Жемчужина коллекции

Этих трех раз Грише с лихвой хватило, чтобы запретить себе даже думать об отношениях. Секс — пожалуйста, но вот разговоры по душам, совместный досуг и прочие нежности — это мимо. Слишком больно потом отдирать. Камера отлично позволяла абстрагироваться от внешнего мира. Сквозь объектив можно было беззастенчиво рассматривать, приближать, но не приближаться. Со временем он стал очень неплохим фотографом. Поначалу снимал свадьбы и юбилеи, клепал выпускные альбомы, вел фотокружок в двух школах, что давало стабильный заработок. Через несколько лет вместе с двумя знакомыми снял студию, где они организовали несколько локаций с возможностью адаптации к любым прихотям заказчика. Конечно, душа просила и изюминки. Эту потребность закрывали фотосессии в спортзале, куда Гриша ходил вот уже шестой год. Сначала инструктор, у которого он взял несколько тренировок, узнав о его занятии, попросил поснимать для портфолио. А уж когда перезнакомился с завсегдатаями качалки, многие оценили идею сняться на пике формы, причем частенько охотно позировали нагишом. Тем более, что по желанию, Гриша мог отфотошопить так, что Арни показался бы худосочным недокормышем. Самому ему такая откровенная халтура претила, но желание заказчика и гонорар заставляли художественный вкус заткнуться и помалкивать. А для души собиралась коллекция членов. Не секрет, что каждый мужчина трепетно относится к своему достоинству. И предложение сделать художественный портрет «младшенького» многие воспринимали с одобрением. Кто-то хранил эти фото в потайных местечках, самые отважные заказывали большой формат и вешали в спальне. А иные просто хотели иметь красивые снимки, ведь одно дело — послать предмету своего интереса банальный дикпик, и совсем другое — профессионально сделанную фотографию. Этой части своей работы Гриша отдавался со всей страстью. Он инструктировал будущих моделей по поводу эпиляции и интимной стрижки, украшал объекты цепями и облачал в камуфляж, подсвечивал разными цветами, играл с тенью, маслами, жидкостями и даже с песком. Фотосъемкой своих излюбленных объектов он закрывал обе потребности — и в прекрасном, и в возбуждающем. Как колдовал он над идеальными ракурсами стволов, отдавая должное форме головки и умиляясь необычным сочетаниям форм! Встречались, к примеру, довольно массивные, но с конической верхушкой, подобной наконечнику стрелы. Бывало, что у мощного самца член оказывался трогательно небольшим, как только что вылезший из пушистого мха подосиновик. Двоих обладателей характерного изгиба уговорил на совместный кадр, чтобы получился двуглавый змей. Однажды воображение поразил громадный набалдашник на довольно тонкой ножке, которую он тут же оплел ремешками из черной кожи с заклепками, а саму головку мазнул черным. Другой такой молот снимал в опасной близости серпа, сделав отсылку одновременно к двум аллегориям. Встречались очень гармоничные, даже красивые, которые не хотелось ничем украшать, так как они были прекрасны в своем естественном виде. И каждый новый был достойным экземпляром в постоянно пополняющейся коллекции. В процессе создания идеальной фотографии Гриша забывался и воспринимал мужчин исключительно как натуру, любовался плавным рисунком мускулатуры или причудливой сеткой вен, контрастом выпуклостей и впадин, и если потом у него случался секс с тем, кто служил моделью, то это было особым наслаждением — почти как оттрахать статую Давида. Материала уже набралось на масштабную фотовыставку, которую ему, кстати, обещал устроить приятель из Нидерландов. Они познакомились на профессиональном сайте, где публично обсуждали творчество маститые и начинающие фотографы. Потом даже встречались во время отпуска в Греции, где обнаружили, что помимо фотографии разделяют еще один общий интерес. Конрад оказался умелым любовником и не претендовал на отношения, так что между ними завязалось что-то вроде дружбы с привилегиями. Будь это возможно, Гриша бы полностью отдался любимому делу, но творчество — штука капризная, и приходилось еще тянуть лямку рутинной работы, чтобы платить за аренду студии, материалы, да и вообще поддерживать приятный телу и душе образ жизни. Так что он не гнушался снимать даже для интернет-магазинов. Скучно, конечно, зато давало лишнюю копеечку без особого труда. Ну и не без бонусов. Например, иногда требовалось фотографировать коллекции мужского белья, и можно было разжиться интересным исподним практически по себестоимости. У одного из постоянных заказчиков, торговавшего дорогими брендами, стабильно работали три модели. Гриша про себя именовал их «мощный», «средний» и «мелкий». С мощным они обычно перебрасывались фразами о тренировках и спортивных новостях, средний всегда опаздывал и торопился, чем бесил, и хотелось побыстрее от него отделаться. А вот с мелким была засада. Нет, с профессиональной точки зрения никаких претензий — приходил загодя, переодевался в халат, чтобы с кожи сошли отпечатки от складок одежды и резинок, и не требовалось бы зачищать их на фото, позировал умело, всегда слушая советы, как лучше встать. Хотя что там советовать — три ракурса: спереди, сзади и