Блевотность

Марта по-прежнему проводила много времени с Назаром. Они смотрели какие-то не особо интересные фильмы, играли на приставке, которая выбивалась из общего интерьера бедности, и курили траву. Сигареты уже успели надоесть, и Марта подумала, что пора переходить на новый уровень. Она понимала, что это была грань, и если её переступить, то жизнь станет уже другой. Она станет другой. И была готова к этому. Назар долго колебался, давать ли ей марихуану, пытался убеждать, что ей это не нужно, но в конце концов сдался и дал попробовать, пусть и нехотя. И Марта поняла, что это то, что ей было так нужно. Отошла на задворки сознания хроническая и назойливая, раздражающая, как кашель, глухая тоска по Рустаму. Мир засиял, как снег на солнце, и замедлившееся сердцебиение замедлило и время, позволяя жить в моменте. Марта раньше не замечала, какое это блаженство — просто подставлять лицо солнцу на балконе, что лучи на себе можно ощутить физически, потрогать, а ещё они просвечивают кожу и асфальт искрится под ними; что её блузка не просто белая, а белоснежная, кристально чистая, а блестящие тени на глазах совсем как россыпь звёзд; что зелёный чай имеет слабый привкус клубники, а зрачки Назара всё время узкие. Марта замечала блестящие бусинки пота на его лице и взмокшие волосы, когда посреди ночи, игнорируя то, что людям надо спать, они танцевали под Quest Pistols и «Монатика», а смех звучал искреннее, объёмнее, ударяясь о стены и, отскакивая, рассеиваясь по всей комнате. Замедлившиеся движения делали её женственнее, а отражение в зеркале манило к себе. И Марта охотно к нему шла. Ей нравилась дисгармония в её лице: маленький мамин рот и большой папин нос напоминали, что она — результат слияния двух людей, плод любви, которая у них была. А любовь, оказывается, далеко не всегда несёт в себе что-то ужасное. Ведь тогда не появилась бы на свет она. И Рустам. Употреблять траву — это было просто баловство, допинг, без которого Марта прекрасно могла обойтись. Но пока не хотела. Зачем ей это? Марта не знала ответ. В школе всё более-менее наладилось, Анечка больше не нарывалась, разве что Лера пыталась как-то задеть, но это всё были мелочи. А вот дома… Как-то в один из вечеров Марта увидела в «Инстаграме» сторис Дианы, где она счастливо улыбалась рядом с каким-то парнем, и опрометчиво решила открыть на это глаза Рустаму. Тот, однако, не пришёл в ужас от того, что любимая изменяет, а раздражённо вздохнул и отчётливо пояснил, что к Диане брат приехал. Общался как с ребёнком. Рустам не требовал больше не портить им жизнь, но с каждым днём становился всё холоднее, превращаясь в ледяную глыбу, лишая возможности насладиться своим голосом по утрам перед школой. Из уст больше не звучало «доброе утро» и «спокойной ночи». Он, может, и предпочитал быть Каем, но Марта не была Гердой и понятия не имела, как вернуть себе своё. Вариант «обнять и плакать», может, и сработал бы, если бы Марта вообще могла заплакать по щелчку пальцев. Но каждый раз это было едва ли не предвестником апокалипсиса. Рустам почти поселился у Дианы, а Марта подселила к себе, в телефон, Назара. Чем чаще Рустам не возвращался домой, тем больше сторис до блевотности счастливых Марты и Назара захламляли «Инстаграм». Назар только почему-то особой радости не проявлял. — Ты просто тешишь своё самолюбие, — заявил он, глядя исподлобья. — Я думал, ты более скромная. Марта тогда конкретно удивилась. Смотрела на него с минуту, пытаясь понять, всерьёз ли он, ища на лице признаки того, что это может быть шуткой. Не нашла и хмыкнула, чиркнула спичкой, поджигая и заставляя гореть не сигареты — мнение парня насчёт её поведения, на которое она класть хотела. — Странный ты, конечно. Да, тешу, и что?! Жизнь одна, и если я могу её прожить, получая комплименты и восхищения или прячась от всех за фальшивой скромностью, то я выберу первое. Да и тебе