Блевотность

— Диана не была вчера в магазине белья, ты что-то перепутала. Марта вскинула раздражённый взгляд на Рустама. Она только проснулась, хотя уже было чуть за десять, и сразу поплелась на кухню: организм требовал кофе. Удивительно совпало, что и Рустам находился здесь, в это же время. Но общаться с ним и даже реагировать на обвинения не то что не хотелось, а сил не было. Удивительным образом они иссякли, когда Марта услышала разговор Рустама с Дианой и поняла: ей не выиграть эту войну, если она и дальше будет бездействовать. Хотелось верить, что Диана не имеет ничего против неё, но это было не так. Реальность одним ударом кулака выбила из головы радужно-единорожные мечты, вновь напоминая, как же здесь всё-таки паскудно. Да и могло ли быть иначе? Новый день не подарил новые силы, и причиной этому, как Марте казалось, был сон. Она до сих пор помнила ощущение, как на шее сжимаются руки, сдавливают горло, перекрывая доступ к кислороду, заставляя хрипеть и терять сознание, проваливаться куда-то в космическую черноту, пусть космос и вверху, а не внизу. Космос её ждал, как в песне Стрыкало. Там было так же чертовски холодно, неуютно и пусто, но вместе с тем и прекрасно, так, что дух захватывало от величия и могущества. Марта дёрнула плечами, ёжась не то от прохлады, залетающей в приоткрытое окно, не то от неуютности, натянула рукава своей рубашки и взяла банку с молотым кофе. Невзначай подумала, что одежда Рустама теплее… Но носить её Марта перестала где-то тогда же, когда начала встречаться с Назаром: в этом больше не было потребности. — Она была, и не одна, — с нажимом возразила Марта: желание быть правой взяло верх. — Мне надо было её сфоткать, чтобы ты поверил? Что-то в голову тогда не пришло. Кстати, а это нормально, когда друзья покупают друг другу нижнее бельё? Рустам поджал губы, и пальцы его сжались на ручке чашки с такой силой, что она запросто могла бы треснуть. Но почему-то не трескалась. Марта передёрнула плечами и сглотнула, отводя взгляд, сердце ухнуло. А если бы это была её шея?.. — Она может проводить время с друзьями так, как считает нужным. А тебе бы лучше тоже найти друзей, а не вставлять палки в колёса. Диана считает, что ты хочешь испортить наши отношения. — А как считаешь ты? — Марта клацнула чайник, и щелчок, который его включил, выключил в ней все опасения, робость и осторожность. — Думаешь, я вру, что видела её? — Я не знаю. Но кто-то из вас врёт точно. Я бы хотел тебе верить. Последняя фраза прозвучала так тоскливо-безнадёжно, что внутри Марты всё завыло волком, зверь заметался, преданно скуля и желая уткнуться мордой в родное плечо. Марте захотелось прижаться к брату, вцепиться в свитер и пообещать быть самой лучшей сестрой, хорошей послушной девочкой. Но она не умеет. И эта роль быстро надоест. Быть хорошей, но позволять Рустаму растрачивать себя на человека, который того не стоит?.. — Но не можешь, — закончила за него Марта, не оборачиваясь. — Поэтому держишь дистанцию со мной? Потому что я недостойна твоего доверия? Парень промолчал. Марта улыбнулась уголками губ. На некоторое время повисла тишина, туманом опускаясь на кухню и на головы, сдавливая их своей тяжестью. Рустам явно не спешил уходить, нарочито медленно допивая кофе, а Марта нарочито медленно заваривала себе этот напиток, краем глаза наблюдая за братом. Тот хмурился, смотря в телефон; возле бровей залегала складка, губы сжимались и разжимались, а пальцы свободной руки периодически постукивали по столу, отбивая какой-то непонятный ритм. По-прежнему хотелось подойти и обнять, разгладить морщины пальцем, очертить ромб лица, с каждым прикосновением наполняя безмятежностью, может, даже вдохновляя на что-то великое, как муза. Например, на расставание. Вместо этого Марта стояла возле плиты и ждала, когда завизжит чайник, пытаясь согреть пальцы в рукавах рубашки. Наконец, Марта заварила кофе; скрип отодвигаемого стула разрезал тишину, и она присела рядом, морщась. Была в этом какая-то романтика: сидеть за одним столом, хоть и за разными его сторонами, всматриваться в родное лицо и запоминать все небольшие изменения. Последний раз Марта так делала, когда они были в столице, а прошёл всего… месяц? Особо внешность не изменилась, разве что на лбу появился небольшой прыщ и возле левого уголка губ — едва заметная родинка. Пожалуй, это делало Рустама милее. Как счастлива, наверное, Диана, если едва ли не каждый день может