Жемчужина коллекции

Одни собирают марки, другие — фарфоровых собачек, а у кого-то целый парк ретро-автомобилей. Гриша коллекционировал члены. Ну, не сами, конечно, а изображения. Хотя и сами тоже, но в памяти. Он вообще любил члены. Его не уставало удивлять разнообразие форм и размеров, изгиб или его отсутствие, рисунок вен, оттенки цвета — от молочно-розового до почти коричневого. Иные он был не прочь потрогать, а то и вовсе попробовать на вкус. А что такого? С членом, порой, проще договориться, чем с его хозяином, и он, в отличие от самого обладателя, врать не станет. Случалось, что и лица-то он запоминал плохо, как тот доктор в анекдоте, а вот члены — никогда. Гриша вообще предпочитал смотреть на людей преимущественно через объектив. Так оно спокойнее. К этому выводу он пришел, как ни странно, в армии, куда попал исключительно по той причине, что надо было срочно свалить как можно дальше. Причем так, чтобы не было возможности сорваться, вернуться и снова очутиться в дурацкой и безвыходной ситуации. На самом деле, все было до смешного просто. Как-то так само собой получилось, что лучший друг Мишка, с которым знакомы сто лет, с кем съеден пуд соли, если посчитать все пачки с чипсами, кто всегда был рядом и в шалостях, и в драке, если таковая приключалась, вдруг стал восприниматься иначе. Отчего-то хотелось смотреть на него безотрывно, вдыхать его запах, взъерошить пушистые волоски на крепком предплечье, и от этого где-то за грудиной приятно щекотало. А дальше началось что-то и вовсе невообразимое — при виде голого Мишкиного торса — а этому типу вечно было жарко, и дома он шастал в одних трикотажных шортах — ладони становились мокрыми, дыхание частило, а в штанах происходило небольшое восстание. Понять, осознать и смириться было непросто. Что бы ни начинал Гриша писать или рисовать, все так или иначе заканчивалось изображением Мишкиного профиля, его беспокойных рук или силуэта целиком. Все это рвалось и уничтожалось — не дай бог увидит кто. Но вырвать из сердца это странное неуместное чувство никак не получалось. И все бы ничего, да вот самому Мишке приспичило влюбиться. Оказалось, что ревность — это очень больно. Ни в чем не повинная девчонка казалась средоточием зла. И такие мрачные фантазии рождались в голове, что самому Гришке делалось страшно. Понятно, он не надеялся ни на какую взаимность — мыслимое ли дело! Но и смотреть на счастье этих двоих тоже было нелегко. Последним аккордом в печальной симфонии стал эпизод на даче. Пока Гриша прибирался в бане после помывки, Мишка удалился на веранду и болтал со своей пассией. Сквозь заткнутые наушниками уши он не услышал ни скрип ступенек, ни стук входной двери. Зрелище, открывшееся Грише, ввело его в натуральный ступор. Друг лежал на куцем диванчике, прикрыв глаза, и надрачивал собственный член, что-то сладко нашептывая. Его движения были лениво-плавными, рука скользила по стволу, то обнажая, то пряча темно-розовую головку. Чего стоило сдерживаться, пока они вместе отмывались после вынужденных садово-огородных работ. Впору было гирю к члену подвешивать. А тут такое! Рваное дыхание, запрокинутая голова, длинные голые ноги, закинутые на подлокотник, и эта томная ласка так подействовали на Гришу, что он с подвыванием кончил, как малолетка при виде сисек. После этого стало ясно, что надо как-то проблему решать. Ежедневно созерцать объект своей страсти и вожделения, к тому же, находящийся в состоянии счастливой влюбленности, было невыносимо. Волевым решением Гриша забрал документы из колледжа, куда поперся исключительно из-за Мишки, и добровольно сдался военкомам. Формальным объяснением послужило отсутствие интереса к оптико-электронным приборам и системам, якобы обнаруженное только к исходу второго курса. Собственно эти самые приборы и повлияли на дальнейшую его судьбу. В первый же месяц старшина тряс «золотых» на предмет имеющихся талантов, и Гришкино умение рисовать и обращаться с деликатной техникой обеспечили ему синекуру — оформление красного уголка, стенгазет, боевых листков и праздничных плакатов к важным датам. Пока бойцы его взвода маршировали на плацу, сам он новенькой зеркалкой отщелкивал их в наиболее выгодных ракурсах для фоторепортажей о жизни части. Там же, в армии, приключилась и вторая история, пополнившая копилку знаний о том, что влюбленность, она как АК-47 — чревата сильной отдачей. Оформительскими работами в части командовал молодой лейтенант, с которым у них как-то сразу сложились приятельские отношения. Игнорируя субординацию, оставшись вдвоем, называли друг друга по именам. Денис частенько отмазывал Гришу от построений под предлогом срочных художественных работ, и они болтали, пока печатали и приклеивали фотографии, а случалось и просто пили чай с принесенными лейтенантом конфетами. Подперев щеку ладошкой, тот внимательно глядел в глаза и все расспрашивал о разном, довольно личном, и со временем стало казаться, что между ними образовалась какая-то особая связь. Это