боком. Но вот было в нем что-то, отчего Грише делалось неспокойно. Вроде бы совсем еще пацан, на вид от силы восемнадцать, и внешне, в общем-то, не особо привлекательный, по крайней мере, не такой, какие обычно вызывали интерес, но при виде его внутри словно что-то странным образом вибрировало. Отчего-то подрагивали пальцы, и кадр порой выходил смазанным, невзирая на прочный штатив. И Грише это сильно не нравилось. Он потом рассматривал изображение на экране, стараясь понять, что же, что же в нем цепляет. Невысокий, но пропорции гармоничные. Какой-то хрупкий он, что ли? Хотя скелет хороший, с в меру развитыми плечами, длинными стройными ногами и красивой посадкой головы. Но мяса на этих костях как-то маловато, и рельеф, пусть и имелся, но какой-то цыплячий. Немного узловатые коленки, как у жеребенка-первогодка. Тонкие пальцы, пожалуй, слишком широкий рот, кожа чересчур нежная, такую от солнца бы поберечь, а он явно в солярий ходит. Впрочем, понятно, на фото эта бледность смотрелась бы болезненной, но можно же и фильтр наложить. Ему бы девкой уродиться, вот была бы красота! Каждый раз, как предстояло снимать эту троицу, мелкий всегда оставался последним. Среднего отпускали первым, чтоб не нервировал, с мощным работать было приятно и споро, а вот пацан вынужденно шел под занавес. Гриша наблюдал, как он щурится, привыкая к софиту, как улыбается, если добавляешь температуру, чтобы было потеплее, как слушается и меняет позы. Но между ними всегда была невидимая преграда, будто стеклянная стена. Один там, другой тут, и никакого контакта. Но одним дождливым вечером все изменилось. Мелкий приобрел имя и перестал быть фигурой из объектива. Средний уже ускакал по своим неотложным, с мощным обсудили все, что могли, а мелкий где-то подзадержался, чего с ним раньше никогда не бывало. Наконец, явился, но весь какой-то встрёпанный, дерганный, да ещё и с подозрительно красными глазами и носом. В таком виде снимать его хоть и для рекламы трусов было совершенно невозможно, да и спина уже устала, поэтому Гриша предложил ему попить чайку и отдышаться. Обычно улыбчивый, в этот раз мелкий понуро ссутулился над чашкой и нервно сглатывал. Совершенно не хотелось выяснять причины столь унылого его вида, но тем не менее, сам не зная почему, Гриша брякнул: — Ты чего сегодня такой? Случилось что? — Да так, — хлюпнул носом мелкий, и печальная крупная слеза повисла на кончике его курносого носа. — Давай, может, расскажи уже? Нам бы отсняться, а какая тут работа, если у тебя глаза на мокром месте. Тот еще для приличия покочевряжился, но потом тряхнул башкой и вывалил на собеседника всю накопившуюся обиду: — Опять отказали! Ну чем я им так уж не подхожу? Я ж на все согласен! — Погоди, не части. Кто тебе отказал-то? На что согласен? Ты про кредит? — Нет. Теа-атр, — подавился всхлипом мелкий. — В смысле? Ты актер, что ли? — Вообще-то, да, — он выпрямился и даже расправил плечи, пытаясь показать товар лицом. Лицо, правда, в тот момент выглядело совершенно непрезентабельно от вновь набежавших на глаза слез. — Я Институт культуры окончил. Не Щепка, конечно, и не Щука, но диплом есть. А никуда не беру-у-т! — Смотри-ка, из одной альма-матер мы с тобой. А чем сейчас занимаешься? — Гриша попытался увести разговор на более конструктивные рельсы. — Устроился на полставки рабочим сцены в Губернский. И с реквизитом там, с костюмами помогаю, если просят. Ну еще на утренниках всяких и днях рождения детских, на ёлках. Но это все не то, понимаете! Я же хочу играть по-настоящему! — А на утренниках-то кем? — полюбопытствовал Гриша, прикидывая возможные роли. — Зайцем, — поник головою мелкий, и так он отчетливо нарисовался в белом плюшевом комбинезоне с розовым нежным брюшком, длинными ушами и пушистой пимпой хвоста, что Гриша невольно расплылся в улыбке. — Вот, вам и то смешно! — запальчиво продолжал неудачник от Мельпомены. — А я, может, на курсе лучшим был. Знаете, как меня хвалили? — Так а чего ж не берут никуда? — Конкуренция, — вздохнул мелкий так тяжело, что, казалось, вздох этот упал камнем на пластик стола и почти продавил в нем дыру. — А кого б ты играть-то хотел? Поди, как все, Ромео? — Ну а хотя бы и Ромео. Или вот Меркуцио. Я б и Чацкого мог, и князя Мышкина. Да хоть принца в Золушке! Гриша мысленно навёл фокус и придирчиво осмотрел скуластое лицо, слишком юное для серьезных ролей. Вздернутый нос и большой рот, хоть и делали его необычным, как-то не вписывались в привычные каноны привлекательности. Нет, определенно, не Чацкий и даже не принц. Скорее, какой-нибудь Ивашка-красная рубашка или Емеля. Эх, не туда парень рулит. — А можешь прочитать что-нибудь? — время уже перевалило за все положенные сроки, но Грише было не впервой задерживаться в студии. А тут такое дело, трагедия, можно сказать, у человека. Облом мечты! Мелкий встрепенулся, нахмурил бровки и закусил губу передними зубами. Вид его стал еще более комичным. Такой задумчивый кролик, решающий, погрызть ли ему морковку или таки позариться на целый кочан. Затем он вышел на середину площадки и, откашлявшись, завел: «Знаете ли что? Вот вы это заметили, и это все точно