ли мне об этом говорить? Ты сам ведь решил стать красавчиком, чтобы потешить своё эго. Назар ничего не ответил, только продолжал хмуро смотреть исподлобья. Видимо, он понимал её правоту, но не мог признать. У него для этого было недостаточно силы. Марта смотрела на одноклассника в ответ и чувствовала уже не ту первоначальную симпатию: её постепенно вымывало… не презрение, нет — понимание, что нет в нём тех качеств, которые ей хотелось бы видеть, которые для неё, как оказалось, важны в отношениях. Марте казалось, что она быстро растёт и поднимается вверх, к звёздам, к пониманию истинных ценностей, а Назар остаётся на том же уровне. Она уже знала, что долго это не продлится, но была не против ещё поиграть. Пока не надоест. И к тому же с ним, как и с Алёной, проще существовать в школьном обществе. День святого Валентина наступил как-то внезапно и невовремя, когда Марта о нём забыла, поэтому и не сразу поняла, почему это практически на каждой парте как минимум по одной валентинке. Когда дошло, сердце забилось в предвкушении: а вдруг и её что-то ждёт? Она торопливо подошла к своему месту, но ещё издали заметила, что её парта осталась девственно чистой, пустой и унылой, одинокой, белой. Вот уж точно белая ворона. Марта такой была, такой и продолжает быть. Даже у Алёны одна валентинка, а парта Назара так и вовсе закидана ими, не иначе как Анечка постаралась. Сам парень скучающе разлёгся, уронив на парту большую голову, явно пытаясь ещё поспать. Марта переводила бесцветный взгляд с него на валентинки, а с них — на развесёлых одноклассников. Ей весело не было. Не то чтобы она мечтала получить какое-то нелепое бумажное сердечко, они с Назаром даже не разговаривали об этом, но почему-то сейчас остро ощущалось одиночество, которого быть не должно. Выделяться таким образом не хотелось, это может привести к щедрой порции насмешек. Мудак. — Ты что, не выспался? — Марта ткнула одноклассника пальцем в плечо. Начав общаться с Алёной, она всё чаще стала ночевать дома. Назару не нравилось, что Марта теперь общается с кем-то ещё, особенно — что переписывается, сидя рядом, вместо того, чтобы смотреть с ним новости или передачи о спорте. — Ага, — с зевком ответил Назар, взлохмачивая волосы. — Меня классная запрягла, чтоб я ей для стенгазеты про бокс написал, вот я и парюсь. Хотя чё там писать? Как тебе зубы повыбивать могут и фингалов наставить? — Зато получится защититься от гопников. — Марта вяло улыбнулась. Настроения поддерживать разговор не было, но что ещё оставалось? — Ты сегодня прям популярный. Плевать она хотела, от кого эти валентинки, и болтала лишь с одной целью: заглушить кричащий, бьющий тревогу внутренний голос, отвлечься на что-то другое, чтобы не сорваться с цепи и не начать обвинять Назара в том, в чём он, по сути, и не виноват. — Я бы повыкидывал их на хрен, но мне влом. Бесполезный праздник, какой вообще от него толк?.. Марта апатично кивнула. — И не говори. Носятся как ошалелые, визжат. Бесит. — Ты меня понимаешь. — Назар улыбнулся, как ребёнок, который завёл нового друга. — Ага… ладно, урок сейчас начнётся, я пойду. Сев за свою парту, Марта задумчиво уставилась в окно, положив подбородок на сложенные ладони. Наблюдения за беснующимися воронами были своего рода медитацией. Ей с каждым днём всё меньше нравилось то, во что превращались её отношения, но что с этим делать, она не знала, не могла придумать, а оттого портилось настроение и накатывало уныние. Ну вот что ей надо сделать? Бросить Назара — тупо. Да и в целом он прав, День Валентина — бессмысленный и пустой праздник. Слишком много пафоса. Это с ней что-то не так, если, несмотря на то, что она так считает, всё равно на что-то рассчитывает. Точно ненормальная. — Я вижу, твой суженый тебя обделил вниманием. — Лера нарисовалась на перемене возле парты Марты. Как бы невзначай она прижимала к груди несколько розово-красных