волновало, будило фантазию и одинокий член, заставляло мечтать о запретном, пока ворочался на жесткой казарменной койке, лелея образ симпатичного лейтенанта, подтянутого, узкобедрого и крутопопого, с широким разворотом плеч и изящно прорисованной линией скул, сбрызнутых не по-военному нежным румянцем. Однажды, когда уже после отбоя рисовали растяжку, готовясь к визиту начальства, и полушепотом болтали о всякой ерунде, Гриша заметил, что Денисова щека испачкана белилами. Он подошел вплотную и, придержав голову, хотел стереть краску, но в ответ получил гневный взгляд, шлепок по руке и колкое: «Отставить!». И нет бы отшутиться или просто изобразить недоумение, мол, ничего такого, что вы, товарищ лейтенант дергаетесь, как от вражьей пули? Но Гриша постыдно покраснел, покрылся испариной и пролепетал что-то невнятно-нечленораздельное. С того вечера их отношения развернулись, как по команде «Кругом!». Денис стал обращаться строго по фамилии, ближе, чем на три шага не подходил и взял еще одного помощника, совершенно, кстати, бестолкового, лишь бы больше не оставаться вдвоем. Теперь Гриша разрешал себе рассматривать лейтенанта только через линзы объектива и на значительном расстоянии. А вот с фотоаппаратом роман сложился. Снимки его получались удачными, и их даже печатали в малотиражке. Отдельный успех имели фотографии со свадьбы товарища майора, где даже упитые до состояния нестояния сослуживцы выглядели пристойно, благо снимать пришлось на цифровую камеру и фотошопом, хоть и в малых объемах, Гриша овладел. Это уже потом, в институте он постиг все тонкости обработки, что при его вкусе и художественных талантах давало отличный результат. Собственно, в ВУЗ он поступать-то и не хотел, но за время его службы в семье произошли некоторые изменения, и дома здорового бугая уже не сильно ждали. А в Институте культуры, где учили фототворчеству, имелось общежитие для иногородних. Так что вопрос решился сам собой. Был еще один эпизод, третий и завершающий, который убедил Гришу в том, что любовь, может, и хороша в кино, а в жизни от нее одни разочарования. Как раз там, в общежитии дело было. На втором курсе подселили к ним третьим парнишку с хореографического. Гибкий и быстрый как хлыст, с горячими черными глазами, он так танцевал свою латину, что каждый его шаг отдавался у Гриши в паху. Ради него ходил он на выступления и на конкурс даже ездил, где в глазах рябило от ярких платьев и макияжа, а от однообразной музыки долбило в ушах. Вроде как надо было фотографировать, а он не мог оторвать глаз от длинных ног, обтянутых черными эластичными брюками, от налитого яблока мускулистой задницы и острого, упрямо торчащего вверх подбородка. Гриша тихо лелеял свое вспыхнувшее чувство и совершенно не намерен был его хоть как-то обозначать. Да вот только сам танцор оказался весьма инициативным. Воспользовавшись тем, что их сосед одну ночь из трех проводил в доме детского творчества, охраняя его имущество от пожара и взлома, он юркой ящерицей скользнул в постель к Грише, обвил своими гуттаперчевыми конечностями и жарко зашептал в ухо: — Я же тебе нравлюсь? Скажи, нравлюсь, да? Что тут оставалось делать? И Гришу унесло. Их страсть оставалась в пределах отведенных ей 18 метров, и то строго по расписанию — ночь через две. На людях Эльдар был совершенно невозмутим, и ничто в нем не выдавало того, что несколько часов назад он затыкал себе рот подушкой, потому что стоны его были так страстны и горячи, что вполне могли вызвать нечистую силу или разбудить коменданта, что, в принципе одно и то же. Грише было немного обидно, что на него смотрят как на предмет интерьера, а вернее, сквозь него, но он принял условия игры, втайне надеясь, что в далеком и светлом будущем они смогут перестать шифроваться. Тем более, что выделываемые Элькой в постели па с лихвой окупали все минусы их тайных отношений. Его гибкость открывала немыслимые горизонты, а выносливость и ненасытность оставляли к утру так мало сил, что Гришка частенько просыпал первые пары и весь день ходил, словно одурманенный. Но не прошло и пяти месяцев, как интерес соседа к любовным игрищам стал ослабевать — он ссылался на недосып и усталость от тренировок, весенний авитаминоз и судороги в ногах, все чаще где-то пропадал вечерами, а то и вовсе не являлся ночевать. Как-то Гриша увидел его, выходящим из институтского туалета с пунцовыми губами и характерными белёсыми потеками на черной водолазке. — Может, поговорим? — придержал он Эльку за локоть, когда тот явно куда-то намыливался свалить, хотя в ту ночь третий их сосед нес вахту на страже детского творчества. — Гриш, ну что тут обсуждать? И так все понятно же. — Мне лично — нет. Что случилось? — Да ничего не случилось. Просто наши эксперименты себя исчерпали, а мне интересно попробовать что-то новое. Мы же ничем друг другу не обязаны? Так что без обид, да? И, пройдясь воском по смоляным кудрям, он улыбнулся и выскользнул за дверь. А вскоре и вовсе съехал из общаги.