Десять стадий перемен в жизни Сяо или «Архонты тоже ошибаются».

—Я не понимаю. Зачем? —Он тоже разумный, Сяо. Если мы сумеем стабилизировать его, то можем найти способ полностью избавиться от Гнева Архонтов.       До открытия ритуального бюро пара минут. Сяо стоит у письменного стола, за которым сидит бывший Властелин Камня. Его проницательный взгляд пробивает насквозь, но кроме негодования и лёгкого раздражения ничего не находит. Адепт хмурится и смотрит в глаза Чжун Ли не менее внимательно. Он бы предпочел отправиться на новую многочасовую битву и снова оказаться при смерти, чем сидеть в этой несчастной пещере в Заоблачном пределе и разговаривать с глиняной статуей. Статуей в виде него же. О, это отдельная тема. Он беседует со своим Господином уже как минимум минут сорок, и как сейчас, так и во время прошлых их разговоров, внятного ответа, почему же сосуд имеет его внешность, так и не получил. Зато получил сорок минут убеждений, что именно Сяо должен с ним поговорить и попытаться наладить контакт. И с чего бы вдруг кто-то захотел заговорить с существом, которое отдало ему своё проклятие, а потом почти что убило?       Не проходит и пары секунд их молчаливого противостояния взглядами, как где-то в прихожей звякает колокольчик, и в то же мгновение раздается звонкий голос Ху Тао. —А мой любимый консультант уже на своем месте! Как у нас дела?       Чжун Ли сначала смотрит в ту сторону, откуда раздался голос, а затем тихо вздыхает и возвращает взгляд на Адепта. —Сяо, попытайся хотя бы раз. Ради меня, ладно?       И смотрит взглядом, какому Якса противиться при всем желании не смеет. Сяо бесшумно фыркает, отвечая коротким «ладно», и с темной дымкой исчезает прежде, чем хозяйка бюро выскочит из-за угла.

***

      В который раз он уже здесь? Моракс всё продолжает настаивать на том, чтобы он попытался наладить общение с этой ошибкой природы. Он пытается, но каждый раз заходит в тупик. По мнению Адепта, у них нет шансов. Ни единого. Он не сможет найти контакт с тем, кто является носителем проклятья, что тысячи лет уничтожает и мучает Яксу, путая кошмары с реальностью. Не говоря уже о том, что он - полная его противоположность в характере. Броский, шумный, несдержанный, нахальный и абсолютно неконтролируемый. Ведёт себя как животное. Как бы не хотелось расстраивать Господина, внутреннее отторжение и отвращение к этой сущности просто не позволяло ему проявить хоть каплю инициативы по собственной воле.       Холод пещеры окутывает в пробирающие насквозь объятия, но Сяо не позволяет себе и шелохнуться под чужим пристальным взглядом. А кукла всё равно усмехается и склоняет голову набок. —Что, холодно? А я здесь уже несколько месяцев. —он сидит на полу по-турецки, прислонившись спиной к стене и сложив руки на груди, и улыбается насмешливо. Так, что у Адепта зубы скрипят. —И одежда твоя ничуть не помогает. —Скажи спасибо, что я тебе хоть что-то дал. —Я скажу спасибо лишь создателю моего тела. Не поверю, что ты сделал это без его приказа.       От того, как сосуд называет Моракса, у Сяо дёргается глаз. К слову об одежде: да, здесь Чжун Ли и вправду приложил руки, потому что Якса твердо уверен, что какой-то глиняной статуе, обретшей разум только из-за смешения энергии разных существ, холодно быть не может. Он вообще ничего чувствовать не может. А Чжун Ли всё о своём: он разумный, он живой, ты должен с ним поговорить. Сяо пытался, и единственное, что спасало это недоразумение от его гнева, это тот самый барьер, за которым его и заперли. Иронично, правда?       Одежда, к слову, тоже принадлежала Адепту. Старый дизайн костюма от Меногиаса, который Алатус отказался носить из-за излишней открытости. Впрочем, его нынешний не сильно отошёл от изначального дизайна, что напрягало Сяо ещё сильнее — даже в этом они похожи. И эти красные оттенки, в которые облачен сосуд, лишний раз напоминают о том, кем он является по своей необычной природе и вызывают лишь большее отторжение.       