сердечек и светилась лукавством. В облегающей юбке выше колена и вязаном свитре с заметным V-вырезом, со стрелками на глазах, высоким хвостом и небольшими серьгами-кольцами, она напоминала не школьницу, а взрослую женщину неприличной профессии. — Зато у тебя отбоя от поклонников нет. Что, после уроков будешь кого-то обслуживать? Или всех сразу? А может, даже между уроками в туалете? — Ты за кого меня принимаешь! — За того, кем ты себя показываешь. — Марта раздражённо закатила глаза. — Если не хочешь, чтобы тебя считали шлюхой, зачем тогда так одеваешься и выставляешь такие фотки? — А мне, может, так нравится. И плевать я хотела, что всякие ограниченные умы думают. — Вот и мне плевать, что думаешь ты со своим ограниченным мышлением насчёт валентинок. Не все могут любить этот праздник, представляешь. А для того, чтобы выразить чувства, есть остальные дни в году. — Интересно, о каких чувствах речь. — Лера усмехнулась. — Назар хоть в курсе, что он для тебя просто развлечение? — У нас в этом плане всё взаимно, — процедила Марта и сложила руки на груди. — Катись давай отсюда, пока я с твоим любопытным носом ничего не сделала. Лера фыркнула и ушла, забирая с собой душевное равновесие и настроение. А она ведь права: у Марты нет валентинок, потому что она просто развлечение для Назара. Но одно радовало: в этот день учителя относились к ним благосклонно и не особо доставали, к доске вызывали только желающих, никаких самостоятельных, ставших привычными по пятницам, не проводили. Вот бы сделали ещё уроки сокращёнными… Марта подумала, что неплохо было бы создать такую петицию, и хихикнула. Она точно соберёт нужное количество голосов. Но пока что стоило довольствоваться тем, что есть. Физрук вместо трёх нормативов соизволил оставить один, на выбор. Проявляя доброту и уступчивость, он, тем не менее, не собирался лишать себя возможности попялиться на девочек в лосинах или обтягивающих шортиках, выбирающих приседания с мячом. Их не смущало далеко не учительское внимание сорокалетнего мужчины неславянской наружности с бородой и угрюмой рожей, и вполне возможно, что и отношения между ними были не только учительско-ученические. А Марта не входила в их число, она выбрала передавание мяча с приставными шагами. Это было несложно: просто двигаться боком и бросать друг другу мяч, стараясь, чтобы не упал. Она ещё заранее договорилась с Алёной, что они это будут делать, но в последний момент план сорвался: одноклассница почувствовала головокружение, и её отвели в медпункт. К Марте приставили Леру. Хотелось взвыть: «За что?!» Но Марта только уныло кивнула, подавив вздох отчаяния. Нужно просто постараться пережить это и не прибить её. Лера отличалась не только внешностью, но и сноровкой в физкультуре. Она была одной из тех, кто никогда не пропускал уроки, отмазываясь болезнями, месячными и даже делая себе фальшивые справки от врачей. Всё у неё получалось: делать берёзку, мостик, качать пресс, лазать по канату, отжиматься, стоять в планке… Марта же не любила и особо не умела ничего из этого, поэтому решила, что бежать приставными шагами с мячом будет проще всего. Лера ловила мяч каждый раз. Она смотрела с превосходством и скукой, как смотрят люди, делающие то, что для них проще простого. Едва касалась мяча кончиками пальцев и тут же отправляла обратно, не упустив ни разу. Марта не поймала всего дважды. Метнувшись за ним второй раз, услышала краем уха смешок; почему-то его совсем нетрудно было уловить в общей суматохе, выливающейся в какофонию. Взгляд столкнулся с насмешливым взглядом Леры, переместился на её ухмылку, деформировавшую правый уголок кукольных губ. Марта не раз видела, как Лера выпячивает губы, растягивает в лёгкой улыбке, поджимает, прикусывает. И всё это выглядело нормально. А ухмылка выбивалась из ряда привычной мимики, вызывала такой дисонанс, что глаза впивались в попытках понять, не