спокойно смотреть, любоваться этой родинкой, даже целовать в неё… А всё, что остаётся Марте, — это смотреть исподтишка, украдкой, пока Рустам не замечает. Она чувствовала себя вспугнутой птичкой и ненавидела это ощущение, а оттого смотрела ещё пристальнее, вгрызалась глазами, не зная, чего хочет больше: чтобы брат не заметил или заметил. Когда глаза уставали, она опускала их или переводила в сторону, и то ли ей чудилось, то ли это было наяву, но глаза Рустама в эти моменты также изучали её. Наконец, Марта кашлянула, топя взгляд в чашке кофе. — А если я провалю экзамены… что ты со мной сделаешь? — Почему я должен с тобой что-то делать? Это будет на твоей ответственности. Станешь домохозяйкой, а можешь поехать в город и работать кассиршей, снимая хостел. Или можешь пойти на трассу, можешь выйти замуж за своего Назара или как там его. Вариантов много. Марта усмехнулась. Ни один из предложенных вариантов ей не нравился, особенно последний, однако это было не так страшно, как руки на шее, воспоминания о которых отдавались холодком и мурашками по шее, но вместе с тем ускоряли сердцебиение. — А мне снилось, что ты меня задушишь. Руками. Марта сказала это — и тишина между ними стала вязкой и влажной, капельками пота ложась на кожу, просачиваясь внутрь и повышая пульс. Марта бродила в ней бесцельно, наощупь, искала дорогу домой сквозь общую расфокусированность, спотыкаясь. Зачем она это сказала? Вот идиотка, теперь Рустам подумает, что у неё не все дома. — У тебя разыгралось воображение, — спокойно и несколько прохладно ответил тот. Марта закусила губу. Рустам не посмеялся над ней и не заверил, что никогда так не сделает. Девушка закрыла глаза, помассировала веки и почувствовала на себе взгляд брата. А может, просто показалось. Когда она снова открыла глаза, Рустам на неё не смотрел, он пялился в телефон, но палец, скользящий по экрану, странно подрагивал. — Почему ты на меня так смотришь? — Как? Марта склонила голову на бок и подпёрла кулаком лицо, подбирая слова. Рустам весь превратился в натянутую тетиву, готовую выпустить стрелу, которая вонзится в плоть и проткнёт насквозь. — Как на сокровище, которое не можешь заполучить. Марта не заметила, в какой момент и как Рустам оказался рядом с ней. Казалось, слова только сорвались с языка — и в следующую секунду брат уже был к ней впритык. И Марта смотрела на него снизу вверх растерянно, непонимающе, а когда лоб прижался к её лбу, показалось, что температура подскочила до сорока и она вот-вот умрёт, сгорит заживо. Во рту образовалась пустыня, и серые глаза уже не были грозовым небом — они стали палящим безжалостным солнцем. Всё, чего хотелось, — коснуться чужих губ своими, чтобы получить хоть немного воды. Спастись. Но всё, что Марта получила, — это легонький чмок в нос, невинный, как от пятилетнего ребёнка. Так Рустам её целовал, когда она ревела, что её назвали кривоногой. — Потому что ты и есть моё сокровище, за которым надо глаз да глаз. Рустам чуть улыбнулся и тут же ушёл, оставляя за собой шлейф из того же непонимания, недосказанности. Он стрелой прошёл через её сердце и исчез, образовав дыру, а Марта застыла с открытым ртом, так и не получив желанный глоток воды. «Он тебя не спасёт», — замогильно шептал внутренний голос. Марта с силой впилась ногтями в ладони, замотала головой, понимая, что это действительно так. От самой себя её не спасёт никто. *** Следующую неделю оба были как на иголках. Находясь рядом с Рустамом, Марта чувствовала, как её начинает потряхивать и по венам ручьями бежит желание коснуться, где угодно, пусть даже просто провести по волосам или свитеру. Но когда она приподнимала руку, то замирала, почему-то не в силах это сделать. Рустам то ли делал вид, то ли действительно не замечал, хотя Марте казалось — от неё исходят такие импульсы, что от них можно с ног свалиться. Он всё так же по минимуму с ней общался, так же сдержанно, при этом казалось, что само присутствие сестры причиняет ему дискомфорт или боль, может, даже наносит телесные увечья. Марта не понимала, какого чёрта тогда произошло и что теперь с этим делать. Поговорить бы, но не хватит у неё сил на такие разговоры. Она тоскливо провожала брата взглядом, понуро перебирала ногами, когда он забирал её со школы, искала его взгляд, но ни разу с ним не пересеклась и ни разу больше сердце не пустилось в пляс от сногсшибающего счастья. За всю неделю Диана не появлялась у них дома, и