Три запрета Таисии Полозовой

После случая с Валей Елена стала умнее и если кому и вредила, то не так явно или больше не попадалась, хотя Полозов подозревал, что она не успокоилась. С каждым годом ее сила крепла, особенно зимой. Сильно разозлившись, она могла уже создать настоящую вьюгу, завалить снегом целый квартал, заморозить радиаторы нескольких автобусов, заставляя водителей ковыряться на холоде в моторе, а пассажиров мерзнуть на остановках. Полозов выговаривал падчерице за злые шутки, Елена обижалась, Таисия ее защищала, считая, что муж чрезмерно строг. Невестку в какой-то мере поддерживала Домна, которая, конечно, показывала падчерице брата, какими способами можно создавать из ледяных кристаллов необычные узоры и цветы, но вмешиваться в чуждую ей магию не могла. — Поговорил бы ты, брат, с Мораной, чтобы научила Елену использовать дар во благо. Раз уж девочке подчиняется холод, кому учить им управляться, как не хозяйке зимы. — Морана лукава, как и ее дочери, и против сына не пойдет, — качал головой Полозов. — Не для того мы накладывали чары, скрывающие Елену от Бессмертного, чтобы отдать на обучение его матери. Да и сама девчонка явно хочет чего-то большего, нежели заливать катки или заниматься разработкой криогенных технологий. Для нее холод — не цель, а средство. — Ты прекрасно знаешь, что это не она, а ее проклятое зеркало, которое постоянно требует подпитки, — поправляя модную прическу «Аврора», великолепно смотревшуюся на ее длинных рыжих волосах, вздыхала Домна. — Аяна сама не ведала, какой опасный артефакт создала, — хмурился Полозов. — Мы с тобой не самые слабые маги, но так и не смогли понять, существует ли какая-то сила, способная эту вещь подчинить или уничтожить. — Думаю, все же всё дело в Елене. Аяна предположить не могла, что запертая на теневой изнанке сущность сможет сохранить с дочерью такую связь. Таисия уже знала, что Аяна оказалась обречена на вечные муки, сделавшись фактически пищей для того могущественного порождения Нави, от которого пыталась Средний мир защитить. Увы, материнская любовь слепа. Аяна слыла не просто знающей и мудрой шаманкой. По словам соплеменников, она даже превзошла могуществом свою знаменитую на весь север прабабку, чье украшенное постоянно обновляемыми лентами воздушное погребение с выбегающей из берестяного луба черной косой почитали как святыню. Однако не смогла разглядеть угрозы, исходящей от самого дорогого для нее на свете существа. А зеркало требовало новых жертв. Поэтому Полозов внимательно следил за Еленой и медлил с шаманским посвящением, хотя его друг по золотодобыче старый кам Алтан признавался, что к общению с духами и странствиям по пути девяти миров Елена вполне готова. — Зачем ей духи, когда у нее есть зеркало, — морщился Полозов. — А оно открывает путь только в Навь. — Я много раз говорил, что это страшное наследие ее матери можно подчинить, как мы подчиняем абасов, — объяснял старый шаман. — Понятно, что сущность, заключенная в зеркале, могуществом способна потягаться с самим Улу Тойоном. Но и роду Аяны добрые духи айыы благословление дали. Только Елена не хочет прислушиваться к ним. Полозов качал головой и оплетал дом заклинаниями, не давая падчерице возможность питать дар. Таисия вздыхала, жалела девочку, понимала, что на ее раздражении и неудовлетворенности обязательно сыграет Бессмертный, если найдет способ подобраться. Но по совету Домны и Алтана раскладывала по комнатам мешочки с сушеным шиповником, который отпугивал абасов. — Душно у вас тут! — кривилась Елена, запираясь в своей комнате и выкидывая все саше, которые находила, в окно. Увещевания она по-прежнему не слышала, серьезных разговоров избегала. Задерживалась допоздна в школе и юннатском кружке, да и в выходные норовила куда-то сбежать, а в свободное время плела сети, непрерывно совершенствуя мастерство. В конце концов она научилась делать их совершенно незаметными и от этого еще более опасными. И уже не только для животных. Когда ей исполнилось четырнадцать, она стала подрабатывать в больнице санитаркой, а летом отдыху на море или в лагере предпочитала жизнь на заимке у одного из дядьев по матери, особенно в пору лесных пожаров. И это при том, что в деньгах она не нуждалась. Полозов через иранскую родню Домны и друзей-ученых, ездивших на международные