примерещилось ли это, а сердце тяжело ударялось о грудную клетку, пытаясь выбраться, точно испугавшись этого внезапного проявления эмоций. Марта особо даже не целилась. Дрожащие руки оттолкнули от себя мяч так, будто он был гранатой. Глухой удар сменился взрывным «Блядь!» Марта не сразу поняла, что произошло и почему на полу алеют капли крови, а нос одноклассницы зажат рукой. Но когда возле них начала собираться толпа народа, а Леру отвели в медпункт, до неё начало доходить, что она разбила нос. Марта растерянно стояла и тупо моргала, пытаясь понять, что ей делать дальше и стоит ли пойти за Лерой, прислушивалась к ощущениям. Была ли она рада? Возможно. Торжествующее чувство переполняло изнутри, но сквозь него, как цветок из асфальта, тонкими ростками пробивались чувство вины и стыда. Может, Лера и не пыталась смеяться над ней… Что сказал бы Рустам на это? Что не стоит принимать всё близко к сердцу? Ну да, так ведь говорят все взрослые. Как будто сами никогда не злятся. Но Рустам уже показал ей пример, что можно разбивать обидчикам носы, так что сам виноват. Марта насупилась. Извиняться она точно и не собирается. Норматив засчитали, и можно было дальше ничего не делать, этим она и планровала заняться, усиленно пихая чувство вины куда поглубже, на задворки сознания, чтобы не мешало наслаждаться триумфом. К тому же вскоре вернулась Алёна. Марта рассказала ей о случившемся, и одноклассница хихикнула. — Тебе, я вижу, лучше дорогу не переходить. — Да нет, я вовсе не хотела… — Расслабься, я шучу. Но возможно, теперь она подумает, прежде чем тебя задирать. Может, это карма, м? Марта тяжело выдохнула. Она не верила в существование кармы. Каждому по его заслугам? Далеко не ко всем людям приходит возмездие. Тётка вполне неплохо себя чувствует, ничего с ней не случилось: ничего себе не сломала случайно, не сдохла где-нибудь по пути домой; одноклассницы, прекратившие с ней общение, беспечно и бесстыдно флиртуют с физруком, в мечтах (а может, и не только) показывая ему сиськи за нормативы. Отец вполне себе счастлив с другой женщиной и считает, что от родной дочери можно откупиться деньгами на кашемировое пальто. Жар поднимался от ног, которые, свешиваясь с подоконника, касались батареи, к голове, когда Марта смотрела на бегающего с мячом Назара, но думала совсем о другом. Короткая майка и шорты открывали вид на подтянутое тело. Марта невольно представляла в такой одежде Рустама. Интересно, как он обращался бы с мячом. Сильно и властно или мягко, но уверенно, как с любимой девушкой, при этом зная, что делает? Как пах бы его пот? Хотелось верить, что приятно, а не как у мальчишек её возраста. Вроде как должен быть приятным запах пота человека, который нравится, но от Назара порой несло так, что хотелось запереть его в бане на неделю. Можно ли считать это доказательством, что им не стоит быть вместе? Лера, вопреки ожиданиям, домой не отпросилась. Она спокойно просидела до конца с распухшим носом, напоминая покусанного пчёлами медведя, даже отвечала на уроках и стойко сносила смешки из-за её гнусавого голоса. Можно было расслабиться и выдохнуть, но что-то не давало покоя. Не было того злорадства и чувства собственного превосходства, как после разгрома Анечки. Лера могла отомстить и за себя, и за неё. Чтобы отвлечься, Марта после школы пошла гулять с Алёной, бороздить просторы её любимых мест и лучше понимать город, в котором жила. После двухчасовой прогулки они остановились возле интерната. Серое двухэтажное здание грозно возвышалось над жалкими девчонками, смотрело пустыми окнами-глазницами, заставляя дрожать и ёжиться, а скамейки в ряд были его зубами, готовыми проглотить. Марта понимала, что оно не должно пугать, учитывая то, что в столице она видела здания гораздо больше и могущественнее, но сумеречный полумрак с жёлтыми фонарями, карканье ворон и гудение ветра с резкими налетающими