так же замечают, как вы, и машина для того выдумана, гильотина, чтобы муки немного было. А мне тогда же пришла в голову одна мысль: а что, если это даже и хуже? Вам это смешно, вам это дико кажется, а при некотором воображении даже и такая мысль в голову вскочит. Подумайте: если, например, пытка; при этом страдания и раны, мука телесная, и, стало быть, всё это от душевного страдания отвлекает, так что одними только ранами и мучаешься, вплоть пока умрешь». Читал он совсем не плохо, и слова эти вполне подходили к его настроению, но никак не к внешности. Отчего все произнесенное им смотрелось диссонансом. Вот если закрыть глаза, то да, верилось. Наконец, он закончил. — Тебя как зовут-то? — начал Гриша, не зная, как подобраться к сути. — Тимофей. Неподходящее имя для актера, да? Я даже думаю, может, сменить? Стать, к примеру, Марком или Львом? Ужасно захотелось рассмеяться, ну какой из него лев? Так, максимум, каракал, или даже скорее сервал на длинных лапах. Но Гриша спрятал усмешку, побоявшись обидеть. — Нормальное имя, ерунду говоришь. Слышь, Тим, а повеселее нет ничего? Ты на вступительном там, или на экзаменах что читал? — Хотите отрывок из Федота-стрельца? Знаете, Леонида Филатова? — Конечно, знаю. Вот, давай-ка, изобрази. Тимофей вышел из пятна света на несколько минут, помахал руками, даже подпрыгнул пару раз, а когда вернулся, его было совершенно не узнать. Улыбка от уха до уха, лукавый прищуренный взгляд, подвижные брови поднимались вслед за интонацией. Он и приплясывал, и щелкал пальцами, словом, это был настоящий театр одного актера. Гриша поймал себя на том, что он сам притопывает в такт словам и видит и дурковатого царя, и коварного генерала, и дерзкую няньку. Но самое главное — он вдруг увидел самого Тимофея. Столько лет запрещал себе смотреть в лицо просто так, не прицеливаясь камерой. Как бы размывая резкость, не фокусируясь, не давал себе шанса по-настоящему разглядеть человека. А то не дай бог опять приключится какая-нибудь ненужная привязанность. Обезличивание спасало. Торсы, спины и, конечно, члены — вот были его объекты. И тут нате вам, Тимофей. Не удержавшись, он даже зааплодировал, когда мелкий отвесил скомороший поклон. — Вот же! Вот такое тебе надо, а не страдашки эти! Слушай, а у тебя портфолио есть? Можешь показать? Тимофей порылся в сумке и выудил телефон. — Тут не все, только самые удачные. Я потом могу на флешке принести. Гриша листал фотографии. С экрана на него смотрел вроде бы этот самый человек, но насколько же эти снимки не передавали его такое необычное, но в то же время милое лицо. Оно было застывшим, как маска из папье-маше. Вычурные жеманные позы, дурацкие патлы, выбеленные в попытке создать романтический образ. Все это смотрелось не просто плохо — кошмарно. — Знаешь, давай-ка мы снимем, наконец, трусы, а потом договоримся, и я сделаю тебе нормальные фотографии, а? Сначала на физиономии нарисовалось изумление, а потом, когда смысл дошел, глазёнки у Тима вспыхнули искрами, но тут же погасли. — Это же, наверное, дорого? — Тебе бесплатно будет. Ну, а если захочешь, можешь в качестве компенсации мне потом попозировать ню. Но это тебе решать, я не настаиваю. Мне для выставки надо, — непонятно почему смутился вдруг Гриша. Мысль пощелкать мелкого голышом давно приходила ему в голову. Уж больно хороши были стройные ноги в контрасте с выпуклой аппетитной попой. А юные, не отяжелевшие еще бока и животы всегда радовали профессиональный глаз, уж не говоря о рельефных, не из-за прокачки, а естественных спинах. — Правда? — мордаха снова зажглась, будто лампочка надо лбом включилась. Сговорились на понедельник, когда в театре выходной и, по удачному стечению обстоятельств, вся студия была в полном Гришином распоряжении. — Приходи пораньше, часам к одиннадцати. И одёжки там всякие прихвати, чтобы разные образы можно было поснимать, — напутствовал его Гриша, пока мелкий собирался. У него созрел план, для исполнения которого необходимо было сделать парочку телефонных звонков. Тимофей явился к условленному времени с объемным баулом. — Вот, я тут из костюмерной кое-что позаимствовал. Мне разрешили, вы не подумайте! — Отлично. Давай сюда, я посмотрю. А ты пока шуруй-ка вон туда, — Гриша махнул в сторону подсобки, где у них была оборудована небольшая гримерная. Там, разложив свои инструменты, уже поджидала Аллочка, их дружественный визажист, которую часто приглашали на фотосеты. Она усадила Тимофея в кресло, покрутила туда-сюда, взвесила на ладони волосы, а потом крикнула в проем двери: — Часа три, Гриш, не меньше, — и принялась за работу. В бауле помимо стандартного набора из рубашки и свитера обнаружились весьма любопытные предметы гардероба. Камзол с пышным жабо и мундир Гриша отбраковал сразу. А вот гимнастерку, клетчатую ковбойку и холщовую рубаху с заплатками отложил, как годные. На дне нашлись еще тельняшка и бескозырка, чуть грязноватая кепка-восьмиклинка и пионерский галстук. Повозившись с задниками и убедившись, что все готово, сел обратно к компьютеру чистить репортаж с открытия нового ресторана и так увлекся, что не сразу среагировал на деликатное