Напомните, почему он здесь? Ах, да… —Давай придумаем тебе имя. —первое, что приходит Адепту в голову, это совет Венти, и он без единой капли энтузиазма садится перед барьером. —Ха! С чего это вдруг?       Не слезающая с лица сосуда ухмылка, обнажающая маленькие острые клыки, заставляет Сяо кипеть. И даже зубы у него ровно той же формы. Бездна! Его чуть ли не на части рвет от того, как этот монстр похож на него! О чем Моракс вообще думал?! —Меня очень настоятельно просили поговорить с тобой ещё раз и порекомендовали придумать имя. —Яксе приходится начать дышать глубже, чтобы не проявить и малейшего раздражения и негодования внешне. Он говорит не спеша и с расстановкой, и взгляд у него полон безразличия, но сосуд знает, что за ним скрывается, от чего лишь сильнее лыбится. Сяо всё ещё на стадии отрицания того, что энергетически они невероятно связаны и ощущают чувства друг друга. —И тебе наверняка не хочется, чтобы тебя звали просто «статуя». —А с каких это пор тебя волнует, чего я хочу? —взгляд нефритовых глаз сменяется на скептический, и следующие слова Сяо цедит сквозь зубы. —С тех пор, как мне поручили с тобой подружиться.       Секунда — и стены пещеры отражают громкое эхо задорного смеха. Сосуд хватается за живот и параллельно шипит от боли в незажитой ране, но смеётся и смотрит на Адепта как на идиота. А тот всё быстрее закипает. И сам знает, как глупо это звучит, но разве у него есть выбор? —Ты даже с никчёмными людьми общаться не можешь, и хочешь подружиться со мной?! —и снова заливается смехом. —Нет, ты только послушай себя!       Сяо сжимает пальцы до побелевших костяшек, напоминает себе дышать глубже, но руки не слушаются. Эта ошибка природы у него за последние пару месяцев уже в печёнках сидит. До этого момента он считал свой самоконтроль практически безупречным, и тут появляется его отвратительного качества "аналог" и несмотря на своё положение ведёт себя так самоуверенно, так мерзко, так... —Заткнись! —рявкает Якса, сдавшись гневу и ударив по барьеру, посылая по нему мелкие импульсы. —Выбирай уже себе чёртово имя! —О-о! —сквозь смех тянет довольно сосуд, и садится на колени, подаваясь ближе. —Я ещё не видел тебя таким злым собственными глазами. На моей- то есть, твоей памяти за всю твою долгую беспросветную жизнь внешне тебя выводили на эмоции всего три личности! —Я повторюсь: заткнись.       Он говорит весело и задорно, пока Сяо встаёт на ноги и сжимает кулаки. Пытается выглядеть угрожающе, но несносная статуя знает наверняка: за щитом Моракса она в абсолютной безопасности. Оттого и продолжает говорить, будто ничего не слышит. —Какая честь для такого, как я, оказаться четвертым в списке! Так-так, посмотрим... —делает задумчивый вид, поднимая глаза на потолок и вытягивая руку с сжатыми в кулак пальцами. Отгибает один палец. —Последней была Путешественница... —Заткнись. —До неё твой ненаглядный спаситель Моракс... —указывает на второй отогнутый палец. —Заткнись! —по щиту крупной волной расползаются импульсы от нового удара. —А самой первой? Хм... —Заткнись! —Удар. Оба слышат отчётливый хруст, но никто не знает, барьер это или кости Адепта. —Не смей называть её имя! —Ах, да! Богиня сно... —Я сказал: заткнись!       Барьер отдается глухим гудением и мощной волной отбрасывает Алатуса на несколько метров. Сосуд замирает на месте, и наконечник Нефритового Коршуна, пробив щит, остается в ничтожной паре сантиметров от широко распахнутого глаза. С лица пропала насмешка, и сердце забилось быстрее, через раз пропуская удар. В ушах звенело, а на секунду ему и вовсе показалось, что от громкости чужого голоса, отзвучавшего эхом прямо в сердце, он оглох. Янтарь на стенах ещё с секунду гудит, передавая волну импульса от щита, а затем всё смолкает. Кукла медленно моргает, а когда открывает глаза, то вместо Адепта застаёт едва заметную темную дымку. От копья остаётся лишь тонкое отверстие.