это, видимо, к лучшему: Марта была уверена, что возьмёт ножницы и искромсает её охренеть какие потрясающие волосы, стильную одежду, наверняка дорогое нижнее бельё от не-Виктории-Сикретс, чтобы уже она сгорала от унижения и стыда, почувствовала, каково это, когда на тебя падает тень. Но Диана не приходила, и всё, что оставалось, — просто мечтать о таком. Марта предавалась мечтам, смакуя их, плела фенечки, знакомилась с парнями в интернете и постепенно ослабляла ошейник, отпрашиваясь в магазин и даже в аптеку: купить тётке что-то от похмелья. Марта искала любые предлоги хоть ненадолго сбежать из дома, чтобы потом, зябко ёжась и посильнее укутываясь в куртку с целью спрятаться от иголок злого вечера, сидеть на бортике песочницы и бездумно таращиться в окна квартиры, ища там силуэт Рустама. И хоть тётку терпеть не могла, с радостью бегала за лекарствами и за коньяком в ближайший алкомаркет: там тётку знали и продавали без проблем. — У вас, наверное, горе какое случилось? — в один из вечеров спросила продавщица, глядя на девушку печальными рыбьими глазами. Марта встрепенулась, кивнула и отвела взгляд, стушевавшись. — Да, знаете… умер близкий друг тёть Тони, вот она и пытается справиться с этим. — Ох, какая жалость-то… Ну ничего, она справится, ей ведь ещё вас с Рустамом кормить, ну по большей части тебя, он-то взрослый уже ведь… Марта неопределённо двинула головой, почувствовав удар стыда от внезапного осознания того, что даже не имеет понятия, почему тётка начала пить, а также осознания того, что она обуза. Обуза. Кажется, в этот момент Марта как никогда чётко поняла, что у тётки есть веская причина быть такой недружелюбной: она ведь не рожала её, Марту, поэтому и не обязана сюсюкаться. У неё никогда не было детей, она их не любила и как могла справлялась с тем, что теперь ей нужно отвечать за чужого ребёнка, пусть у них и одна кровь. Прозрение оставляло полумесяцы на ладонях. Было неприятно, но Марта всё равно раз за разом прокручивала в голове, как пластинку, напоминание себе о том, что она обуза обуза обуза и с этим надо что-то делать. В нос начал въедаться запах коньяка, исходивший из открытой бутылки, к которой продавщица то и дело прикладывалась, и Марта поспешила домой, пока самой не захотелось утопить в бухле все свои печали. Она шла с твёрдым намерением выяснить причину запоя тётки. Марта не знала, какой ответ ожидает услышать, но когда тётка назвала причину, поняла, что не была готова к ответу, а также к тому, во что превратилась её комната. Закрытые жалюзи будто прятали её от всего мира, изолируя, позволяя темноте захватить всё пространство и превратить прекрасный дневной свет, просачивающийся сквозь окна, в удушающий полумрак. Тётка лежала на кровати как гусеница, закутанная в кокон, и торчало только её лицо с мешками под глазами. Марта готовилась к разным вариантам ответа, но не к такому: — Мне мать ваша снится, каждую почти ночь. Лицо её до сих пор перед глазами, увидела в толпе как-то женщину похожую, и вот… Снится мне, говорит, что скучает за вами, напоминает, чтобы я о вас заботилась… А я не забочусь разве? Разве ж я плохая тётка вам?! — хриплый нечёткий голос врезался в уши, вызывая желание закрыть их руками. — Не могу я так… Вот и пью, чтобы не видеть… — Помогает? — едко поинтересовалась Марта, и тётка, шмыгнув носом, качнула головой и потянулась трясущимися руками за бутылкой коньяка. Марта убрала бутылку подальше, прежде чем успела сообразить, и с тихим выдохом потёрла пальцами веки. Голова гудела так, будто в ней кто-то включил пылесос (а это и в самом деле не помешало бы). — И ты решила, что напиваться — это лучшая идея? И ещё считаешь себя хорошей тёткой, серьёзно? Марта смотрела на эту худощавую женщину, лежащую на кровати с видом умирающего лебедя, и непонятные чувства волнами накатывали друг на друга. Взять бы её за плечи, встряхнуть хорошенько, чтобы мозги стали на место, но даже близко подходить не хотелось. — Слушай, такими темпами мы скоро окажемся на улице, так что завязывай давай. Я, может, больше тебя, больше вас всех скучаю по маме, но не пью же беспросветно. А представь, что она смотрит на нас оттуда, — кивок на потолок, — и видит, во что ты превратилась. — Ты уже такая взрослая, а веришь в сказки, как маленькая. Нет ничего там, пустота только. — Может, и нет. Но знаешь, я предпочитаю думать, что она видит нас, поэтому стараюсь вести себя нормально, чтобы не расстраивать