покашливание. Крутанулся на стуле и обомлел. Ох, не зря Аллочка ела свой хлеб с маслом! Даже в полумраке студии было понятно, что образ пойман верно. Довольно коротко подстриженные волосы золотисто-рыжеватого оттенка закручивались в забавные колечки. Никаких выбритых висков и прочей новомодности. Хоть Петрушкой наряди, хоть беспризорником. На лицо нанесен тонкий слой грима, подчеркивающий прозрачную нежность кожи, чуть выделена линия скул. Гриша с удовлетворением потер руки: — За дело! Начнем с нейтрального. Давай-ка, облачайся в свитер. Проблемы начались, когда Тимофей опустился на приготовленный куб. Неестественная поза, каменное выражение лица. И как Гриша ни бился, живости не добавилось. — Перекур. И кофе. Я тебе коньячку плесну для расслабона, а то ты как жертва таксидермиста. Ты ж актер, добавь жизни как-нибудь. — Я постараюсь. Я просто на фото всегда плохо получаюсь. В паспорте, знаете, какой урод! — Не знаю, и знать не желаю. И давай уже на «ты». После разогрева дело пошло веселее. Гриша травил анекдоты, хотя это было совсем не в его стиле. То ли от коньяка, то ли от общей атмосферы Тимофей расслабился, улыбался во весь свой лягушачий рот, открывая крупные ровные зубы. В нужный момент Алла снова увлекла его в гримерку и тонкой кисточкой нанесла веснушки, чуть более заметные, чем настоящие, но добавляющие колоритный штрих. Вот тут уже пошли фотографии в тельняшке, в залихватски заломленной кепке и холщовой рубахе. Напоследок Алла нарисовала красные кругляши на щеках и чуть подмазала губы — получился дивный балаганный скоморох. Потом снова пили кофе, рассматривая фотографии, и Гриша намечал, где надо чуть подретушировать. Когда проводили Аллочку, Тимофей снова закаменел и стрельнул взглядом из-под опущенных ресниц: — А это, голым-то когда? — В смысле, ню? Слушай, Тим, ты мне ничего не должен. Так что, если не хочешь… — Я хочу, — решительно и бесповоротно заявил мелкий и упрямо выпятил губу. Без грима он выглядел таким трогательно чистеньким, а новая прическа удивительным образом делала его еще моложе. Гришу раздирали противоречия. С одной стороны, обычно от полной наготы их отделяли всего лишь трусы. С другой же, непонятно с чего, было стрёмно из-за того самого волнения, которое мешало с ним нормально работать. — Ладно, давай, — решился он, наконец. — Только можно мне еще, типа, для храбрости, — мелкий кивнул на бутылку. — Ну, если надо, — Гриша пожал плечами и пошел выставлять свет. Поначалу Тим жался и норовил прикрыться горстью, но махнув еще пару глотков вроде раскрепостился, по привычке следуя указаниям. Стоя, лежа, на кубе, сквозь сетку. Гриша приседал, нависал сверху, камера щелкала. Спиной, анфас, вполоборота, прогнувшись. Порадовал ровный золотистый цвет кожи без белых полос — явно паршивец загорал в солярии голяком. Отработали все, как положено, в целом, можно было бы и закругляться, но уж коли начали, то не останавливаться же не полпути. Тем более, что все ради искусства. И Гриша решился: — Ты не против, если я отдельно поснимаю твой, ну, пенис? — сам покраснел, пока спрашивал. Разогретый спиртным Тимофей только кивнул: — Ладно. — Только для этого надо, как бы, ты понимаешь, чтобы он был, в э-эрегированном состоянии. — То есть мне что, надо… возбудиться? — мелкий захлопал ресницами, пока до него доходило. — Короче, на вот планшет, тут вкладки разные интересные. Полистай. Сообразишь, что делать, не маленький. Потом приходи туда. Гриша удалился в другой зал, где обычно снимал свои интимные шедевры. Пока возился с камерой и реквизитом, волновался почему-то куда больше обычного. Казалось бы, ну это же мелкий, и писюн его уже засвечен, подумаешь, делов-то! Сколько он их перевидал! Да и не ожидал он ничего сверхъестественного от такого субтильного тела. — Можно? — раздался робкий голос у порога. А затем, прикрываясь рубахой, вплыл и сам Тимофей. Тонкая ткань топорщилась спереди и не скрывала, что натурщик не халтурил и руку приложил по делу. Щеки его пылали без всякого грима, а прикушенная губа побелела от напряжения. Брови подтянулись к переносице, глаза испуганно распахнуты. Просто невинная дева перед первой брачной ночью. Зрелище не для слабых духом. Тут впору сливки снимать, а не на камеру. — Не бойся, все хорошо, — Гриша ободряюще улыбнулся, собрав волю в кулак. В конце концов, профессионал он или жалкий любитель? Мелкий, потупившись, сделал три робких шага вперед, уронил свою ненадежную защиту на спинку стула и стыдливо опустил руки, как перед казнью. И тут Гриша лишился дара речи. То, что не произвело на него особого впечатления в спокойном состоянии, в возбужденном же оказалось совершенством. Идеально ровный, нежно-розовый с некрупной изящно вылепленной головкой, отливающей перламутром, и тугой аккуратной мошонкой. Без ярко выраженных крупных вен, а лишь с расходящимися дельтой к лобку прожилками. В меру длинный, изумительных пропорций, как раз такой, какой Гриша подсознательно искал для своей коллекции. От слишком пристального взгляда малец смутился еще больше. — Все отлично, ну-ка, не тушуйся. Иди сюда, — хоть руки предательски задрожали, а голос норовил сорваться, надо было