***

—Скажи, что ты почувствовал в тот момент? —Я... Слишком много. И сейчас тоже. —Не переживай. Когда я столкнулся с этим впервые, мне тоже было тяжело. Впрочем.. не так тяжело, как тебе. —...Даже у Архонтов бывают проблемы с эмоциями? —О, этого у нас достаточно. Мало кто может похвастаться полноценным пониманием людей. Даже те, кто живёт рядом с ними столетиями. —Но он тоже не человек. —Ты только появился и даже толком не осознал самого себя. Всему своё время. То, что ты сделал, уже огромное достижение: всего два с лишним месяца, и ты говоришь и действуешь как разумное существо. Это чудо. —Какой смысл в этом чуде, когда у меня столько препятствий и недостатков? —Огромный. Каждое разумное существо сталкивается с проблемами, и недостатки – признак того, что оно живое. Ты ещё учишься. Тем более, что с ним тебе ни за что не будет просто. То, что он не человек, лишь усложняет задачу. —И нет никакого способа решить всё быстро? —Нет. У тебя уже есть огромное преимущество. Научись им пользоваться, и станет немного проще. Но путь предстоит тернистый и долгий. —«Тернистый»?.. —Это.. такое выражение. Этому ты тоже научишься. —... —Не унывай. Когда он в следующий раз придет, попытайся извиниться, ладно? Ему тоже очень тяжело, ты и сам это знаешь, хоть и не понимаешь. И.. не упоминай больше Богиню снов, хорошо? Лучше принципиально не копайся ни в его, ни в моих воспоминаниях, что тебе достались. Гораздо важнее и приятнее узнать всё сокровенное напрямую. Тогда ты поймёшь, что достиг высшей степени доверия. —Я понял.. Спасибо. —Рад помочь. Надеюсь, в следующую нашу встречу я смогу назвать тебя по выбранному имени.

***

      Когда в воздухе появляется запах крови и озона, а на душе, существование которой всё ещё под сомнением, становится неописуемо странно-заманчиво, сосуд навостряет уши. Шорох одежды нарушает звенящую тишину, и нефритовый взор поднимается выше, скользя по фигуре пришедшего.       Сяо молчит. Остановившись перед уже залатанным барьером, он смотрит на лежащего на полу узника, свернувшегося клубком, и замирает на месте, когда ловит его взгляд. Сосуд не уверен, сколько прошло времени с того момента, как Якса исчез, оставив его в леденящем одиночестве. В пещеру не проникает свет, и только если очень старательно прислушаться можно различить время суток по звукам. Но времени прошло много. И его было достаточно, чтобы посвятить практически каждую минуту бесконечным размышлениям. Теперь ожившая статуя немного понимает те чувства, что испытал тогда Сяо, и уверена, что он всё ещё злится. Он ощущает это, в особенности тогда, когда Адепт подходит близко к щиту. Однако в момент столкновения их взглядов он также улавливает нечто, промелькнувшее всего на секунду, ему ещё совершенно неясное и скорее пугающее, чем успокаивающее.       Якса, как тогда, садится перед барьером, но всё ещё молчит, и сосуд наконец приходит в движение, неспешно принимая сидячее положение. Они молчат, и когда нефритовый взор цепляется за сжимающие одежду руки Адепта, а его хозяин чувствует напротив себя плохо знакомое, но заметно неприятное чувство, осознаёт, что они сидят одинаково. И тут же плавно пересаживается так, чтобы ничем не походить на Сяо, в следующее же мгновение устремляя любопытный и внимательный взгляд на него. Якса поначалу непонятливо хмурится, но затем лишь бесшумно вздыхает, ненадолго опуская взгляд. Сосуд в нём чувствует меньше неприязни и больше спокойствия. Хотя сам по себе он уже полностью спокоен. Находиться рядом с тем, кто ранее являлся твоим носителем и имеет с тобой тесную связь, гораздо приятнее, чем бесконечно долго лежать на холодном булыжнике и думать, думать, думать. —...Как тебе имя Юн И? – Сяо наконец прерывает тишину и поток тысячи мыслей, безразлично глядя кукле в глаза. –«Юн И»? –сосуд задумчиво повторяет это имя несколько раз, но быстро осознает и вздергивает голову. –Как тень? –Адепт кивает, а тот хмурится, мотая головой. –Нет, мне не нравится.       