жил с ней в нищете. Леа тоже человек. Она хотела другого.       — Леа не придавала таким жалким вещам значение…       — Она плакала, когда видела детей.       Риндо, скривив губы, умолк, словно говоря: «ну уж не знаю». Однако тень, мелькнувшая в его глазах, дала Рану понять, что брат будет прислушиваться к нему без прежнего гнева.       — Леа однажды увидела одного мальчика в одном подгузнике и ободранной футболке, который гулял у себя во дворе, — путано вспоминал Ран. — Босого, на руке у него был огромный ожог. Ему было где-то около двух. Он был очень славный, и Леа купила ему леденец и огромную машинку. Но когда мы пришли домой, она рухнула на пол и плакала так долго, что мне пришлось травить ее пустырником. Она сказала: «Знаешь, Ран, это так нечестно». Слезы ее истощили и она уснула. А я не мог. Думал о ее словах — наверное, тогда я почувствовал это в первый раз. Знал ведь, что виноват только я один.       — Почувствовал — что? — насторожился Риндо.       — Вообще, я сначала не мог понять, что это такое, — честно признался он. — Но потом начал догадываться. Темная, страшная тварь, вот здесь, прямо под глотой, — он побил горло ребром ладони и махнул ею куда-то в сторону. — Она съедала все. Становилось так странно — будто меня поставили на замедленный режим, а мир двигался в ускоренном. Меня самого клинило. Леа замечала это, но никак не могла взять в толк, что со мной. Жутко на самом деле, но я пытался не придавать этому большое значение. И она всегда мне с этим помогала.       Рану внезапно стало тошно от всего этого — от пива, от зимы, от Риндо, от призрака Нацумэ, от того, что он здесь, а Леа там — в одиночестве, без него, беспомощная и заплаканная, будто стекло, покрытое тонкими трещинами.       — Это нормально, что я хочу для нее самого лучшего, — уже не так уверенно пробормотал Ран. — И я не хочу думать, что ей достаточно одного меня. Это ведь тоже… нечестно.       — Боишься почувствовать себя несправедливо прощенным, — с необычной для него проницательностью сказал Риндо.       — Боюсь, — сказал Ран и внимательно посмотрел брату в глаза. — А ты прямо как она. Даже разговариваете одинаково.       — Леа мне как сестра, — пожав плечами, Риндо отодвинул от себя стакан и отвел взгляд. — И сейчас… ты понимаешь, что я не могу быть на твоей стороне.       — Конечно. Я понимаю.       — Вот именно. Ты это понимаешь.       Они немного помолчали. Ран чувствовал себя выпотрошенным, и это приносило ему облегчение. В последние дни он был как бревно, разбухшее от влаги, брошенное гнить куда-то в болотистую землю. Сейчас мнимый контроль понемногу возвышался к нему: видимо, поговорить с кем-нибудь нужно было давно. Где-то в темени свербила мысль о том, что этим «кем-нибудь» должна была быть Леа. Но разве он смеет? Лишь бы она не погасила свет. Лишь бы...       Чуть помявшись, Ран снова заговорил.       — И все-таки… Тогда она прямо как ты мне и сказала: «Ты не жалок, Ран. У меня есть все, чего я хочу». И тогда я ответил: «Прости, что я не могу принять того, что ты такая, какая есть. Того, что ты сильнее меня», — он протяжно вздохнул. — Тогда Леа впервые накричала на меня. Сказала, что моя любовь ее убьет, потому что она касается только ее, а не нас обоих.       — И она оказалась права, — Риндо рассеянно посмотрел на дотлевшую сигарету и взглянул на Рана так, будто наконец узнал в нем своего старшего брата.       — Знаю. Я знаю, — мысли начали скакать и обрываться из-за выпитого алкоголя. Ран тряхнул головой, как вымокший под дождем пес. — Просто… мне слишком тяжело. Когда я узнал, что Хаттори умер… и увидел ее, то часть меня словно умерла. Х-х-а… Леа так тоже сказала: «Часть меня умерла в ту ночь, Ран». Она ненавидела меня. Ненавидела…       — Неправда, — резко прервал Риндо.       — Нет, это правда, — он упрямо мотнул головой. — Леа как-то рассказала, что до меня у нее был один… Она была с ним еще со средней школы. Любила его как умалишенная, но все-таки бросила и ушла ко мне. Он уехал в Токио и много лет от него не было никаких вестей. Той осенью он покончил с собой — Леа прислали открытку, и она, конечно же, пошла на похороны. Говорит, что после них вспоминала его, меня, всю свою жизнь — и возненавидела все это. Но ей хватило сил эту ненависть отпустить. Леа добрая. Поэтому и отпустила быстро. Мне так легко это не далось. Живешь, уверенный, что скоро у тебя появится ребенок, наконец видишь жену счастливой после всего… а потом это все летит к черту. Это ведь моя вина. Если бы она забеременела раньше, то смогла бы перенести болезнь. Но раньше мы не могли, ведь... У меня просто не было денег.       