сохранять лицо. «Думать о работе, только о работе!» — приказал себе Гриша, располагая своего натурщика на невысоком подиуме. Тот сел, пряча глаза, и старался не смотреть вниз, где уже началось священнодействие. В ход пошла органза, которую Гриша прикладывал и так и этак, то полностью всё скрывая, то обнажая лишь головку. Он укладывал на поджарый живот куски янтаря, выписывал змейки из цепочек и бус, накрывал щекотным страусиным пером, отчего мелкий вздрагивал всем телом и судорожно втягивал воздух. Тимкин член был так хорош, что вдохновение накрыло с головой. Хотелось запечатлеть его с разных ракурсов, и Гриша прицеливался, щелкал камерой, почти укладываясь щекой на бедро. Словно фокусник он обвивал мошонку алой лентой, прицельно высветляя ее так, чтобы был виден трогательный шовчик, пока Тимофей лежал, раскидав ноги по сторонам. Опоясывал ствол розеткой из кружев, а на головку капал немного смазки для придания блеска, брызгал глицерином, чтобы на гладкой коже образовывались капли. Когда разложенный на подиуме натурщик уже постанывал от этих творческих поисков, вцепившись зубами в тыльную сторону кисти, Гриша осознал, что и сам конкретно подзавелся. В штанах стало тесно, но это не мешало, наоборот, раззадоривало. Под конец в ход пошел кусок темно-серой норки, на которую был уложен уже до предела напряженный орган, и Гриша довершил композицию ниткой жемчуга. Он отодвинулся полюбоваться, затем перенастроил камеру и продолжил снимать. Тим уже крупно вздрагивал, поджимая пальцы на ногах, и рвано дышал. Казалось, он вот-вот заискрится в изнеможении. — Уже скоро, почти всё, сейчас, — успокаивая то ли его, то ли самого себя, хрипло проговорил Гриша. Напоследок по наитию выставил режим серийной съёмки, выдержку 1/1000 и прицелился. Именно в этот момент член дернулся, и тугая струя брызнула на переливающийся в приглушенном свете мех. Затвор прогрохотал серией выстрелов. Окончательно смутившийся Тим пытался извиняться за испорченный мех, и, вероятно, кадр, но был отправлен в гримерку приводить себя в порядок и одеваться. Дико хотелось ломануться вслед, облапить такие упругие ягодицы, прижать к себе и затрахать до обморока, чтобы Тим стонал и извивался, а потом пройтись языком по всем изгибам, оставляя влажный след на коже, повторяя дорожки горячими пальцами, прикусить острую косточку, спуститься ниже и, наконец, попробовать на вкус это совершенство! Но тут бы точно сорвало тормоза и понесло туда, откуда снова пришлось бы карабкаться, собирая себя по кускам. Нет. Ни к чему. Совсем ни к чему. Поэтому Гриша укрылся за плотным занавесом и быстро передернул в подставленную ладонь. Чтобы сгладить неловкость, приняли еще по одной, закусив остатками завалявшейся в ящике шоколадки, а потом добавили, и совершенно поплывший Тимофей вдруг пустился в откровения. — Слшь, Гриш! А может, мне дать ему уже, а? — Кому? — Ну помрежу этому. Он мне обещал, что уговорит, чтоб в труппу взяли. — Погоди, какому помрежу? Вашему? Из театра? — Нее, наш не такой. Я познакомился тут с одним. Пристал как банный лист, — тут Тим пьяненько хихикнул. — Задница моя, понимаешь, ему понравилась. А как узнал, что я актер, так стал предлагать это, покро-ик-тельство. Не за так, канешн. — Я тебе дам давать кому попало! — Гриша сам запутался в словах. За всеми этими съемками так с утра ведь ничего и не ели. — Вот сделаем портфолио, отправишь в разные театры, может, и получится что. И ты это, бросай свои унылые идеи. Ну какой из тебя Идиот? — Атличчнй, Гриша! Я самый нстоящий и-ди-от! Все кончилось тем, что на вызванном такси Григорий лично доставил Тима до двери в квартиру, дотащив до нее не только баул со шмотьем, но и саму потенциальную звезду отечественного театра, которая висла на нём, уверяя, что теперь они как братья и даже больше. Через несколько дней обработанные фотки ушли на оставленный Тимофеем адрес, а в ответ прилетело «спасибо» с кучей восклицательных знаков. Работа затянула, шла горячая пора выпускных альбомов, и Гриша мотался по садам и школам, чтобы запечатлеть школьные годы чудесные и прочие радости детства. Вскоре пришло и долгожданное приглашение от Конрада. Им выделили целый зал на двоих на выставке в Роттердаме, так что надо было спешно печатать большой формат и готовить отправку. Тимофей изредка писал, что был на прослушивании то тут, то там, а затем прислал восторженное голосовое, где, сбиваясь и перескакивая с пятого на десятое, сообщил, что его взяли с испытательным сроком в один из детских театров. Гриша поздравил и пожелал удачи. Хотел написать что-то ещё, более личное, но в последний момент передумал. Набитая ручкой грабель шишка надежно защищала от рискованных поступков. Так что все, сундучок заперт, и ключ потерян. Выставка имела успех, про него даже сняли небольшой сюжет для местного телевидения. Две работы купили в частные коллекции. Хотели и третью, ту самую, с норкой, бусами и жемчужными каплями, которая украшала титульную страницу рекламной брошюры. Но Гриша сослался на несуществующую предоплату и отказал. Он не чувствовал в себе сил расстаться с ней, это было слишком личное. О Тимофее он, конечно, думал, причем