Сяо глубоко вздыхает. –Е Ли? –Ещё чего. Самому-то хочется лишний раз напоминать себе о том, кто я? –Цу Чжоу? –Туда же. —Хон Сэ, Ше Гуан? –Очень креативно.       Сяо фыркает. Его фантазия на пределе. –Я не знаю. Мо Шенг? Чита? –Ты меня настолько не любишь?       Якса на этот вопрос предпочитает не отвечать. Больно неприятно выдерживать на себе показательно разочарованный и усталый взгляд Моракса, какой тот сделал в прошлый раз. Особенно когда узнал, что ему придется восстанавливать щит. Сосуд же опускает голову и подпирает подбородок, раздумывая. Говорить о том, что варианты имени от его двойника совершенно не оригинальные, неподходящие и несколько оскорбительные, он не станет. Во-первых, тот это и сам наверняка понимал. Во-вторых, ещё нескольких недель в одиночестве он не выдержит. И без того хрупкий без частого общения рассудок рассыпается в прах и падает в бездну животных инстинктов и запредельно громких воплей миазмов, и только Чжун Ли спасает его, а заодно весь Ли Юэ. –А впрочем… Чита-Чита.. Хм… –сосуд поразительно по человечески постукивает себя по щеке и сводит брови к переносице в раздумьях, и Сяо наблюдает за этим так, будто лицезреет зарождение невообразимой и ранее невиданной нации. Вдруг тот снова вскидывает голову, звонко щелкает пальцами и выдает. –Син!       Но тут же замирает, моргнув пару раз удивленно, а после смотрит на свою руку. Пытается сложить пальцы так, как сложил буквально секунду назад, но попытки оборачиваются крахом. Адепт продолжает наблюдать за этим безразлично внешне, но абсолютно неверяще внутренне. В голове медленно формируются две стороны: радикальная и критичная и снисходительная и любопытная. Первая кричит о том, что подобное невозможно, что перед ним всего лишь сгусток перемешанной и неконтролируемой энергии, запертый в глиняной статуе, что он ничего не чувствует, человеческих качеств иметь не может и сейчас просто глупо подражает, будто мартышка. (Но откуда вообще мог взяться этот жест, если при нем абсолютно точно никто его не производил?) Другая же заманчиво шепчет о том, что помочь этой самой мартышке ничего не стоит, а любопытство о том, насколько далеко может пойти этот якобы разумный феномен, будет удовлетворено.       Очень скоро Сяо сдается банальному интересу, до безумия сам себе поражается, но поднимает руку и с легкостью щелкает пальцами, привлекая внимание сосуда. –Как?       Адепт молча складывает пальцы в нужном положении, дожидаясь, когда тот повторит, а затем наблюдает, как статуя предпринимает десяток попыток, прежде чем наконец раздастся звонкий щелчок. На его глазах сосуд расцветает и чуть ли не буквально начинает светиться. Следующие несколько минут сопровождаются бесконечными щелчками пальцев и довольными глупыми звуками. Сяо задается лишь одним вопросом: каким образом сгусток энергии древних и мудрых существ смог преобразоваться в никчемного ребенка? И думает о том, как ему с этим ребенком теперь общаться, если всю его жизнь дети либо убегали от него в ужасе, либо он сам держался от них на расстоянии из-за влияния проклятья. Теперь Кармического груза на нём нет, но Адепт уже в который раз сомневается, стоило ли это облегчение того. —Так какое ты выбрал имя? —как бы невзначай спрашивает Сяо, уже прилично устав от обилия глупых щелчков, и сосуд по-птичьи склоняет голову, глядя на него. —Имя?.. А! Да. Мне нравится имя Син.       Син так Син, думает Якса, облегчённо вздыхая от того, что мартышка сама выбрала себе имя, и ему не пришлось дальше выдумывать сотню бесполезных вариантов. Впрочем, "обезьянка" куда больше подходит. Главное теперь случайным образом не научить его ещё более раздражающим жестам. Так и до потери рассудка недалеко.

