Белая ночь

      Оставшись один, Мицуки свалился на кровать. Неудовлетворение мешалось с сожалением и неприятно скребло внутри. Боруто даже не заметил, что у него от стыда всё лицо пылало, и тело тоже. Почему-то Мицуки очень легко краснел, когда дело касалось лирических вопросов по отношению к самому себе. А сейчас лежал неподвижно, позволяя ночному воздуху из открытой балконной двери остужать голову и сердце.       Что он опять сделал не так?       Почему Боруто не хочет быть с ним?       Может потому, что не любит? А все их отношения — надуманная фикция, они запутались в себе, спутали дружбу с любовью?       Точно. Боруто боится его оттолкнуть, чтобы не причинить боль, он всегда слишком заботится о друзьях. А Мицуки следует за ним по привычке и программе, заложенной родителем, как утёнок за уткой или подсолнух за солнцем. И слишком на него давит. Нечего было в своё время жаловаться Суйгецу, что он не хочет разлучаться с одним человеком, но этот человек не разделяет его чувств, на что Суйгецу заявил: «Как же ты вырос!» И: «Это какая же дура от тебя нос воротит? Впрочем, бабы все дуры», — косясь при этом на Карин, перебирающую свитки в дальнем углу библиотеки. А после спросил: «А ты ей показывал свои чувства? Говорил, что она тебе нравится? Нет? Тогда чего удивляешься? Будь мужиком, скажи ей, что она для тебя больше, чем просто подруга! А то чего она тебя, как ребус разгадывать должна, что ли?»       И Мицуки, испугавшись, что Боруто отобьёт староста, влез с тем поцелуем. И завяз. Он, кажется, влюбился. Да что там, он с самого первого дня решил сопровождать этого человека всю жизнь, а теперь осознал, что только наблюдать со стороны его не устраивает. Он хочет себе всего Боруто, целиком. И требовал от него ответных действий.       А Боруто позволял себя любить. Наверное. Но, рассуждая здраво, у этих отношений нет будущего. Боруто может стать и Хокаге, если у Сарады что-то не срастётся. Ему нужна безупречная репутация. И семья. И дети, которые его продолжат. Но однозначно не Мицуки!       Он повернулся набок, прикрыл глаза, но свет белой ночи всё равно окрашивал внутреннюю сторону век в тёплые оттенки. Словно за окном не двенадцатый час, а пять вечера. Какая уж тут успокоительная спасательная тьма! Он, как дурак, ждал, когда задание подойдёт к концу и они останутся наедине. Хоть на несколько часов. Если в Конохе всё отвлекает, кругом одни знакомые, а совместных миссий не предвидится, то возможно здесь, в обстановке всеобщего праздника, Боруто расслабится и отпустит себя? Мицуки приготовился. Оставил презервативы и лубрикант на верхней полке прикроватной тумбочки. Вымылся до скрипа и даже тщательно прочистился там, снаружи и изнутри, струёй воды, отвинтив лейку для душа. Предварительно растянулся пальцами, нагнувшись и опираясь о холодный кафель. Доведя самого себя до высшей степени смущения и определённой стадии возбуждения. И ради кого? Ради чего?       Внизу живота осталось некомфортное чувство, сродни пустоте.       Спустя некоторое время раздалась мелодичная трель гостиничного телефона. Мицуки сел, закутываясь в юката, накинутое прямо на голое тело, снял трубку:       — Номер тысяча двенадцать. Слушаю.       — Мицуки-и… — раздался голос Боруто. Звонит с ресепшена? — Ты не в претензии?       — Нет, — спокойно ответил Мицуки, хотя на деле тянуло зарыться под одеяло и забыть свой позор как страшный сон.       — Я тут подумал…       — Нам надо расстаться, — перебил Мицуки. — Впрочем, пожалуй, это не телефонный разговор, побеседуем по прибытии в Коноху. Ты поднимешься в номер? Я могу переночевать на улице, хоть на дереве.       — В смысле расстаться? — проигнорировал вопрос Боруто, цепляясь за самое важное. — А, я понял. Ты меня и не любил никогда, да? Ты ж у нас эк… спермиментатор, — Боруто как-то странно запнулся о длинное слово. — Захотелось новых ощущений, а тут я под боком, так? Ты поэтому настаиваешь на этом самом? Натренируешься на мне и пойдёшь дальше. Всё с тобой ясно.       