чаще, чем следовало бы. Этот мелкий негодник приоткрыл дверцу в ту часть души, где хранились слишком трепетные чувства, и куда до недавнего времени вход был открыт лишь детям, старикам и всякой беззащитной живности. И теперь из этой щели сквозило, выстуживая так тщательно оберегаемый теплый покой. Конрад уболтал его на совместную поездку в рекламный гастротур, где тоже требовалось поснимать для организаторов, да так, чтобы небольшие захолустные гостиницы выглядели милыми и уютными, а блюда на тарелках аппетитными и сочными. Он немного удивился, когда Гриша не поддержал его инициативу по совместному интимному досугу, как это водилось у них раньше, но не обиделся, когда тот туманно намекнул на то, что сердце его несвободно. Просто как-то не хотелось теперь этого необязывающего секса. Наверное, зря. Но настроения совершенно не было. В Москву он вернулся в разгар лета, когда листва уже припылилась, и от нагретого бетона жарило даже ночью. Народ разъехался по курортам и дачам, особой работы не было, разве что выездные свадьбы. В ресторанах Гриша принципиально отказывался снимать — не выносил этого безудержного веселья с пошлыми конкурсами и перепившими гостями. В душу медленно, но верно заползала тоска. Из любопытства залез на сайт того самого театра. Увидел Тимкино фото, узнал, что он занят в спектакле «Вредные советы» и сейчас на гастролях. Значит, все получилось. Ну, и хорошо, значит, можно поставить себе плюсик к карме. Помог человеку в трудной ситуации. Но отчего же тогда так паршиво на душе?! Чтобы не изнывать в духоте и не терзать себя понапрасну, Гриша взял билет и поехал наугад к морю, авось, найдется хоть какая-нибудь комнатенка, много ли ему, в конце концов, надо? Выбрал маленький поселок без курортных увеселений, откуда до ближайшего благоустроенного пляжа добираться далеко и неудобно, зато можно было бродить по кромке утеса, царапая ноги о колючую траву, валяться в гамаке, подвешенном между двух ореховых деревьев, и под скрип цикад пялиться вдаль, где на горизонте едва различалась граница между морем и небом. Он много фотографировал — местных жителей, лопоухих щенков, смешно скачущих в пыли, задумчивую козу, шуструю обмелевшую речку, звенящую ледяной водой меж острых камней. Что угодно, лишь бы отвлечься. Как-то поехал в город, прошелся по жаркой улице мимо местных магазинов и кафе в толпе разморенных отдыхающих. Почти силой заставил себя зайти в бар, не фонтан, конечно, но холодное пиво приятно охладило пересохшее горло. Поймал на себе заинтересованный взгляд. Очень однозначный и настойчивый. Но отвернулся и, не допив, вышел. В другой раз скорее всего завязал бы короткое знакомство, которое запросто могло продолжиться горячей ночью. И стоило бы спустить пар, да не моглось. Чертова заноза засела накрепко. К началу сентября так или иначе пришлось вернуться. Безделье явно не шло на пользу ни нервам, ни карману. Возвратившиеся с отдыха горожане стремились запечатлеть нагулянный в отпуске загар, опять же, свадьбы, в общем, работы прибавилось. В череде заказов и переписки чуть не пропустил сообщение, которое подсознательно ждал все лето. «Гриша, здравствуй! Как твои дела? Надеюсь, ты в городе и сможешь прийти на мой спектакль. Билеты я отправил с курьером в студию, чтобы не потерялись. Я буду очень рад, если у тебя получится!» С выездной регистрации в загородном клубе Гриша смог вырваться только поздним вечером, и вместо того, чтобы отправиться сразу домой, поехал в студию. Камиль, с которым они делили ее, уже, наверняка, ушел. Вдруг курьер его не застал, и билеты потеряются? О том, что можно просто написать и спросить, что за спектакль и когда он идет, даже не подумал. Конверт лежал на рабочем столе. Внутри два билета. «Конёк-горбунок». Интересно, что же за роль досталась Тимохе? Гриша на автомате врубил комп и открыл ту самую папку с фото для портфолио. Серьезный, немного грустный, с задорной улыбкой и бутафорскими конопушками, на него с экрана смотрел его мелкий. Как он ухитрился пробраться в сердце практически за считанные часы? Ведь до того рокового вечера, когда они толком познакомились, все же было под контролем! Куда делся привычный равнодушный комфорт? Ведь если перестать сдерживать себя и допустить мысль о возможных отношениях, это же стопроцентно кончится плохо. Потом опять зализывай раны. Но и вечно жить в таком замороженном состоянии невозможно. Хотелось тепла, огня, пусть и ненадолго, но почувствовать себя живым. Пальцы сами потянулись к монитору и скользнули по изображению. Была не была! Надо хотя бы встретиться и поговорить, а там жизнь покажет! В театре царила веселая суета. В фойе толпились нарядные дети, тянули родителей к лоткам с угощением и игрушками. Среди них лавировали фигуры с нацепленными на головы лошадиными мордами. Под задорную музыку малышня водила хоровод вокруг расписной матрёшки. Наконец, все расселись, и действие началось. Состав был преимущественно молодым, декорации красочными, но все это не имело значения. Гриша всматривался в лица. Он не сразу разглядел, но как-то почувствовал, что под кудрявой гривкой Конька скрывается его