***

      Неизвестно в какой момент, но сосуд приобретает в жизни Яксы весомую роль. Сам Сяо, естественно, этим фактом доволен не был. Сина, даже запертого за плотным барьером, стало слишком много.       Сначала это ещё можно было понять. Первое время он навещал его всего пару раз в неделю, и то потому, что ему напоминали. Иногда его тащил туда Венти, периодически возвращавшийся в Ли Юэ. Частенько брал с собой Чжун Ли, постоянно навещавший своё творение. Такой невероятной тяги к этой ошибке природы Сяо не понимает. И, да, всё ещё считает его ошибкой.       Считает его ошибкой и тогда, когда спустя ещё полтора месяца, неожиданно для самого себя, начинает ходить в Заоблачный предел без каких-либо напоминаний. По собственной воле. Объяснить это Адепт никак не может, любые догадки об "особенной" связи клеймит полным бредом и сетует, что ему просто выработали такую привычку.       Что он вообще делает с Сином? А ничего. Когда-то разговаривает, нехотя отвечая на чужие глупые вопросы, когда-то просто молча сидит, облокотившись на барьер, и дремлет. Говорит, что "охраняет" сосуд, чтобы тот ни за что больше не сбежал и не навредил Ли Юэ. На деле же здесь, в пещере, ему комфортно. Свет не бьёт в глаза, звуки, тревожащие бдительность Адепта, почти до сюда не доходят, рядом никого, кроме статуи, которая и сама частенько спит, восстанавливая и стабилизируя капризные силы. А на душе до жути тихо и спокойно. Сяо не знает, почему. Догадывается, но не хочет, чтобы это было правдой.       Стоило отметить, что со временем в своей работе Якса только преуспел. Наконец восстановил силы полностью, и без тяжелейшего груза, отравляющего разум и тело, стал куда быстрее и сильнее. Впрочем, оно и видно – единицам было подвластно хотя бы поцарапать Яшмовый щит Моракса, что уж говорить о том, чтобы пробить его. Чжун Ли заметно обеспокоился состоянием Адепта, но ничего, кроме как приятного удивления, не получил: Сяо абсолютно здоров и полон сил, психологическое состояние заметно улучшилось (он даже без долгих раздумий согласился выйти с ним на прогулку в город, хоть и чувством комфорта среди людей всё равно не пахло), у него появилось больше свободного времени и возможность чаще уделять внимание такой "исключительно человеческой" потребности, как сон. Син понемногу находил с другими общий язык, учился думать и говорить, знакомился с культурой Ли Юэ и человеческими обычаями; всё меньше выводил из себя Сяо и почти не испытывал вспышек ярких эмоций. В основном благодаря тому, что рядом был Якса.       Проще говоря, эксперимент, который уже было собирались заклеймить серьезной и постыдной ошибкой, оказался обречён на успех. Умолчим о плате в размере нескольких десятков унесённых жизней невинных.       Так и шли месяца. Кажется, уже больше полугода прошло. Для человека – много, для Адепта – всего лишь крупица в огромных песочных часах. Но не в этот раз. Когда каждый новый день похож на предыдущий, очень быстро привыкаешь. У Сяо на это была не одна сотня лет. Но когда за все эти сотни – давно перешагнувшие за тысячи – лет он вдруг перестал чувствовать непрекращающуюся боль, дни превратились в недели, а месяца – в года. Страннейшая иллюзия, так быстро подарившая Яксе ощущение покоя и расслабления, что ему вскружило голову.       Его контракт не истёк, и работа не завершена. Но исполнять свои обязанности стало так легко по сравнению с прошлым, что настоящее и вовсе казалось иной, невиданной даже во снах жизнью. Он будто снова почувствовал за спиной давно потерянные крылья. Вот только...       Сяо стало одиноко.       Проклятье Кармы, бесконечная боль, оглушительные крики в голове, заражённые монстры, которым нет конца – в этой адской Сансаре было совершенно не до одиночества. Оно либо не ощущалось так ясно, либо его очень хорошо глушила физическая боль. Сейчас боли нет. Точнее, есть, но по сравнению с тем, что было раньше, она ничтожна. А раз нет физической, самое время выйти на передний план моральной.       