порывами, почти вырывающими волосы, создали ту самую незабываемую атмосферу ужастиков. Казалось, стоит обернуться — и на тебя набросится чудовище. Но этим чудовищем, как выяснилось, было прошлое Алёны, которое поджидало их, прячась в незамысловатом сооружении. — Меня здесь изнасиловали. Алёна произнесла это так спокойно, буднично, будто речь шла о погоде или о том, чем занималась вечером или собирается заняться. Голос не звучал надтреснуто, на лице застыла ровным слоем безмятежность, невозмутимость. Любой бы подумал, что она прикалывается, но Марта откуда-то знала, что это не рофл. Она чувствовала, что у Алёны просто было время смириться с ситуацией, как и у Назара — с тем, что его дядя алкаш. — В смысле?.. — В прямом. Я ведь из интерната, меня только в тринадцать удочерили. Я довольно близко общалась там с одним мальчиком, поклялась быть с ним всегда вместе, и когда я ушла, он… у него немного крышу снесло. Мы продолжали общаться, хотя он обвинял меня, что я сама попросилась на удочерение. И как-то раз, когда мы гуляли, он… позвал меня в подвал, сказал, что хочет что-то показать. Я пошла. И он сразу набросился, сказал, типа, что меня нужно проучить, что такая, как я, не заслуживает хорошего отношения к себе. В общем, так случился мой первый раз. — Алёна рассмеялась, и ветер подхватил её смех и швырнул что есть мочи в Марту. Обездвижил, ударом выбил судорожный вдох-всхлип и оттолкнул на несколько шагов назад. — Я надеюсь, ты сопротивлялась? Врезала ему по яйцам хотя бы? — Нет. — А какого чёрта? — Марта, прошипев это, сжала руки в кулаки, напрягшись, как пантера перед прыжком. Она была готова наорать на одноклассницу, презрительно обвинить в трусости и слабохарактерности, велеть никогда больше не связываться с интернатовскими… Готова была даже бросить в лицо, что та просто строит из себя жертву, как Диана. Но не успела. — Я понимала, что он прав. Кулаки сами по себе разжались. Марта отвернулась, поправила дрожащими пальцами лезущие в глаза волосы (наверное, надо возвращать себе косу). Закусила губу, ёжась от пробирающего душу холода при плюс пяти. Чёрт… это что же надо делать с человеком, чтобы тот был уверен в своей никчёмности и безропотно всё терпел?.. И сколько силы нужно иметь, чтобы потом спокойно об этом рассказывать? — Его наказали? — Пересохшие губы едва шевелились. — Не знаю, я не интересовалась. Мне пришлось долго лечить голову на психотерапии, так что было не до этого. — Я… чёрт, в это сложно поверить… твои родители приёмные в курсе? Это они ведь тебя к мозгоправу отправили? — Нет. Меня никто не поддерживал, я никому не рассказывала. Мои приёмные родители самые лучшие люди на свете, и я… мне было стыдно и страшно, я не хотела, чтобы их отношение ко мне изменилось. Они строгих нравов, верующие, говорили, что я должна себя беречь. Марта покачала головой. Кажется, не такие уж и прекрасные у Алёны родители, если она боится им рассказать о самом страшном. И в то же время удивляло, что с ней такое случилось. Алёна не была красивой в общепринятом смысле, она напоминала Полумну Лавгуд: такие же светлые волосы, но не красивого золотистого цвета, а тусклые, невзрачные и непримечательные, небрежно ложащиеся на плечи. На круглом лице с носом-картошкой нарисованы тонкие брови, а ресниц на мутных болотных глазах будто и вовсе не было. И несмотря на это, её изнасиловали, значит, кому-то она нравилась. На каждый товар свой купец, да? Как странно и ужасно! Марта никогда не обращала внимания на Алёну в школе, поглощённая своими мелочными неприятностями, а та переживала такие ужасные вещи. Свои проблемы как-то неосознанно отошли на второй план: они были и близко не такими масштабными и серьёзными, как чужие. — Я рада, что ты сейчас в порядке. — Зато какой ценой. — Девушка усмехнулась блекло. — Это будто по щелчку пальцев отключило мои эмоции. Я не могу радоваться, грустить, любить, быть