мелкий. Как резво он скакал, вскидывая острые коленки, как заливисто ржал! Веревочный хвост совершенно натурально мотался из стороны в сторону. Было просто невозможно не улыбнуться. Весь спектакль прошел на одном дыхании, даже в антракте Гриша не сдвинулся с места, пропуская снующих туда-сюда зрителей. Ему показалось, что занавес шевельнулся, и оттуда смотрели в зал, но, возможно, просто показалось. Зато поставленный на беззвучный режим телефон завибрировал в кармане. «Дождешься меня у служебного?» В висках застучало. Сколько уже они не виделись? Без малого полгода? Да чего ж так затрепыхалось сердце-то?! Остаток спектакля Гриша смотрел только на Конька. Он с трудом концентрировался на действии, а на задворках металась мысль, как они встретятся, о чем говорить? Куда пойти, если вдруг? Иван оборотился красавцем, царь не по канону трусливо сбежал, чтобы не нервировать малолетнюю публику, плавая в бульоне, добро ожидаемо победило, а у Гриши тряслись поджилки. Конёк широко улыбался публике на поклонах, но глазом косил в пятый ряд партера. Наконец, все стихло. Довольные дети увели родителей по домам, а Гриша мерял шагами тротуар у служебного входа. Уже вылетели на улицу хохочущие девчонки-актрисы, за ними вышли два серьезных мужика, а Тимофея все не было. Адски хотелось что-то сделать, хотя бы закурить, хотя так и не подсел на эту привычку. И вот что-то грохнуло, и из распахнутой настежь двери вылетел Тим. Глаза — прожекторы, улыбка на поллица. Он с размаху врезался в Гришину грудь и стукнул в неё кулаком: — Ты видел? Как? Понравилось? Руки сами прихватили и потянули на себя. Носом в макушку — все те же рыжеватые кудряшки, только короче. — Очень, очень понравилось. Тим выкрутился из объятий и посмотрел в глаза. — Правда? Мне так хотелось, чтобы ты увидел, что я могу. Я специально не писал тебе, что мне эту роль дали. Сначала второй состав, а потом перевели в первый. Это все ты, понимаешь. Если б не ты… — Да причем тут я, Тима? Ты все сам. Ты молодчина, — слова застревали в горле. Надо было сказать что-то совсем другое, но никак не получалось. — Ты голодный, наверное? — Ужасно. С утра вообще ничего не смог проглотить. Пойдем, я тебе все расскажу! — он просто искрил эмоциями, чистый драйв, адреналин так и кипел в крови. Такой юный, прекрасный в своем счастье. Это было здорово, но где-то внутри зашевелился мерзкий червячок. У него просто сбылась мечта, и нужен кто-то, с кем можно разделить радость. Ну, пусть так. — И куда мы идем отмечать? — Гриша постарался придать голосу максимальную бодрость. — Мы едем, сейчас такси придет. В машине Тим только что не подпрыгивал на сидении, рассказывая, как его взяли сначала на полставки, потом срочно ввели в спектакль по Остеру, потому что исполнитель уволился. Как летом колесили по городам с гастролями. Вспоминал всякие курьезы, что случались в дороге. Гриша слушал, кивал, улыбался и переспрашивал, не заботясь о том, куда они все-таки направляются. Такси остановилось у смутно знакомого жилого дома. Никакого ресторана или кафе поблизости. — Идём же! — Тим потянул его к подъезду. — Мы что, к тебе в гости? — Ага. Я так рад, что ты пришел! Знаешь, боялся, вдруг тебя нет в городе. Конечно, я бы и потом позвал, но мне так хотелось, чтобы ты меня увидел в первом спектакле. — Наверное, надо было шампанское купить? — замялся уже у дверей Гриша. Он представил себе счастливых родителей или, может быть, даже девушку, которая накрывает на стол в ожидании своего любимого. — Все есть, Гриш. Пошли уже! Квартира встретила тишиной. Никого. Уже хорошо. — Ты пока руки помой, я сейчас, — Тим метнулся в кухню и чем-то там загремел. Гриша осмотрел ванную. В стаканчике одна щетка. На крючках чистые полотенца. Так и не сообразишь, сколько здесь живет народу. — Мои в отпуске, представляешь! Они еще весной путевки купили, не отменять же! — руки мечутся по столу, расставляя закуски, рюмки и тарелки, а голос хоть и звонкий, а предательски дрожит. — Тим, не мельтеши. Сядь уже. Остановился. Дышит, будто бежал. Глаза как блюдца. Подошел вплотную и смотрит снизу вверх. — Я скучал. Я так скучал по тебе, Гриша. Я дурак, да? Он пытался еще что-то сказать про то, что это все необязательно и неправильно, что Гриша может развернуться и уйти и почему-то просил прощения, пока тот не ухватил его за плечи и не вжал в себя. Остальное бормотание пришлось уже куда-то в воротник рубашки. А потом был поцелуй, который как вдох, когда выныриваешь, проплыв через весь бассейн, и уже не осталось воздуха в легких. И руки везде, словно их не по паре у каждого, а как минимум по четыре. И, кажется, одна пуговица таки отскочила и куда-то укатилась. И нетронутыми остались салат и нарезка или что там еще было на столе. И чудом они не опрокинули стул, пока добрели до комнаты и рухнули на кровать. И прахом пошли все мечты о нежном и долгом созерцании, о неторопливых ласках и тщательной подготовке. Столь вожделенный Тимкин красавец-член был бесцеремонно захвачен и затискан в нетерпеливых пальцах, а сам Гриша тыкался лицом в пахнущую какой-то театральной химией шею и стонал, будто ему свело зубы. Кончили за какие-то жалкие