После проведенного над ним ритуала ощущение безграничной пустоты и холода облепило весь разум и не отступало ни на минуту. Как бы тошно не было признавать, Сяо не хватало Проклятья. Без ощущения, сдавливающего ребра и всё чаще лишающего дыхания с каждым убитым монстром, без чужих (уже не) пугающих голосов, не позволяющих спать, без постоянной борьбы с накатывающим волнами безумием и попыткой Кармы поглотить его, было слишком непривычно. Он чувствовал себя запредельно неполноценно. Ему казалось, что, сколько бы времени не прошло, всё равно не привыкнет к тому, что чувствует сейчас. Более двух тысяч лет постоянной агонии, и вдруг тишина.       Ему захотелось присутствия рядом хоть кого-то. Сначала хватало пары минут, затем стало недостаточно и нескольких часов. Слишком часто обращаться к Мораксу или Барбатосу стыдно, к другим Адептам и тем более людям – неприемлемо. Только Син мог составить компанию за неимением выбора, и преуспевал, но недолго. Через время и этого чувства спокойствия перестало быть достаточно, словно огромную его часть блокировал барьер между ними, и Яксу стали посещать мысли освободить сосуд из плена, как он всё время и просит. Сяо почувствовал себя ненастным паразитом. А следом за этим его поглотила невероятная вина.       Ещё перестало хватать приевшейся необходимости всё время сражаться. Якса стал чаще кидаться в бой, и теперь не только на пораженных проклятьем. За одну лишь неделю во всем Ли Юэ не осталось ни одного лагеря хиличурлов. А через несколько дней не оказалось и стражей руин. Искателей приключений успокаивало лишь то, что через время они всё равно возвратятся. Если только Сяо не встретит монстров на границе. К слову о монстрах: зараженные полностью исчезли ещё через неделю. Все монстры были убиты, а значит, некому больше заражаться. Разве что людям, но, поверьте, Адепт очень тщательно следит за местами, где высока концентрация Кармы, и никого туда не пускает.       И всё затихло. Ни визгов хиличурлов, ни лязга механических конечностей автоматонов. Люди криминальных организаций, работавших за пределами Гавани, залегли на дно. Даже отродья Бездны после нескольких зачищенных лагерей куда-то пропали. У него началась ломка. И раз в пару дней попадающих в передрягу зевак не хватало.       Чжун Ли заметно обеспокоился. Чаще навещал его и пытался хоть чем-то занять. Когда Сяо без задней мысли согласился пойти с ним в самое людное место в Гавани, понял, что дело плохо.       Через некоторое время из поездки в Инадзуму вернулся Тарталья. Был невероятно воодушевлен, узнав, что сам Якса не прочь с ним сразиться. Не сказать, что его решимость исчезла после того, как между ним и его смертью единственной преградой оказался бывший Властелин Камня, но осадок остался.       Син всё больше недоумевал, почему Адепт вновь стал мало спать и с каждым днём становился всё более раздраженным. На вопросы об этом Сяо упорно не отвечал, но вскоре его навестил Чжун Ли и поведал каждую деталь. Сосуд остался в недоумении, ровно как и все остальные, включая обладателя столь глупой дилеммы. Не знал, как может помочь, и не придумал ничего лучше, кроме как вести себя как обычно.       Эксперимент, что, кажется, был обречён на успех, свернул куда-то на обочину. —М-м... И как тебе не надоедает тут по несколько часов сидеть? Мне от этих камней, да руды уже тошно.       Син валяется на полу и пытается собирать башенку из мелких камней, наблюдая за тем, как Якса ходит взад – вперёд по пещере, не находя себе места. Слова его подтверждает не малых размеров углубление по всему периметру барьера. Начало ему было положено ещё тогда, когда сосуд только оказался взаперти и без остановки бился, пытаясь выбраться наружу. Потом он стал ходить по периметру, потому что узнал из чьих-то воспоминаний, которые ему поневоле передали, что люди, когда думают, ходят кругами. А в последний месяц, что Сяо боролся со своей абсурдной проблемой и стал заходить к нему реже, и вовсе начал специально вытаптывать, бить и копать камень, что служил ему полом. Слишком скучно. И сколько не уговаривай, никто не соглашался выпустить его наружу: Венти убеждает, что здесь он просто гость и власти не имеет, Чжун Ли говорит, что вовсе не против, но хочет, чтобы такое решение принял Сяо. Сяо же на подобные просьбы либо презренно молчит, либо отвечает кратким и однозначным отказом.       