Мицуки потёр переносицу.       — Что ты несёшь? Ты на ресепшене?       — Я в жопе жизни.       — Боруто! Если так хочешь поговорить, давай без свидетелей. Я изложу свою точку зрения.       — Пасиб, великий учёный, не надо. Решил найти кого-то посговорчивее, чем я? Хибики ведь в Страну Молнии с братом имигурировала? Та кошатница. У тебя с ней мутки, да? Признавайся!       — Я не собираюсь разговаривать с тобой в таком тоне, переброска взаимными обвинениями к конструктивному решению не приведёт, — и положил трубку, пока Боруто не втянул его в новый виток диалога. Не хотелось уподобляться тем дурочкам, которые по телефону громко выясняют отношения с ухажёрами, жалуются, что не хотят с ними разговаривать, а сами не сбрасывают звонок по полчаса.       Хибики тоже частенько звонила, рассказывала про свою жизнь, а Мицуки, признаться, было неинтересно её слушать, ему даже казалось, что эти беседы съедают минуты, которое можно использовать на что-то полезное. Но Боруто мог нести любую ахинею, и почему-то Мицуки не считал подобное тратой времени. Он окунался в его мир, согревался и заряжался жаждой жизни.       Почти полночь. Он подошёл к стеклянной балконной двери. Солнце всё-таки село, но небо пылало закатным огнём. Внизу раскинулся мегаполис, называемый по старинке деревней, сеть извилистых улочек бежала по крутым склонам гор, над пропастями протянулись бессчётные мосты и мостики, резные, один краше другого. Смотровые платформы, уличные кафе под разноцветными зонтиками, висячие сады, канатные дороги, фуникулёры и далёкие зиплайны для экстремалов. Всё гудело, искрилось в прозрачных сумерках яркими огнями, а прямо под окнами убаюкивал традиционной музыкой светомузыкальный фонтан. Правда, из постояльцев его слышал только Мицуки, и то благодаря острому слуху.       Не пройдёт и трёх часов, как солнце снова встанет над горизонтом, и не успевшее погаснуть небо вспыхнет молодой зарёй.       Может, глупо склонять Боруто к близости в такую ночь, когда даже за плотно задёрнутыми шторами всё прекрасно видно? Он же застесняется! Хотя Мицуки, напротив, желал бы видеть партнёра во всех подробностях. Но если Боруто неловко из-за отсутствия опыта и сноровки (хотя кого стесняться, неужели Мицуки, который такой же невинный дилетант, и Боруто это прекрасно известно!), то есть вариант накрыться одеялом с головой. Разве что жарко станет. Но Мицуки любил жару и терпеть не мог холод.       Весь месяц… хотя нет, много раньше он представлял, как наконец отдастся тому единственному, кого и мог представить с собой. Наверное, в эмоциональном плане это высшее единение душ, акт абсолютного доверия и всепоглощающей заботы, что наверняка приведёт к запредельной концентрации дофамина в организме. Наверное, в физиологическом плане это тоже потрясающе. Ведь прикосновения были приятны, поцелуи, которые с рациональной точки зрения всего-то пачкание друг в друга в слюнях, ни в чём не уступали, мастурбация топила в удовольствии, но уж секс-то по степени воздействия должен затмить всё вышеперечисленное! И Мицуки приучал себя думать о нём, не стесняясь. Знал бы родитель, на что его драгоценное дитя направляет модификацию тела, посчитал бы его тупиковой ветвью эволюции. Мицуки было всё равно. Напрягая меридианы чакры, он приучал мышцы ануса растягиваться и расслабляться. Удлинял руку и разрабатывал себя пальцами. Сначала волновался до тахикардии, никак не мог осмелиться, отдёргивал руку, поправлял одежду, нарезал круги по комнате, иногда целый час, прежде чем решался снова, обрабатывал ладони антисептиком, вставал на кровать на колени, утыкался лицом в подушку и приспускал бельё. И так снова и снова, пока процесс не дошёл до автоматизма, пока он не научился с лёгкостью проталкивать все пять пальцев.       Пальцы тоже, кстати, можно было удлинить. И Мицуки изучил всего себя изнутри, и где лежит простата, тоже знал, и научился делать её массаж. Вот только подобные постыдности не пронимали до глубины души, пока он не додумался представлять, что это пальцы Боруто. Обхватывал себя второй рукой за плечи, обманываясь, что это его объятия, воображал его шёпот. И дело пошло́ веселее.       