Он прикрыл лицо ладонью, стыдясь самого себя прошлого — прошлого и нынешнего, — и протяжно, обреченно вздохнул. То ли не хотел видеть в глазах Риндо жалость, то ли не хотел показывать свое лицо, то ли все вместе. Но миг сострадания упорхнул так, словно его и не было; Риндо сдержанно, спросил:       — Это все из-за этого?.. Ты не можешь простить себе это?       — А из-за чего еще? Я ненавидел себя за то, что сделал с ней. Я ненавидел нашу убогую жизнь, поэтому и переспал с Нацумэ. После смерти Хаттори я понял, что все — всему конец. И тогда мне захотелось уничтожить себя до самого конца, окончательно. Чтобы ей было, за что меня ненавидеть… Но уже потом я понял: она меня простит. Накричит, заплачет, и простит. Она не такая. У нее все просто: она узнает, что я никогда не любил Нацумэ, поймет мою ненависть и простит. Она сильнее меня. Ведь я не люблю Нацумэ. Я даже не целовал ее. Однажды трахнул и ушел. Думал, что этого будет достаточно, чтобы Леа смогла отказаться от меня. Но я даже признать ей в этом не смог.       Ран снова закурил. Дым поднимался и растворялся где-то под потолком. На улице надрывалась лаем лаяла собака, трещало радио в соседней квартире. Все эти звуки словно доносились с обратной стороны земли, сквозь толщу туманной пелены — даже не сразу понятно, жив ты или мертв, чудятся эти звуки или они на самом деле существуют.       — Она выгнала тебя не из-за этого? — спросил Риндо.       — Нет. Она разозлилась на мою рассеянность. Она думает, что мне от нее противно.       — Ты сказал ей, что это не так?       Ран промолчал.       — Ты успокоил ее? — Риндо начал закипать.       Рассудив, что это вполне справедливо, Ран нехотя выдавил:       — Я ничего не сказал.       — И теперь она, беременная твоим ребенком, сидит и думает о том, что ты ее презираешь, — подытожил Риндо с нотками отвращения. — Или что-нибудь еще. Ты не мог сказать, что на самом деле считаешь дерьмом самого себя?       — Я ничего ей не сказал.       — Ты на самом деле настоящая тряпка, если не сказал ей об этом, — Риндо нервно потушил сигарету о дно пепельницы и откашлялся. Видимо, их разговор подходил к концу. — Лучше встань и иди домой. Ты на машине?       — Нет. Пешком.       — Сможешь дойти?       — Я не собираюсь никуда идти.       — Ты пойдешь, — слегка опешив, произнес Риндо.       — Ты ведь сказал ей, что я у тебя. Она не будет волноваться.       — Откуда тебе знать? В ее положении любая ссора может закончиться...       — Я не пойду, — Ран посмотрел Риндо в глаза. — Нам обоим это нужно. Я останусь здесь.       Видимо, что-то было в его взгляде, что заставило брата заткнуться и мрачно уставиться перед собой.       — Как знаешь, — выдавил Риндо и поднялся на ноги, взяв в руки грязный стакан и пустые банки из-под пива.       — Уходишь? — Ран поднял на него глаза. На губах брата зияла кривая неестественная улыбка. Только сейчас он осознал, что очень давно не видел улыбки Леа. Сердце начало тосковать по ней — в это мгновение особенно сильно.       — Честно — меня от тебя тошнит, но я слишком трезв, чтобы драться. Я не могу быть на твоей стороне. Мне не хочется. Я не могу.       Остаток фразы Риндо проглотил, но Ран понял, что он хотел сказать.       Это нечестно, — раздался в голове срывающийся голос Леа.       — Я не прошу тебя об этом. Вряд ли здесь вообще есть сторона.       — Рамэё принесет тебе футон и одежду, — Риндо кивнул. — Доброй ночи.       — Доброй.       Перед дверью Риндо немного притормозил и сказал напоследок:       — Завтра пойдешь домой и извинишься перед ней. Пока лучше не говорить ей правду. Никто не знает, как она это воспримет. Я беспокоюсь за нее и ребенка.       — Спасибо.       Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Спустя минуту в соседней комнате послышались голоса, началась небольшая возня. Ран вслушивался в шум и рассеянно смотрел перед собой. На столе оставалась наполовину полная бутылка сакэ и банка с пивом. Проигрыватель за спиной трещал незнакомую мелодию на иностранном языке, за окном тихо падал снег. Разлитые по комнате желтый свет действовал угнетающе: казалось, будто вест мир застыл и погрузился в бесконечный сон. Только он, Риндо и Рамэё с Леа оставались живыми — но только до тех пор, пока горел свет.       