Все мои миллионы

I

За последние два месяца и дня не прошло, чтобы Аль-Хайтам не пожалел о своём решении. Его вальяжная размеренная жизнь в один момент превратилась в бег с препятствиями. И винить в этом, кроме себя, было некого. Теперь он не мог уснуть в любое время, когда хотелось спать, ему приходилось ждать очереди в душ и постоянно делиться с Кавехом едой. Если тот с утра получал деньги, то к вечеру успевал растратить всё, поэтому часто сидел без ужина. Последнее совершенно не укладывалось в голове: как можно не помнить о своих первичных потребностях? Что вообще может быть важнее? Но хуже всего оказались постоянное нытьё и претензии. Глубокая обида на Аль-Хайтама, в которую Кавех погрузился несколько лет назад, не излечилась временем. Новоиспечённый сосед всеми силами давал понять, что является жертвой бесчувственности и холодного расчёта с его стороны. Он принимал великодушные жесты как должное, сам же ответных услуг оказывать не спешил — лишь исторгал новые обвинения и упрёки. Вся рациональная сущность Аль-Хайтама восставала против такого несправедливого положения дел, однако, он совершенно не представлял, как можно разрешить эту ситуацию. Когда имеешь дело с данными, они остаются неизменными на протяжении всего процесса работы, но материя межчеловеческих отношений оказалась путаницей из чувств, настроений и контекстов. Легко сориентироваться тогда, когда человек прямо говорит тебе, чего он от тебя хочет, но как получить информацию из расплывчатых обвинений и обид? Аль-Хайтам чувствовал, что за каждым воплем Кавеха кроется что-то большее, и это напрягало. Пока что он избрал себе тактику парирования: каждый раз вынуждая соседа пыхтеть от злости, он получал передышку от его эмоциональных атак. Иногда Аль-Хайтаму казалось, что Кавех поступает ему назло: не выполняет поручения, не прислушивается к просьбам и игнорирует предупреждения. Однако, достаточно было знать архитектора, чтобы понимать, что им движут творческие импульсы, а всё прочее быстро вылетает из головы. Хотя Аль-Хайтам и принимал во внимание особенности Кавеха, но относил их к проявлению неуважения, что не добавляло комфорта сосуществованию. Было очевидно, что проблемы в отношениях не решались при помощи формул или правил — они требовали иного языка, которого Аль-Хайтам не понимал, и от этого досадовал ещё больше. *** Когда Аль-Хайтам проснулся, солнце уже взошло. Он прошёлся по комнатам и убедился, что его жилец так и не явился ночевать. Какое облегчение. Запах духов всё ещё преследовал его, и по дороге в душ пришлось открыть все окна. Конечно, этот идиот даже не подумал, что запахи могут напоминать о чём-то, о чём хотелось бы забыть. Кавех, с растрёпанными волосами, распластанный под ним, сидящий на нём, стонущий, зовущий по имени, говорящий всякие непристойности, которые заводили их обоих... Его изящные руки с тонкими пальцами и томные глаза, его смех… От таких воспоминаний кожа моментально покрывается мурашками, кажется, она хочет воспроизвести по памяти все прикосновения прямо сейчас. Ох и вляпался же Аль-Хайтам тогда… От осознания своих ошибок в неподконтрольной ему сфере на него всегда накатывало раздражение. Стоя в душе, Аль-Хайтам сделал дыхательную гимнастику, чтобы вернуться в спокойное сосредоточенное состояние. В Академии ждала куча дел. Неделя без Секретаря грозила здорово потрепать стены этой цитадели знаний. *** Ему не удалось проскользнуть в свой кабинет незамеченным, из-за угла на него вылетела махамата-инспекторша, она же председательница Совета Мудрецов Зохра и потребовала немедленно явиться в Зал Заседаний. Хотя собрание и не обещало ничего интересного, Аль-Хайтам должен был войти в курс дел Академии после недельного отсутствия. В зале уже собрались шесть Мудрецов. После самоотвода Аль-Хайтама с должности Исполняющего Обязанности Великого Мудреца, место было всё ещё вакантно. Выборы должны были состояться в скором времени, а все сложные вопросы пока решались простым голосованием без права единоличного наложения вето. Пока же из старой гвардии за широкой полукруглой трибуной восседал только Нафис из Амурты, остальных выдвинули их факультеты на смену изгнанным создателям нового божества. Вахуману