её. И если ты по ней так убиваешься, то попробуй тоже, вдруг поможет. Марта говорила это с насмешкой и чувством собственного превосходства, небрежно, высокомерно, отгоняя от себя мысль, что она тоже может однажды так сломаться и её не будет кому спасти. Как это, наверное, ужасно: быть одной, без чьей-либо поддержки, и не жить, а выживать, не плыть, а тонуть, быть скованной необходимостью ходить на работу, чтобы не сдохнуть от голода, когда сил едва хватает на то, чтобы вставать с кровати. Нет, Марта себя до такого не доведёт, у неё всегда будет поддержка, пусть даже не Рустама, а каких-то левых людей вроде Алёны или Назара. Она решительно открыла окно, чтобы позволить морозному воздуху влететь внутрь и освежить голову тётки. — Закрой, — прохрипела та, укутываясь в одеяло. — А ты встань и закрой сама, может, увидишь, какая красота, и жить захочется. За день выпало немного снега, совсем чуть-чуть, он едва покрыл землю. Но глядя на то, как идеально ровным слоем он, незапятнанный, без следов чьих-то ног, лежит на ветках и дорогах, Марта понимала: бывает всё-таки что-то красивое и в её зажопинске. Вспомнился почему-то прошлый апрель: тогда как гром среди ясного неба посыпался снег, был выходной день и они всей семьёй пошли играть в снежки. Марта с Рустамом почувствовали себя хулиганами и то и дело забрасывали снегом взрослых, тётка вяло отбивалась, а мама отошла в сторонку разговаривать по телефону. Она улыбалась, что случалось крайне редко за последние три месяца. Тогда Марта не придала этому значения, но сейчас начала догадываться кое о чём. — Почему ты думаешь, что у мамы был любовник? — Видела их пару раз вместе, случайно… Она хоть и говорила, что это просто коллега по работе, я не верила: она прям светлячком рядом с ним была, каких мы ловили в детстве. Не мог твой папаша её осчастливить, не её полёта птица… Марта едва улыбнулась. Мама любила красивую жизнь с этими всякими ресторанами, отдыхом в СПА, а отец бережливо относился к деньгам и считал, что нечего тратить их на такие мелочи. Марта, будучи помладше, слышала, как они порой ссорились из-за этого. Сколько ей было тогда? Двенадцать?.. Мама ходила то грустной, то весёлой: видимо, отец умел извиняться; а после каждой глобальной ссоры ставила в воду букеты, но даже они были не то чтобы слишком красивыми. Когда ей было пятнадцать, родители уже не ссорились, но перестали называть друг друга ласковыми прозвищами. И ещё до того как исполнилось шестнадцать, мама перестала улыбаться рядом со своим мужем, но улыбалась, разговаривая по телефону с кем-то. — Ясно. «Как много я ещё не замечала?..» *** Как ни странно, патетическая речь подействовала, и уже ближе к ночи тётка выползла из своей конуры, зашумела на кухне посудой. Марта думала: как иронично, что она сама способствовала гибели домашних любимцев, но вернула к жизни человека, к которому испытывает только ненависть. Или раньше испытывала?.. Прислушавшись к чувствам, Марта не уловила того привычного невыносимого голоска, кричащего ультразвуком. Вместо него барахтались в сердце глухая печаль и, как ни странно, понимание. За два месяца до той аварии умерла бабушка Марты, а тётка с ней общалась довольно близко. Причём умерла в свои восемьдесят не от болезни, а из-за удушья газом: чёрт его знает зачем она открыла газ в духовке, видимо, решила, что ей пора. За полгода потерять двух родных людей — этого достаточно, чтобы обозлиться на весь мир. Конечно, и до всех этих событий между ними были не слишком тёплые отношения. Тётка любила читать нотации касаемо внешности: что девочка должна быть ухоженной, следить за собой, мыть голову не раз в две недели, что грызть ногти нельзя и нужно подмываться каждый день, иначе замуж никто не возьмёт. Марта, наверное, уже тогда начала прохладно относиться к родственнице (хотя свою надоедливость та компенсировала тем, что приносила из секонд-хенда, где работала, неплохие вещи), а после той злополучной аварии они и вовсе как будто перестали быть семьёй и стали просто сожительницами. Марта попыталась представить, какой сама была бы, потеряв по очереди двух людей, которых действительно любила, и пришла к выводу, что отличалась бы не сильно. А ещё учитывая то, что нужно заботиться как минимум об одной спиногрызке… Так может, стоит перестать тратить силы на негатив и сделать хоть что-нибудь, чтобы больше не быть обузой?.. Марта думала — наверное, в этот момент началось взросление.