счастливой, смеяться до потери пульса. Всё, что у меня осталось, — просто намёки на эмоции, отголоски. Я смотрю на солнце и вспоминаю, что раньше радовалась ему. Думаю: было бы неплохо снова это почувствовать, но не получается. Ни хрена не получается, как бы ни старалась… — Алёна поймала пролетающую снежинку и вздохнула. — Это даже не апатия, а чёрт знает что, сама не пойму. Психолохи говорят, со временем должно пройти. Я уже два года каждый день на это надеюсь. Марта молчала, не зная, что ответить. Ей казалось, что она лишняя на этой исповеди, посреди моря душевной боли, которая может захлестнуть, как только потеряешь бдительность. И пока стихия бушует, ей лучше набрать побольше воздуха и задержать дыхание. Переждать. — Почему ты рассказываешь об этом мне? Марта осмелилась повернуться и подойти ближе. Хрупкая Алёна, застывшая посреди большой пустой дороги колючим зимним вечером, казалась маленькой, но не по годам взрослой девочкой, которой довелось повзрослеть раньше, чем полагалось. И Марта не понимала, как теперь строить общение, когда на неё волной, размывая берега, обрушилась искренность, от которой она так отвыкла. Всё было в разы проще, когда она общалась с кем-то «от скуки». И пока не задумывалась, что горячо любимая страна не позволяла нормально жить интернатовским детям. — Я вижу, что с тобой что-то происходит после того, как твоя мама умерла, но дело ведь не только в ней, да? Ты мне, конечно, не расскажешь, и я не прошу, но я хочу, чтобы ты знала, что имеешь право на любые эмоции и можешь спокойно их выражать, чувствовать то, что чувствуешь, ведь ты видишь, к чему может привести запрет на них, да?.. Это прозвучит странно, ты не поверишь, но я хочу быть поддержкой для тебя. Всегда. Хочу, чтобы ты стала сильнее благодаря моей опоре и поддержке, а не вопреки, как я… Слушай, это не моё дело, но я вижу, ты слишком мягка по отношению к своим врагам, они бы на твоём месте уже давно тебя съели и косточек не оставили. В обществе принято сдерживаться, но оно не даст тебе быть счастливой. Марта заметила улыбку на губах и в глазах Алёны. А может, это было отражение её собственной. Не по годам взрослая девочка учила её жизни, давала советы, и от них не хотелось абстрагироваться. Наоборот, Марта вслушивалась, пытаясь максимально их запомнить. Телефон очень некстати, разрушая атмосферу, гневно разразился песней «I hate everything about you». Марта вздрогнула, с обречённостью возвращаясь в реальный мир, социум, где ненависть к тётке, высветившейся на экране, перемешивалась с обречённой любовью к Рустаму. Или ненависть к Рустаму смешивалась с остатками любви к тётке. Чёрт его знает. У неё самой дома творилось чёрт знает что, а она ещё переживала об Алёне. Это вообще нормально? — Алло? — Где тебя носит, дрянь?! Сейчас же домой, живо! — тёткин голос ультразвуком лопал барабанные перепонки, заставляя морщиться. Марта отодвинула телефон от уха и положила на скамейку, чтобы натянуть перчатки. — Что случилось? — Я тебе расскажу, что случилось! Только вернись, я тебе покажу! Негодница мелкая… — Да что, блин, произошло, ты можешь сказать? — Марта. Вернись домой, — спокойный голос Рустама контрастировал с гневными воплями тётки, но задевал куда сильнее, особенно потому, что он добавил: — Пожалуйста. Марта не могла не вернуться, когда он так мягко просил и обращался с ней так бережно, осторожно. Как заботливый родитель, как хороший учитель, как школьный психолог. Марта уставилась на телефон и закусила губу. — Я пойду. У меня что-то, наверное, случилось дома. Алёна кивнула. — Окей. Если что, пиши. Марта выдавила улыбку и пошла, пытаясь не согнуться под тяжестью чугунного неспокойного сердца. Пошла на съедение в волчье логово, из которого никак не могла выбраться. Пошла, отплёвываясь от хлестающих лицо волос, и думала только о том, что надо учиться самой заплетать себе косу.