теперь представлял профессор Шьямал, желчный старик с ехидным выражением лица, а от Спантамада выдвинули профессора Майру: что-то она такое сделала со своим лицом, что в 60 лет выглядела на все 30. Хараватат предложил Совету скромную Профессора Веру, преподавательницу рунологии, хотя, Аль-Хайтам бы предпочёл видеть на этом месте Фарузан. У тётки из прошлого века явно наблюдался переизбыток энергии, подходящий для административной работы. Ртавахист выбрал профессора Дидье, похожего на птицу с огромным клювом и такого же туповатого. И, наконец, Кшахревар представлял профессор Юджин, мужчина средних лет, которого прозвали «улыбчивым папой» за привычку улыбаться в любой ситуации. Благодаря широте взглядов и дипломатичности, он был весьма популярен среди студентов, даже не из своего даршана. Крыло матр представлял только Сайно. То, что на Заседание не пригласили личных секретарей Мудрецов и прочих махамат, говорило о самой высокой секретности. Никаких протоколов Аль-Хайтаму вести не разрешили, зачем его тогда позвали вообще? Видимо, никак не могут забыть его короткую и блестящую карьерную рокировку. Зохра заняла своё место на трибуне, объявила имена и должности всех присутствующих. Повестка — расследование чрезвычайной ситуации с Рави и последующий комплекс мер по сохранению репутации Академии среди жителей Сумеру. Кажется, мудрецы были больше озабочены последним пунктом. Так, как будто бы воровство и смерть в Академии — в порядке вещей. — Одинокая жизнь Рави нам пока на руку, — кряхтел Мудрец Шьямал. — Хочешь — лепи ему несчастную любовь, хочешь — умопомешательство. Покаемся: не уследили, не сослали вовремя в Аару, не распознали опасных духовных практик и приёма веществ. — А что, если окажется, что его убили? — подала голос Мудрец Вера. — Как расскажем, так и окажется! — Мудрец Дидье злобно уставился на главу Хараватата. — Или вы хотите, чтобы вам вслед улюлюкали на улицах? — Очевидно, что Рави — преступник, который под страхом разоблачения выбрал свой путь. — улыбнулся Мудрец Юджин Мудрецу Вере. — Но это в любом случае внутренние дела Академии, которые не касаются рыбаков, лавочников и рабочих. Как мы сможем позаботиться о них всех, если они потеряют опору в нашем лице? От скуки Аль-Хайтам постоянно проваливался в сон. Ничего нового: должностные лица всегда думают только о сохранении своих задниц в тёплых креслах… Аль-Хайтам, сложив с себя полномочия Великого Мудреца, уже не имел права голоса в Совете, поэтому не собирался участвовать в обсуждении вопроса. Внезапно его внимание привлекла какая-то возня в самом углу трибуны. Сперва по полу заскрежетал стул, а потом на него немного неуклюже влезла маленькая детская фигурка в бело-зелёном платьице. Все обернулись на звук и ошеломлённо замолчали. — Прошу прощения, что помешала… — Малая Властительница Кусанали выглядела одновременно и смущённой и решительной. — Поскольку погиб человек, мы должны приложить все силы для выяснения причин и предотвращения подобных ситуаций в дальнейшем. Без готовности принимать критику и работы над ошибками Академия Сумеру простоит недолго. Мы проведём расследование и обнародуем результаты. Нельзя держать вверенных нам людей за дураков: ваши предшественники уже потерпели крах на этом поприще. Их промахи должны научить нас поступать иначе. Нахида замолчала. Единственным, кто зааплодировал её короткой речи, был Аль-Хайтам. *** В кабинете на рабочем столе его ждала целая гора обращений. Аль-Хайтам уселся в своё удобное кресло и привычно принялся сортировать бумаги, выбрасывая неверно заполненные в корзину и регистрируя в журнале те, которые прошли проверку. Через два часа большая стопка заметно похудела. Когда секретарь взял очередную заявку, то обнаружил под ней плотный картонный конверт. Внутри лежала записка с прыгающими буквами, вероятно, написанная в жуткой спешке: «Секретарю Академии Аль-Хайтаму. Вы единственный, кому я могу доверять в этих стенах. Пожалуйста, свяжитесь со мной как можно скорее. Я располагаю критически важной информацией, которая может потрясти Академию. Старший бухгалтер Рави.» Аль-Хайтам почувствовал такое недоумение, что даже второй раз перечитал записку, вникая в смысл сказанного.