Только бы Леа не выключила свет. Только бы...       Если лампочка погаснет, нам всем конец, — подумал Ран и мрачно взглянул наверх. Смотреть на нее было невыносимо — горящие от алкоголя и сигаретного дума глаза защипало, и Ран с шипением опрокинул голову на стол. Крепко зажмурившись, он досчитал до десяти и обратно. Когда обратный счет дошел до двух, в комнату зашла Рамэё.       — Пьянствуешь здесь в одиночку, как брошенная всеми женщина? — спросила Рамэё.       — А что? Хочешь меня спасти?       — Не горю желанием, пока ты пахнешь как пивная бочка.       — Риндо упоминал, что ты милая.       На пол рядом с ним что-то упало.       — Что это? — не отрывая лица от стола, спросил Ран.       — Футон, подушка и пижама, — сказала Рамэё. — Зубную щетку и бритву я оставила в ванной комнате, на раковине. Есть не хочешь?       — Только если ты потом захочешь отстирывать свой ковер от блевотины.       — Значит, не будешь, — кивнула с облегчением Рамэё. — Спасибо.       Ран в ответ только злобно хмыкнул.       — Больше ничего не скажешь? Риндо какой-то подавленный.       — Прости, но я устал, — честно признался он. — А Риндо сам расскажет — только немного надави на него…       — Надавить?       — Ну по-женски. Через постель. Леа изредка так делает, когда хочет что-то от меня узнать.       Рамэë коротко рассмеялась — по правде сказать, у нее был чудесный, захватывающий дух смех, от которого на душе становилось легко. Даже сейчас Ран невольно заслушался.       — Она будет разочарована, когда узнает, что ты разоблачил ее трюк.       — Какая ей разница? Все равно ведь работает.       Вдруг теплая ладонь Рамэё легла ему на затылок и осторожно потрепала волосы. Так мягко и ласково, будто боялась спугнуть, как промокшую дворнягу. Потом скользнула на слегка влажный лоб, огладила щеку. От теплого прикосновения ему стало невыносимо тоскливо — оно было будто выцветшее ноябрьское солнце, поцеловавшее его голову едва теплыми от мороза губами.       — Неважно, что произошло, — тихо проронила Рамэё. Ее голос был похож на шум прибоя — далекий и в то же время близкий, задумчивый и глубокий. — Важно то, что ты сделаешь, чтобы исправить то, что натворил. Доброй ночи, Аники.       Сказав это, она убрала ладонь и бесшумно вышла из комнаты, будто ее и не было здесь вовсе. Только теплота на его лбу доказывала обратное — и та растворилась спустя несколько секунд в лихорадочном жаре тела. Ран остался наедине с банкой пива, трещащим радио и тусклыми мыслями о бесконечном снеге.

***

      Первым, что он почувствовал после пробуждения — острое желание увидеть Леа.       Тело горело, в комнате было душно и жарко, картина перед глазами плыла. Ран, проморгавшись, порыскал рукой возле себя — Леа не было рядом. С зарождающейся паникой он приподнялся на локтях, огляделся и вспомнил, что ночевал не дома. Но облегчения это не принесло — ему нужно как можно скорее увидеть ее, прижать к себе, почуствовать тепло, мягкость живота, в котором уже рос их маленький...       Что же будет, если он не успеет и она погасит свет? Это значит, что он никогда больше ее не увидит?..       Ран, шатаясь, с трудом поднялся с футона и в кромешной темноте кое-как дошел до кухни. Три стакана холодной воды немного привели в чувство. На улице было темно, как в Преисподней, часы показывали «4:56». Тишина была оглушающей. Чувство дежавю скрутило легкие жгутом. Черт возьми, все ведь так же, как тогда...       Ран выругался, снова вошел в гостиную и огляделся, пытаясь найти одежду в потемках. На дзабутоне тихо дремала пушистая Ураура. Ее мурлыканье было единственным, что разбавляло мертвую зимнюю тишь за окном.       Увидеть Леа захотелось сильнее прежнего. Уткнуться в ее теплые груди и уснуть под тихое сонное дыхание. Одевшись, Ран выскочил из квартиры и плотно закрыл дверь. Его прошиб холодный пот. На улице оказалось холодно и темно, как внутри него самого. Будто бесконечная снежная пустыня. Редкие фонари освещали дорогу, которая казалась непроходимой: ноги вязли в снегу до самых щиколоток, и задубели практически мгновенно. Сунув руки в карманы, Ран быстро зашагал вперед. Внутренний жар и желание увидеть Леа подстегивали его, и он торопился добраться до нее, пока силы не покинули тело. Несколько раз он терял равновесие и ничком падал в сугробы. Холод ненадолго приводил в чувство, забивающийся за воротник и в рукава снег охлаждал разгоряченную кожу, давал силы подняться и идти дальше.       