несколько минут, ошарашенные взаимным обретением. — А ты почему мне никогда сам не писал? — шептал влажными губами Тим в самое ухо, щекоча дыханием. — Я думал, тебе это не надо. Что ты из вежливости. — А мне надо. Мне очень надо. Но я боялся, что ты посчитаешь меня навязчивым идиотом. — И я боялся, Тим. Еще сильнее. — Пошли поедим? Я там коньяк купил, такой как у тебя был. Ты же любишь его? Они были пьяные и без коньяка, но выпили, как полагается, за новую роль, за удачу и за встречу. Таскали помидоры из салатника пальцами, а мясо так и не пожарили. А после случились, наконец, нежные ласки, переходящие в объятия до судорог в пальцах. Они измочалили друг другу губы, а Тимофеевы щеки исцарапали Гришиной модной трехдневной щетиной. И только в предрассветном сумраке дело дошло до разглядывания, и можно было пробежаться подушечками пальцев по чуть оттопыренному ушку, пощекотать нежную кожу на шее и вычертить линию по впадине между грудными мышцами и дальше вниз до пупка. И там внизу приласкать, уже как полагается, этот идеальный, выточенный по индивидуальному заказу член. — Гриш, а ты еще меня поснимаешь? — томным шёпотом. — Как тогда? Или тебе уже не надо? — Как это не надо?! С ума сошел? Конечно, поснимаю. А тебе понравилось, что ли? — Ужасно стыдно, но да. Я все это время представлял, как ты меня там трогаешь и потом фотографируешь, — Тим прыснул и куда-то подорвался. Выдвинул ящик комода и зашелестел упаковкой. — Смотри. Я на сайте одном увидел и заказал. В Гришу полетел какой-то светлый комок. Он расправил его в пальцах и шумно сглотнул. Нежные гипюровые стринги, скроенные по мужскому лекалу, с тремя кокетливыми жемчужинками на перетяжке. — Как думаешь? Подойдет? — Надень! — получилось хрипло и почти неслышно. Тим вытянул из его пальцев кружевную вещицу и продел в нее ноги. Возбужденный член торчал наружу, чуть прижатый тонкой резинкой. Невозможно было отвести глаза. Так чувственно и почти невинно, но как же заводит. Гриша с низким рычанием ухватился за бедро и потащил ближе. Приблизил лицо к Тиминому животу и сильно потянул в себя воздух. Терпкий, чуть сладковатый запах кожи кружил голову. Смакуя и предвкушая, коснулся губами головки, ощущая ее скользкую шелковую гладкость, чуть помассировал и отпустил, давая волю языку. Как долго мечтал он об этой минуте. Тим подался ближе, опираясь на Гришины плечи, чтобы не потерять равновесия. — Можно, я лягу? Голова кружится. Он растекся по простыне, разметал руки и ноги, позволяя наслаждаться видом и делать все, что вздумается. Этого было достаточно, чтобы Гриша задохнулся от вседозволенности и, как дорвавшийся до десерта ребенок, принялся исследовать языком, вылизывать все открывшиеся потайные места, будто снимая сладкую стружку, прикусывать кожу, совсем слегка, щекотать жгутик уздечки, проникая затем в приоткрытую щёлку уретры. Каждое его действие отзывалось послушным стоном, как тонко настроенный инструмент. Утолив первый голод, Гриша поднял голову и тут же получил ответ на свой вопрос: — Под кроватью. Достанешь? — Погоди, а ты… У тебя было когда-нибудь? — До конца не было. Так, баловались когда-то. Еще давно. Но ты же научишь? Гриша подтянулся на руках и накрыл губы поцелуем. — Конечно. Потребовалась вся годами накопленная выдержка, чтобы теперь уже не спешить. Размассировать вход, неспешно растянуть, проникая скользкими пальцами все глубже. Целовать разведенные коленки, успокаивая, потому что Тим уже постанывал и провоцировал двигаться дальше. Затем выпутать из ненужного теперь кружева, развернуть лицом вниз, потому что так проще расслабить мышцы, и медленно, с паузами, войти под резкие вдохи. — Ты как? Не больно? — Все хорошо, давай! Давать хотелось, как еще никогда в жизни. Давать и брать, потому что это происходило одновременно. Гриша старался двигаться не слишком быстро, ища правильный угол, но в голове уже гудело, а член, стиснутый эластичными стенками, требовал ускориться. И когда Тим ойкнул и подался навстречу, можно было уже отпустить себя и задать правильный темп. Уперевшись лбом в выгнутый позвоночник, он опустил руку под живот и нащупал чуть потерявший упругость член, размазал по нему стекающую по мошонке смазку и стал поддрачивать в такт, заставляя Тима стонать громче. Чудом хватило сил не кончить первым, и лишь когда ладонью почувствовал горячую влагу, дал себе, наконец, волю. Просыпались липкие, потому что сил пойти в ванную не было совсем. Кое-как обтерлись простыней и вырубились оба. Умытый и какой-то весь блестящий Тимофей вытаскивал из холодильника наспех засунутые туда тарелки, когда Гриша вышел из душа, обернутый в полотенце. — Гриш, а у тебя же остались те фотографии? Дашь посмотреть? — Само собой. Знаешь, что твой член произвел фурор в Голландии? Мне за него такие деньги предлагали, но я не отдал. — Правда? А почему? — Потому что он — жемчужина моей коллекции. — Коллекции? — Тим вопросительно изогнул бровь и театрально упер руки в боки. — Забудь! Давай заново. Потому что он только мой! — Так-то лучше, — губы растянулись в широкой улыбке. — Кофе наливать? Если история понравилась, мне было бы приятно об этом знать 🌷