конференции, не только доставал падчерице модный импортный ширпотреб, но и покупал различные чудеса современной техники вроде японского видеомагнитофона. — Если я хочу стать биологом, мне нужна практика, — объясняла Елена. — А в больницах рабочих рук не хватает. Мне все равно в девятых-десятых классах проходить УПК. Если удастся получить квалификацию медсестры, это будет куда полезнее переплетчика или повара. Одноклассники удивлялись, но шуток по поводу больных старух, за которыми ухаживала Елена, не отпускали. Учителя и работники комсомольской организации, куда Леночка вступила одной из первых в классе, приводили ее в пример. И только Полозов и Таисия знали, что большинство животных, которых их падчерица вроде бы спасает от пожаров, погибают в страшных муках от ожогов. А в ее дежурства регулярно умирают безнадежно больные и старики. И каждый раз в ее руках перед этим оказывается сеть. — Я лишь дарую им то, о чем они просят! — возмутилась Елена, когда Полозов все-таки сумел вызвать ее на серьезный разговор. — А заодно лишаешь их посмертия, запирая в зеркале, — строго глянул на нее отчим. — Какое посмертие может ожидать тех, кто ни во что не верит! — пыталась возразить Елена. — Не тебе об этом судить! — отрезал Полозов. — В больнице тебе больше нечего делать, а если узнаю, что ты меня ослушалась, тебе не только в Московский университет, в медучилище доступ будет закрыт! — Вы еще об этом пожалеете! — прошипела Елена. Ох, стоило прислушаться к ее угрозе... Как-то раз Таисии пришлось задержаться на работе. В лаборатории у Домны принимали иностранную делегацию, поэтому задействовать пришлось всех. Арина к этому времени уже посещала детский сад. Решили, что ей нужно подготовиться к школе. К шести годам она, конечно, уже бегло читала и умела складывать двузначные числа, но навыков общения в коллективе почти не имела, хотя дружила с Дусиной Ульяной, да и на детской площадке достаточно быстро вливалась в игры сверстников. Обычно Таисия забирала Арину пораньше, не всегда оставляя даже на тихий час. Но в этот день пришла только к шести, в волнении не находя дочь среди ребятишек, ожидавших родителей в комнате для игр. — А вашу девочку уже забрала сестра, — пояснила воспитательница. — Давно? — Да часа два назад. У Таисии внутри все похолодело. Она никогда не оставляла Леночку наедине с Ариной, хотя падчерица много раз вызывалась помочь и даже в открытую говорила, что Таисия может спокойно выйти на полную нагрузку. Конечно, сестры никогда не ссорились, и малышка радовалась, если старшая с ней играла или учила буквы. Но за спиной у Елены всегда маячила тень ее темного зеркала, в зеленых миндалевидных глазах мерцали колючие льдинки, а в пальцах пряталась ледяная сеть. Таисия опрометью помчалась домой. Стоял декабрь, и последние искры заката погасли, еще когда она вместе с другими лаборантками мыла апельсины, собирая стол для гостей. Сейчас город, на который опустилась тьма, брала штурмом злая, шальная метель. Ее орды бесновались в переулках, устраивали пляски во дворах-колодцах, с гиканьем неслись по проспектам, сбивая прохожих с ног и залепляя лобовые стекла машин. А в безумной песне ветра слышался колючий смех юной безжалостной ведьмы. Ноги в модельных сапожках оскальзывались на раскатанном тротуаре, каблуки увязали в сугробах. Таисия налетала на прохожих, глотала пригоршни снега в попытках вздохнуть, сдирала с ресниц сосульки, не в силах разлепить глаза. Путь в пару кварталов ей показался восхождением на Джомолунгму или спуском в Марианскую впадину. Она взбежала по лестнице, отперла ключом дверь… и замерла на пороге, понимая, что не успела. Арина лежала на ковре в гостиной, опутанная сетью, а над ней злобной паучихой, выплетающей ледяные узоры, нависла Леночка, за спиной которой клубилась тьма куда более кромешная, нежели бесновалась сейчас за окном. Хотя Таисия понимала, что это явления одного порядка. — Нет! Не пущу, не смей! — кинулась вперед Таисия, пытаясь защитить Арину, вырвать ее из тлетворных тенет и чувствуя, что уже и сама не может пошевелиться, поскольку ее запястья и лодыжки опутали ледяные щупальца, а вокруг горла все туже смыкается петля. Но, пожалуй, страшнее самого темного в мире чародейства были глаза Елены. Абсолютно спокойные, все понимающие и осознающие, но при этом совершенно безжалостные.