В какой-то момент он просто-напросто потерял ориентир — странная, полыхающая в груди лихорадка расползалась по телу быстрее гангрены, будто изъедая остатки здравого смысла. Ран шел по наитию, игнорируя Холод и Тьму, которые заставляли его повернуть назад и вернуться обратно в дом брата. Но они уже теряди над ним свою силу — жар в жилах был сильнее их, сильнее всего, что Ран когда-либо ощущал. Исступление, бегущее краем безумия, овладело им настолько, что его едва ли остановил тайфун.       Лишь бы успеть, пока она не погасила свет, — думал он в состоянии, похожим на горячечный бред, хотя мысли эти казались ему яснее, чем надвигающийся на мир рассвет. — Вот бы успеть...       Вдруг, выйдя на ровное шоссе, припорошенное снежной крошкой и слабо освещенное тянушимися вдаль фонарями, он остановился. Легкие болели, сердце сухо пульсировало в глотке, мороз волком грыз пальцы — но Ран чувствовал все это так, будто в нем жил кто-то другой. Его боль, его мысли, его Тьма и его Холод больше не мучили его, не имели никакого значения — он думал о другом.       О том, что эта бесконечно тянущаяся за горизонт пустая дорога похожа на улыбку Леа. Что этот горизонт подобен выражению ее грустных, изможденных глаз. И этот воздух... Этот свет тусклых фонарей похож на ее дыхание и смех. Провода между ними — на ее вены... Он наконец-то их увидел, наконец-то до них дошел, вдохнул их, почувствовал и впустил в себя.       Он наконец-то до нее добрался.       Ран, в последний раз проводив взглядом незнакомую, родную даль, повернулся к ней спиной и судорожно вздохнул — теперь ему осталось лишь добраться до Леа, пока она не погасила свет в их доме и не наступил Конец Света.

***

      Дома было тихо, темно, пахло февралем и замороженными ягодами. Ран с содроганием запер незапертую дверь — Леа после его ухода, по-видимому, снова открыла ее. Для него — чтобы он зашел, если бы вдруг решил вернуться. Стянув с себя промокшее пальто, Ран пошел вперед по коридору. Из гостиной лился тусклый, евда заметный свет, словно из другого мира играла «Hello Dolly» Луи Армстронга.       Это было знакомо. Почти что одно и то же, только вот...       Задыхаясь от волнения, он зашел в комнату и едва не застонал от обрушившегося на сердце облегчения — маленький ночник желтоватым пятном светился рядом с расстеленным перед телевизором футоном.       Он успел, успел...       Ран подошел к ней, дрожащий и жалкий, едва сдерживая порыв разрыдаться у нее на коленях — Леа спала на боку, свернувшись калачиком под толстым одеялом. Одну ладонь она подложила под щеку, как ребенок, другой легонько сжимала край одеяла. Ран присел перед ней на колени. Осторожно, едва касаясь, он убрал прядь распущенных волос с ее лица и внимательно посмотрел на него. Дыхание Леа и ее присутствие были едва уловимыми, как колеблющийся огонек растаявшей свечки. Однако сама она казалась ему необычайно родной и знакомой, желанной и оттого удивительной — будто он наконец увидел ту, которой писал письма любви с другого конца планеты...       Чуткая, беспокойная Леа словно почувствовала его присутствие сквозь завесу сна — она нахмурилась, заворочалась, но вдруг широко распахнула свои печальные глаза и, сморгнув, медленно посмотрела на него.       — Привет, — хриплым, срывающимся голосом прошептал Ран. Дрожащими пальцами он сжимал одеяло, чтобы удержаться и не схватить ими ее сильно красивое, сильно грустное лицо. — Я не хотел тебя будить. Я просто посмотрю... Спи...       Леа помолчала. Она по-прежнему смотрела на него без всякого выражения — ничего на ее лице не выдало ни гнева, ни отчаяния, ни радости. Только в красивых глазах-океанах плескалось его отражение. И только когда он криво улыбнулся, она наконец спросила хриплым, восторженным шепотом:       — Ты вернулся, Ран?       — Да, — он кивнул, наклоняясь к ней. — Вернулся.       Тогда Леа наконец улыбнулась ему захватывающей дух улыбкой — далекой и прекрасной, но не потому, что она снова была недосягаемой для него; потому, что именно так она улыбнулась ему в самую первую их встречу. Так, будто наконец дождалась своего старого, любимого, долгожданного друга.       — И правда, — Леа, приподнявшись на локтях, приблизила к Рану лицо и пристально посмотрела в его глаза. — Это ты.       Леа снова улыбнулась — и так счастливо, что Ран понял, что вернулся обратно, к ней — навсегда.