Сейчас он тоже молчит, но в этот раз даже не смотрит. Всё ходит себе, да беспокойством и раздражением плещет. На лице у него, конечно, всё ещё никаких эмоций, но что поделаешь, если Син волей–неволей всё чувствует. И старается соответствовать: хоть Сяо в последнее время сам не свой, поддаваться волнам чужих чувств он не хотел. Гордость и воля разыгрались в нём очень быстро и сильно, как и весь характер в целом. Жаль только, что его так упорно сдерживают эти приевшиеся стены. Никакой свободы. Только звенящая тишина пещеры, которую теперь заглушало эхо от чужих шагов. —А в городе готовятся к празднику. На Ваншу сейчас, наверно, красиво. Может, всё же возьмёшь меня- —начинает скучающе и ненавязчиво, зная, что ему ответят, и просто желая привлечь к себе внимание, и тут же оказывается перебит. —Ладно. —Как хочешь.. Стоп, что? —Син осознает услышанный ответ не сразу и отвечает поначалу всё так же скучающе, но, когда доходит, то тут же вскакивает, сбивая рукой старательно выстроенную башенку. —Шутишь что-ли?       Сяо поворачивается, и грозный янтарный взгляд одаряет его скепсисом и раздражением. Он снова молчит, и Сину становится немного страшно за свою жизнь. Кукла моргает, а когда открывает глаза, то обнаруживает Яксу уже рядом. Верх берут инстинкты, и он отшатывается, с опаской глядя в чужие глаза. Сяо поднимает бровь в недоумении и только протягивает двойнику руку, терпеливо дожидаясь чужого решения. Терпеливо, потому что вот так, прямо перед ним, без какой-либо защиты и без готовности драться, он ещё ни разу не стоял. И его, и чужое сердце отчего-то забилось чаще. Адепту казалось, будто он буквально слышит каждый беспокойный "ту-дук" в чужой груди.       Этот же "ту-дук" в момент, когда сосуд, колеблясь, всё же протягивает ему руку, бьёт Сяо по ушам. Он невольно сжимает чужую ладонь и не может понять: она холодная или горячая? Син искренне пугается и вздрагивает, когда его руку так крепко стискивают, и Яксу запредельно поражает настолько живая реакция. Двойник пытается выдернуть руку, но движение выходит слабым, и Сяо просто ослабляет хватку.       Сосуд замирает, медленно переводя взгляд с чужого лица на сцепленные руки, и сам усиляет хватку, пытаясь прощупать каждый миллиметр перчаток. Это его первое подобное прикосновение к чему-то живому, хоть оно и сокрыто под грубой тканью боевой амуниции. Син чувствует шершавость поверхности и слабо ощутимый холод. Думает о том, что это – самое приятное прикосновение в его осознанной жизни. Потому что первое и добровольное. Потому что сердце угомонить не получается. Оно всё бьётся и бьётся, и уже не ясно, по какой причине. И не так важно. Важно то, насколько живым ощущает себя Син в данный момент. «Будто фарфоровый» —думает Алатус, проводя по внутренней части ладони большим пальцем и невзначай прикидывая, как много сил понадобиться, чтобы сломать ему руку. —«Мало» — приходит к выводу, и в голове возникает догадка, что, когда Син только ожил, он был куда прочнее.       Рука у него всё же холодная, но Сяо чувствовал, как наполняющая всё тело ненависть богов буквально пульсировала под кожей, расходясь редкими взрывами фейерверков, нагревающих тело изнутри.       Поразительно.       Кажется, Адепт наконец понял ход мыслей Моракса. Это существо – живое, и сам этот факт был настоящим чудом. Хотя, скорее, аномалией – но каких масштабов! Он чувствует легкие покалывания в месте, где они соприкасаются. Будто Карма пытается просочиться наружу и вернуться к изначальному владельцу, поглотить его, избавившись от никчёмной глиняной оболочки. Сяо ловит себя на мысли, что поддался бы, не оказывая сопротивления. И тут же моргает, приходя в себя.       