Он искал информацию везде, где мог. По проторенному маршруту хотел купить в книжном магазине соответствующую литературу, но столкнулся там с Химавари с подругами. Почему-то перед младшей сестрой Боруто, выросшей у них на глазах, стало неудобно, и в итоге Мицуки приобрёл новый детектив. В библиотеке при госпитале нашлись только «Судебная сексология» и «Сексуальные расстройства и расстройства поведения», он их проштудировал, но заподозрил, что там всё-таки о другом.       Перед этой миссией Мицуки сбрил всю растительность между ног. Попытался даже удлинить язык, но, сколько ни бился, почему-то не вышло. Похоже, тут крылась некая хитрость, надо бы выспросить, как родитель проворачивал подобный трюк. Римминг с длинным языком наверняка получится незабываемым, Боруто должно понравится. А Мицуки надеялся справиться и на всякий случай тренировался притуплять обонятельные и вкусовые рецепторы. У людей в промежности, как и в прочих складках тела, наблюдается самый концентрированный запах. Или Мицуки себя накручивает?       А Боруто? Думал ли он о нём в таком ключе?       А Мицуки? Ему-то зачем эта сексуальная жизнь настолько понадобилась, что стала идеей фикс? Может, оно вовсе не так прекрасно, как он себе надумал, начитавшись романов, может, в реальности это одна пошлость и грязь в прямом смысле слова? И зачем ему в эту грязь лезть и тащить в придачу Боруто? Существовал же нормально без эротической составляющей, у него было множество других интересов: друзья, карьера, книги, кот. Нет, надо рвать эту связь и возвращаться в своё тихое спокойное болото.       Но Боруто, порой напористый до дрожи, порой нежный до замирания сердца, тёплый, сильный, льнущий…       Раздался телефонный звонок. Мицуки тряхнул головой, сбрасывая пикантные картинки, заставляющие кровь ухать вниз. Сказал ровным голосом:       — Номер тысяча двенадцать. Слушаю.       — Ты всё-таки уходишь к ней, да? — пропыхтел в трубку Боруто. На заднем плане играла разухабистая музыка. — А ну отвечай!       Он под действием алкоголя?       — Ты в баре на первом этаже?       — А какая те разница, раз ты всё равно решил со мной порвать? Если б не решил, я б щаз был не в баре, а на тебе.       Мицуки, обычно сдержанный, с издёвкой рассмеялся:       — Да ну?! Какое громкое заявление! Ещё скажи, что не сам сбежал!       — Истеричка!       — Пьянь, — Мицуки положил трубку. Телефон тут же зазвонил вновь. Да кто ему позволил занимать внутригостиничные линии?       — До свидания, Боруто, поговорим, когда ты протрезвеешь.       — Не хошь со мной грить? — ну конечно это Боруто, кто же ещё! — Ты щаз с ней, да? Флейтистка шалавная. На твоей флейте сейчас играет, да?       — Я не видел Хибики три года. Зато постоянно терпел каждого твоего самого близкого друга навек. Сумире, Сараду, Шикадая, Кагуру, Икаду, Шинки, Тентоо, Цудзуру, Яцуме, Аду, мне продолжать?       — Ты их записываешь что ль?       — У меня абсолютная память.       — Насчёт Ады молчал б! Твоя первая любовь!       — Всего лишь первое влечение, — замялся Мицуки.       — Заметь, не ко мне!       — А про Каваки я вообще молчу, сколько он мне крови выпил!       — Пф-ф! То есть ты мне не изменяешь?       В трубке раздался чужой сиплый голос:       — Погодь, мужик, я щаз твоей скажу…       — Не надо! — рыкнул на кого-то Боруто. — Сам разберусь.       — Ещё один лучший друг нарисовался, — устало протянул Мицуки, усаживаясь с телефоном у окна и наматывая на руку длинный провод.       — Если не изменяешь, — буркнул Боруто, — то чё тогда хошь порвать?       — А ты этого не хочешь?       — Нету. С чего ты взял? А… — он глупо заржал. — Понял-понял. С того, что я тя не жарю. Слуш, ну я не могу, как орангутан какой, всё смотрю на тебя… такой добрый, покладистый, такой хороший… всё ведь сделаешь, себе на горло наступишь. Мне всё кажтся, что я тя поломаю.       — Интимная связь не нанесёт мне психологическую травму, если ты об этом, — прошептал Мицуки. — Но это уже не имеет значения. Посмотри правде в глаза, наши отношения бесперспективны. Когда ты сейчас сбежал, оставив меня, я чётко осознал, как тебе тяжело идти против природы. И не надо! Ты не сможешь вечно скрываться ото всех, мы не сможем жить в дороге, защищая Коноху из тени… а потом мы станем старыми развалинами, без семьи, без друзей, никому не нужными и друг другу надоевшими. И даже на секс не способными. Очень романтично. О таком будущем ты мечтаешь?       — Ар-р-г-х-х! — Мицуки ярко представил, как Боруто уронил голову. — Да ну блин… Я не знаю, давай об этом потом подумаем, а? Или хошь… хошь, я с тобой перееду в Скрытый Звук?       — Что? — не поверил своим ушам Мицуки.       — Девчуля! — засипел в трубке голос незнакомца. — Девчуля, слухай сюды…       — Мицуки не девчуля, даттебаса! — осадил Боруто. — Мицуки лучше всех!       — Ну ясен хрен, раз своя — то лучшая.       Донеслась непонятная возня, кажется, война за гостиничный телефон, а после Боруто забурчал в трубку:       — Будем жить в Ото. Надо тока выпросить у Саске-сана… нет ли у него протектора и со Звуком тож…       — Вот! — почему-то прицепился к словам Мицуки. — Заметь, это я тоже всю жизнь терплю! Саске-сан то, Саске-сан сё, Саске-сан крутой! Нет, не переедем мы в Ото. Ты подумал, что мне придётся всё рассказать родителю, а родителю придётся держать ответ перед Седьмым, будто меня специально подослали тебя растлить?       — Во-о-от! — в голосе Боруто прорезалось возмущение. — Во-от! Эт всё в тебя упирается! Эт ты не хошь, чтоб кто-то узнал! Эт ты все уши прожужжал, что надо шухериться! Если наша связь тебя унижает, так и скажи, ну! Чё молчать-то, ходить вокруг да около! Видишь одни минусы, неужели в нас нет ничё хорошего?       — Есть. Ты. И я не хочу, чтобы молва о нашей нездоровой связи тебе навредила.       — Не-не-не, не говори! Щаз завернёшь, что боишься, тип со мной Ивабе за руку здороваться перестанет. Или что Иноджин нас обзовёт… м-м… это самое… анальными беспредельщиками, вот! А если Иноджин узнает, то завтра вся Коноха узнает…       — Боруто, — закатил глаза Мицуки, хотя собеседник его не видел и актёрскую игру оценить бы не смог. — Они и так всё знали ещё со времён Академии.       — Дык в Академии ж ничё не было! — ойкнул Боруто.       — А слухи были, — Мицуки вздохнул. — И я хочу, чтобы они остались слухами, а не обросли подробностями. Если тебе в силу темперамента простительно забывать, то я о твоей репутации помню. К слову, недавно, когда Ивабе извещал о своём дебюте в половой жизни, Иноджин ответил, что из присутствующих все и так этой жизни вкусили. Он и нас с тобой имел в виду, — впрочем, Мицуки считал, что Иноджин лгал, выдавая желаемое за действительное.       — Ну и чё? — судя по тону, Боруто пытался разобраться, в какой тупик зашёл диалог.       — Сестричка! — раздался в трубке давешний незнакомый голос. — Сестричка, в душу не секу, чё там у вас не срастается, родители, что ль, против, но этот, как тебя… Болт? Болт в тебя втрескался. Красивая ты, говорит, как тринадцатая зарплата. Давай уже, не ломайся, ложись в коечку, щаз я его пришлю.       — Только уговорим эту бутылку, — проорал кто-то третий, — и он тебе позвонит, что, типа, всё, забирай.       — Доброй ночи! — Мицуки со злостью повесил трубку. Жажда чужой крови вскипела в жилах, совсем как в рассказах родителя о своём бурном прошлом. Боруто каким-то забулдыгам жалуется на него, на Мицуки? И на их интимные проблемы? На то, как всё развивалось, а теперь упёрлось в стену? И это Мицуки-то ломается? Вопрос уже вообще не в сексе стоял! Точнее, стоял, и не вопрос, но речь сейчас не об этом! А о том, что надо что-то решать, и, может быть, Боруто не гомосексуален, даже не бисексуален, а самым натуральным образом гетеро, а Мицуки его принуждает, не даёт выбора? Замкнул его интересы на себе просто потому, что когда Боруто вступил в пору созревания, рядом оказалась не влюблённая девушка, а удобный привычный Мицуки.       