Момент затянулся. Не менее поразительно, учитывая, как редко Якса позволял себе подобные вольности. Что ж, время свободы действий закончилось. В одно мгновение их окутывает темная дымка, и оба в ней растворяются, не оставляя и следа присутствия, за исключением Яшмового щита.       Как только Син чувствует под ногами не камень, и даже не почву, а приятно поскрипывающие доски балкона на верхнем этаже Ваншу, то тут же отпускает руку Яксы. —Вау.. —Пораженно оглядывается, кружась на месте, а затем кидается к ограждению. Упирается руками в деревянную опору и наклоняется, но Сяо, хватая сосуд за одежду, заставляет его встать ровно прежде, чем он сваливается с балкона. Син присвистывает, и у Адепта снова дёргается глаз: откуда он берет эти жесты? —А тут ещё лучше, чем я представлял.       Наступает тишина. Сяо складывает руки на груди, занимая привычное место ближе к краю, а Син стоит в самой середине, безотрывно разглядывая открывшиеся виды. Поразительно. Неподражаемо. Великолепно. Увидеть живописные пейзажи Ли Юэ своими глазами куда приятнее, чем пытаться вообразить по рассказам Чжун Ли. Оставалось только Мондштадт навестить – Венти уверял, что у него не менее красиво. —Какой же ты придурок. —слетает с уст с неизменно восхищенно–умиротворенной интонацией. Син не отрывает глаз от гор вдали. Сяо давится воздухом. —Чего? —Придурок ты, говорю. —нефритовый взор спокойно окидывает ошарашенного сим заявлением собеседника. Тот сводит брови к переносице, и морщинка между ними кажется Сину до жути забавной. —Я запросто могу вернуть тебя обратно.       Сосуд улыбается уголками губ и вздыхает так снисходительно, будто это он тут живёт не одну тысячу лет, когда как Сяо – несмышленый младенец, которому не стукнуло и года. —Сколько в твоих воспоминаниях не копался, не нашел ничего об этой красоте. Неужели не мог и секунды на неё уделить?       Якса лишь сильнее хмурится. Разворачивается и уходит внутрь. Син следует за ним. —Тебе передались далеко не все мои воспоминания. —Но достались самые яркие! Ты столько живёшь, и ни один пейзаж не отпечатался в твоей памяти? Не уж-то только и делал, что сражал- —Да. —Сяо резко поворачивается, и Син врезается в него, но тут же отшатывается – Якса после столкновения ни на сантиметр не сдвинулся, а волна раздражения плеснула сосуду прямо в лицо. —Я только и делал, что сражался. А ты – то, что мне мешало. —пальцем тычет в грудь, и ощущается это так, будто проникает в самое сердце.       Адепт вновь отворачивается и продолжает путь в свою комнату. Кукла замирает на месте, опустив голову и положив ладонь на место, где его только что касались. Скребёт немного пальцем, словно пытается выковырять из себя это неприятное чувство. Проводя рукой по груди, пытаясь успокоиться и разделить свои и чужие чувства, натыкается на клык на ожерелье. И чувствует, как учащается пульс, когда где-то сбоку скрипящий мерзкий голос шёпчет: —Убей.       Сяо слышит тихий утробный рык и резко поворачивается. Нефритовый Коршун оказывается в руках владельца слишком поздно – чужие острые когти проходятся по плечу, оставляют глубокие раны и рвут рукав на тонкие полоски. Его опрокидывают на пол, и Адепт, ударившись спиной, на мгновение лишается возможности дышать. Выставляет копьё перед собой, и черные лапищи хватаются за рукоять, пытаясь добраться до лица.       В чужих глазах – ни единого проблеска человечности, лишь то же животное желание растерзать в клочья. На щеку капает пара капель густой, темноватой крови, принадлежащей Адепту, и сбоку слышится девичий испуганный визг.       Дежавю.       Сяо бьёт сосуд в живот и скидывает с себя, мгновенно подставляя лезвие копья к горлу. Тот, сперва не осознав своего положения, дёргается, но замирает, как только чувствует холод лезвия и тепло собственной крови. В паре помутневших нефритов отражается проблеск того самого абсолютно человеческого страха, и это – единственное, что не позволяет Яксе двинуть рукой.       Мгновение – и Сяо, закашлявшись черным дымом, осознает, что сосуд исчез.