А может, Боруто в Мицуки не устраивает что-то помимо пола? Он недостаточно привлекателен? Слишком высокий? Кожа слишком бледная, это в книжках аристократическая белизна называется безупречной, в жизни на светлой коже предательски виден любой, даже самый мелкий изъян. Вот на загорелом Боруто года три-четыре назад даже прыщи были не заметны. Ведь если подумать, бледная кожа — это правда некрасиво. Пергаментная бумага с отливом в синюшность. Как старушечья. А Мицуки ещё перед Боруто раздеться хотел, было бы чем хвастать! Хотя разве они в одной-то команде не насмотрелись друг на друга без одежды? Но это было до того, как их дружба переросла в нечто большее.       Но какой с того толк?       Вспомнилось их недавнее задание, когда прежней седьмой командой ловили особо опасного нукенина. Дело происходило на развалинах завода, Мицуки сидел в проёме осыпающейся арки, фиксировал чакры и докладывал через гарнитуру:        «Цель в гальваническом цехе. Серое здание со стрельчатыми окнами, на восемь часов. Его сообщник на галерее справа, змеи сообщают, что с арбалетом».        «Принято, — деловито ответила Сарада. — Мицуки, сними сообщника, желательно через змей, не выдавай своего местонахождения. Боруто, займи позиции у окон, по клону на каждое. Просто жди, никуда не лезь!»        «Чё ждать-то?»        «Боруто! Не зли меня! Если что-то пойдёт не так и противник попробует уйти через окна, ты его сцапаешь. Каваки, стереги дальние ворота с той же целью. Я пойду через главный вход, попробую поймать в гендзюцу. Повезёт — отделаемся малой кровью».        «Понял, — отозвался Каваки, — осторожнее там, — и неожиданно шепнул, запинаясь и явно смущаясь.— Ты такая крутая…»        «Каваки, не засоряй эфир! — возмутилась Сарада, но Мицуки наяву представил, как она расплывается в улыбке и чуть краснеет. И подумал, как рад за неё и как это, на самом деле, мило. — Погнали!»       Они с Боруто никогда не смогут так открыто выразить свои чувства… Проклятье! И почему он вспоминает об этом именно сейчас, бередит и без того незаживающую рану?       Затрезвонил телефон. Отключить его, что ли? Мицуки молча снял трубку.       — М-Мицу, я всё!       Лаконично. И как точно отражает ситуацию! И с этой пьянью он собирался связать судьбу? Да пошло́ оно! Мицуки швырнул трубку, телефон жалобно звякнул. Опомнился, что техника не виновата и верх глупости вымещать на предметах свою злость. Аккуратно поставил аппарат на подоконник, даже погладил, извиняясь. Уселся рядом, прикрыл глаза, проваливаясь то ли в дрёму, то ли в грёзы наяву. Тикали часы, и тихо, на грани слышимости, шумел фонтан внизу. Змею, что ли, вызвать? Хоть с кем-то адекватным поговорить…       Зазвонил оставленный на подоконнике телефон. И полчаса не прошло.       — Когда ты успел так нажраться? — устало спросил Мицуки.       — Простите, номер тысяча двенадцать? — раздался девичий голос. Ещё и шлюх нашёл! — Это ваш администратор Айно. Звонок по внешней линии, соединить?       — Простите! Как неудобно! Прошу прощения! — извинился Мицуки, мысленно хлопнув себя по лбу. Боруто своими выходками умел пустить всё его воспитание псу под хвост. — Соедините, пожалуйста.       Кто это мог быть? Райкаге? Догадался, что змеи Мицуки сняли слепок чакры с украденного свитка и передали родителю? Но они же аккуратно, не должны были оставить следов! И какой Райкаге в полпервого?       — Мицуки…. Это всё ты виноват!       Боруто. Голос уже вдрызг пьяный. Куда-то упёрся из гостиницы на ночь глядя. Хотя… скоро рассвет.       — В том, что напали Ооцуцуки? — решил всё-таки уточнить суть вины Мицуки.       — В том, что я по тебе поехавший, — всхлипнул Боруто. — И что ты весь такой ваще огонь! Знашь, какая у тебя крутая задница? Ну и передница тоже.       Мицуки саркастически хмыкнул. Мастер комплиментов!       — Знашь, какие мне сны сняться? Что твои змеюки меня вылизывают и заползают в жопень, прикинь?       Мицуки застыл, потом судорожно сглотнул:       — Глубоко?       — Глубоко. Не, не подумай, я их люблю, особенно твою главную, она ж мне как родная! Но нафига так сниться-то? А недавно… Помнишь, мы в кино ходили. Исторический бло… бастер про Узушио. И я представил… во сне увидел… Ну, тип я сын Узукаге, а змеиный раджа из Страны Неба отправил ему в подарок своего лучшего жере... жреца-мага.       — В фильме была жрица, — машинально поправил Мицуки.       — Жреца, — заупрямился Боруто. — Такого… совсем юного и самого способного. Мы с ним были как этот… негатив друг друга. У жреца глаза жёлтые, как волосы наследника, а волосы… знаешь, такой цвет, с чем бы сравнить… — и добавил мечтательно. — Как небо после дождя или перед рассветом… Как сейчас… светлое, и на нём красные облака, длиннющие… Днём небо другого цвета.       — Угу, как твои глаза, — и Мицуки прикусил губу. Появилась у него в последнее время такая привычка, особенно если речь заходила о чём-то откровенном и связанным с Боруто.       — Вот я и грю, как негатив! Ну потом на меня… тьфу ты, на сына Узукаге напали какие-то мудаки, и я… он… мы защищали жреца…       — Стоп, а я там в каком качестве был? Зачем змеиный раджа меня туда отправил? В фильме жрица приходилась младшей дочерью раджи, и её подарили наследному Узукаге как наложницу.       — Не, ну ты придворный маг, какие наложники… — Боруто задумался. — Нет, стой, нет… Наложник. Ты бушь наложник. Не перебивай, кроче, я тебя защищал, думал, ты хрупкий, слабый, способен тока меня ублажать в постели… — и запнулся.       Мицуки почувствовал себя неуютно. Будто из приоткрытой балконной двери повеяло прохладой. Плотнее запахнул юката, тонкое и не согревающее, хотел спрятать ладони в рукавах по старой привычке, но рукава оказались малы. Да и юката было слишком коротким, так и тянуло его одёрнуть.       — И тут жрец им всем доказал, что никакая он не игрушка и украшение дворца, а тип мой телохранитель. И жуть какой крутяцкий, как начал кастовать заклинания и вызывать змей! Всех, кароч, положил той ночью, а потом…       — А потом в фильме жрица обняла наследника, весьма откровенно и вроде бы с далеко идущими последствиями, а на деле вонзила ему в спину кунай, — напомнил Мицуки. — Он еле спасся, а после узнал, что она отравила старика Узукаге и узурпировала власть с целью передачи её свому отцу, радже Страны Неба. И напавшие мудаки — тоже её рук дело. А наследника спасла целительница из Конохи, хотя это явный ляп, так как тогда Конохи ещё не существовало. В общем, они с целительницей прошли множество испытаний, отвоевали трон Узушио, поженились и жили долго и счастливо.       — У меня, походу, ваще не было никаких целительниц, на кой мне другие после тебя? — голос Боруто стал ниже и глуше. — Всё было наоборот, ты не предатель. Ты тогда подошёл ко мне… Медленно, а под ногами извивались змеи, нет, как в фильме, кобры! Ты шёл по целому ковру из кобр, и они обвивали твои ноги. Ты в расшитом кимоно, в пять слоёв, с заколками в волосах, с краснющими рубинами, весь в чужой кровище. И та-ак посмотрел! И мы та-ак лизались! А потом, потом… Ты раздевался медленно, слой за слоем, и извивался, как те змеи. Как в танце. Ащщ! И… ты был уже совсем без всего, а я в доспехах, и ты так прижался к этим шипастым железякам…       И наверное, ободрался в кровь, подумалось Мицуки. Может, Боруто заводит вид крови? Он тряхнул головой, сбрасывая наваждение. Захотелось прилечь. Мицуки прошёл к единственной одноместной кровати, завалился на одеяло, удерживая рядом с собой телефон.       — И? — поторопил. Опыт был в новинку, делиться такими фантазиями они ещё не пробовали. На трезвую голову Боруто не рискнул бы рассказывать подобное.       — Чё «и»?       — Ты разделся или нет?       — Я? Ну типа это ж не я… Ну да, да. И вот этот вот весь дворец, весь экзотический. Колонны там, пальмы. И море вдалеке. И ты такой типа: «А помнишь, твой отец говорил, что я тебе не пара?» и «А помнишь, что я по первому зову обещал вернуться на родину?» «Помнишь это?» «А помнишь это?» А я такой: «Ничё не помню!» И на всё насрать! И ты на этих золотых простынях, огнище, не, ваще пожар! Потому что ты был такой, такой… Совсем ручной. И дико развратный. Прихватил зубами вот этот шнурок у меня на шее, потянул на себя. Ух! И тебя, такого беленького, можно было всего жмякать. Вот представляю, как ты теперь лежишь и накручиваешь провод телефона… на руку… или…       Мицуки шумно выдохнул. Согнул ногу в колене, проезжаясь по кровати, скольжение шёлка по коже сладко отозвалось в каждом рецепторе. Юката сползло с плеча, но Мицуки не обратил внимания. Уже не было холодно — становилось жарко.       — И?       — И я проснулся.       — Всё? — уточнил Мицуки. Похоже, Боруто наловчился его профессионально обламывать.       — А те мало? Сделай с этим чё-нить!       — Ну так возвращайся, — голос охрип. Это, конечно, не секс по телефону, вот совсем не рядом, и реакция тела слабая, но если погрузиться в фантазию и прикоснуться к себе…       — А смысл? — взгрустнул Боруто. — Ты от меня уходишь… Не, я всё понимаю, ты уникальный геном, главная разработка Орочи, этот генофонд надо передать. Ты в Конохе по обмену, однажды вернёшься в Ото, там родитель тебе присмотрит невесту. А я вашенской семье за каким хреном сдался? Так, долбанная Сила Юности в жопе забурлила. Как у моего глупого бати. Ты в курсе, он ночует на работе. А если приходит домой, то спит в кабинете. И Саске-сан тож с семьёй почти не живёт. Вот я щаз о них думаю, думаю… И думаю: а мне оно так надо? Чё ты в мою жизнь вперился? Не знал бы тебя и… твоя вина, кроче. И… Ы-ыть! Куда! О-от млять! И в том, что у меня бутылка вдребезги, тож ты виноват!       — Вот и славно!       — У меня ещё с собой.       — Смотри сам не навернись.       — А ты хочешь остаться вдовцом, да, да? Чё, утопиться?       — Ты уже пробовал в своё время, не получилось.       — Ну смотри, ща я прыгну в ту речку… Дерьмо… Дурацкая телефонная будка, не открывается. Да чтоб тебя! Расенган!       — Идиот, ты что творишь?!       Но звонок уже прервался. Мицуки рывком сел, в ступоре сжимая трубку и не зная, что делать и куда бежать. И надо ли вообще. И что отвечать завтра на претензии Райкаге по поводу разрушенного Кумо?       «Простите, мы не нарочно, нам не удалось потрахаться и мы сублимировали неудовлетворённое либидо в грубую силу?»       Чакра Боруто бурлила в двух кварталах. Разболтанная и ненадёжная, как у каждого захмелевшего шиноби.       Мицуки повёл рукой, вызывая змею, отправил её к Боруто. Та заартачилась, демонстративно переползла на шею Мицуки и замерла. Он снял её с себя, посмотрел в глаза, удерживая перед лицом двумя руками, пока она перетекала кольцами с ладони на ладонь. Трёхметровая, тяжелая. И это она ещё росла, по меркам Пещер Рьючи считалась сущим детёнышем.       — Найди Боруто, пока он не натворил дел. И приведи сюда. Что значит, не хочешь? Что значит, он извращенец? А нечего было чужие разговоры подслушивать, он не со зла. Сама знаешь, что он тебя любит, кто тебя подкармливает вкусностями, а?       Змея наконец скрылась в рассветных сумерках. Вскоре её младшая сестрица, вернее, братец, появился у плеча, и Мицуки перевёл обертоны и тембр шипения в слова Боруто:       — М-Мицуки… Пасиб за змею, у меня деньги на телефон закончились. Она у тебя красава.       — Я не для этого её послал, — ответил Мицуки, зная, что «красава» повторит Боруто его слова. Она научилась разговаривать. — А она уже с тобой спелась, да? Нашёл собутыльницу? Но уж лучше с ней пьянствуй, чем с каким отребьем, — и напрягся. Судя по шипению, на заднем плане шумела вода. Боруто то ли трубопровод прорвал расенганом, то ли правда пошёл топиться. А потом донеслись звуки кото. Нежная старинная мелодия. Фонтан у гостиницы.       — Мицуки-и-и, подскажи какую-нить технику-расхренатель полегче. А то меня и расенганы кинули.       — Я тебя не кидал, если ты на это намекаешь.       Как же трудно разговаривать с пьяными!       — Нет? Но чё-то у нас не клеится. Слышь, тут стока мужицких парочек гуляет, я нагляделся. И никто на них косо не смотрит, прикинь!       — Поздравляю, скоро Молния выродится и в гонке пяти великих стран отвалится, — напророчил Мицуки.       — Я спрошу у них, как они живут!       — Кто? — не понял Мицуки.       — Педики!       — Не сходи с ума!       Боруто правда мог. Он с кем угодно находил общий язык. И чего бы ему не полезть с расспросами к каким-нибудь намалёванным петухам? Сейчас они его научат плохому, поставят на каблуки, проколют пупок и заразят жеманно растягивать гласные. Нет, Боруто должен остаться собой!       Всё-таки он ему нравился. Всё-таки, по всем признакам, Мицуки его любил. Хотя понятия не имел, что значит это чувство и как оно должно испытываться. Сведения о нём были слишком противоречивы, будто описывались совсем разные явления. Ну и пусть! В книгах и учебниках по психологии любовь разная, а у Мицуки своя собственная, и ему с ней хорошо!       Но Боруто, например, ни разу не сказал ему, что любит. И Мицуки не говорил, так как считал, что глупо разбрасываться словами, лучше доказывать на деле, а если судить по делам, то с Мицуки давно всё было ясно, как день. Или как белая ночь.       Интересно, что бы на это сказал Суйгецу? Что Мицуки опять считает, что если он что-то испытывает, это и остальные понимают, и потому озвучивать не обязательно? Как в том опыте с малышами по восприятию действительности и умению отделять своё сознание от сознания других. Когда воспитательница уходила из комнаты, дети клали в коробку плюшевого мишку, а после все как один думали, что вернувшаяся воспитательница тоже должна знать, что находится в коробке. Ведь, по их мнению, если они что-то видели, то видел и весь мир. А если они, к примеру, закрывали глаза, то и для всех мир погружался во тьму.       У Мицуки социализация запоздала. Потому он медленно доходил до понимания того, что то, что у него на сердце — загадка для окружающих. И что надо озвучивать свои чувства.       — Ты меня совсем не называешь солнцем… — разнылся тем временем Боруто.       Потому что повзрослел. И смекнул, что люди могут находить в его словах иной смысл, не тот, что он закладывал — про путеводную звезду.       — А тут полумесяц на небе, бледный-бледный такой. А щаз ещё солнце взойдёт, и будут они светить вместе. Иногда встречаются. Редко, как и мы. Эх… Мицуки-и, а ты чё делаешь?       — Ничего! — в сердцах воскликнул Мицуки. По чьей-то вине вообще ничего! Просто лежит на кровати, в одном распахнутом юката на голое тело. Перед кем старался?       — Мне надо разобраться в себе… — прошептал Боруто, словно читая его мысли. — Слышишь, Мицу… Маман говорила, что когда любовь придёт, я её узнаю, ни с чем не спутаю, только на деле ваще не так! Я к тебе чувствую чё-то такое… прям ву-у-ух! Но что это? Хрен пойми. Пойду, спрошу семпаев.       — Боруто! Боруто, стой! — закричал Мицуки змею, отчего тот отпрянул и недовольно зашипел. — Не смей ни к кому ходить! Сейчас эти павлины тебя развратят и можешь таким ко мне не возвращаться, понял? Боруто!       В ответ донеслось нечто невнятное:       — Куда ты меня… не надо… тока не в фонтан!!       И тишина. Змей ещё раз недовольно глянул и уполз в тень под одеяло, и когда Мицуки это одеяло одёрнул, никого уже не было. Он потёр виски, пытаясь собраться с мыслями. Это сейчас было объяснение в любви или отрицание её? И почему-то Мицуки ощущал себя так, будто это он, а не Боруто, набрался и ничего не соображает. С утренней зарёй пришла и жара, и он окончательно сбросил одеяло на пол и развалился на кровати, раскинув руки и ноги, пытаясь уловить кожей последние крохи ускользающей ночной свежести. На часах, и внутренних, и настенных, стрелка замерла на отметке 01:50. Он закрыл глаза, пытаясь утихомирить мысли и вздремнуть. Завтра сборы, перелёт, хорошо бы урвать немножко сна.