Все мои миллионы

I

— Эй, вставай, ну… чего разлёгся! Держи… Кто-то взял его за плечи, поднял и усадил, прислонив к стене. Аль-Хайтам почувствовал холод на лице и открыл глаза. Кавех сидел около него на коленях и прижимал к его челюсти какой-то свёрток. Вокруг не было ни души, кажется, все зеваки уже разошлись. Лицо у Кавеха было заплаканное, глаза покраснели, а на щеках всё ещё блестели влажные дорожки. Аль-Хайтам поднял руку и ощупал предмет. Лёд в полотенце. Но вместо того чтобы взять компресс, он положил руку поверх ладони Кавеха и прижал к щеке. Кавех дёрнулся, но не отстранился. Его пальцы дрожали под ладонью Аль-Хайтама. — Не надо, — тихо сказал он, но всё равно не убрал руку. — Ты не… — Что? — хрипло спросил Аль-Хайтам, не отпуская его. — Не имею права прикасаться к тебе? Ты прав. Не имею. Кавех закрыл глаза, и по его лицу снова скатилась слеза. — Почему ты ведёшь себя как придурок? — он говорил очень тихо. — Потому что ты ведёшь себя как придурок, — нашёлся Аль-Хайтам, но в его голосе прозвучала горечь. — Я всегда был для тебя придурком. — прошептал Кавех. — Что бы я ни делал… я слишком чувствительный, слишком оторван от реальности, слишком много пекусь о других... А наш рациональный Секретарь в гробу видал любовь, сострадание и всё остальное, что отличает его от камня. А сейчас ты приходишь сюда, устраиваешь сцену ревности, называешь меня продажным... так, как будто бы ты на самом деле способен чувствовать... хотя бы боль. Что изменилось? — Возможно, я, всё-таки, отличаюсь от камня. — пожал плечами Аль-Хайтам. — Ненамного, конечно. Я недавно сильно ударился головой, наверное, в этом всё дело. Кстати, а где твой кулачный боец? — он сделал попытку направить разговор в более безопасное русло, удалённое от его чувств. — Неплохо бьёт, надо признать. По лицу Кавеха пронеслась тень, и он отвернулся. — Павлик? Мы поругались, и я попросил его уйти. — Надо же, — Аль-Хайтам не смог скрыть удивления. — И почему же? Я думал, он твой спаситель. Твой спонсор. Твой… — Мой не твоё дело, кто! — огрызнулся Кавех и высвободил свою руку. — Вот же заладил... — Нет, правда, — Аль-Хайтам придвинулся ближе, игнорируя пульсирующую боль в челюсти. — Почему ты отослал его? Он же так рыцарски бросился на твою защиту. Кавех развернулся к нему, и в его глазах полыхнул гнев. — Потому что какую бы чушь человек ни нёс, это не повод бросаться на него с кулаками! — горячо заявил он. — Потому что я не нуждаюсь в защитниках, которые решают проблемы грубой силой! Потому что… — он осёкся, стиснув зубы. — Вероятно, культурные различия Снежной и Сумеру глубже, чем можно было предположить. — Как благородно с твоей стороны, — протянул Аль-Хайтам, и в его голосе прозвучала насмешка. — Защищать того, кто только что унизил тебя. — Я не тебя защищал! — Кавех ткнул ему пальцем в грудь. — Я защищал свои принципы! Я не позволю никого избивать, даже если этот кто-то… — Даже если этот кто-то — я? — тихо закончил Аль-Хайтам. Кавех замер, его палец всё ещё упирался в грудь Аль-Хайтама. Между ними повисла тишина, тяжёлая и звенящая. — Да, — наконец выдохнул Кавех, опуская руку. — Даже если это ты. Хотя Архонты знают, что ты заслужил за эту мерзкую сцену гораздо больше, чем один удар. Но Павлик всё равно неправ. — Это ничего, — Аль-Хайтам попытался улыбнуться, но получилось скорее гримасой. — Ночевать всё равно придёшь к нему. К своему благородному спонсору. Уверен, он уже ждёт тебя с распростёртыми объятиями и вазой, наполненной морой. Лицо Кавеха исказилось от боли и ярости одновременно. — А вот это уже совсем не твоё дело! — голос его снова набрал обороты. — Совсем! Ты потерял право интересоваться, где я ночую, когда выгнал меня из дома! Когда говорил, что я бесполезен! — Я не выгонял тебя, — тихо сказал Аль-Хайтам. — Ты ушёл сам. — Потому что ты делал мою жизнь невыносимой! Потому что каждый день, каждый долбанный день ты напоминал мне, какой я неудачник! Какая я обуза! Как я неправильно трачу твои деньги и занимаю твоё пространство! — Я не говорил… — Не говорил?! — Кавех схватился за голову. — Ты говорил это постоянно! Зачастую не прямо, но твои взгляды, твои вздохи, твоё молчание — всё это говорило громче любых слов! Аль-Хайтам открыл рот, но не нашёл, что ответить. Потому что Кавех был прав. Он действительно делал всё это. Каждый день, медленно и методично давая понять своему соседу, как же он... ему не нужен? — Кавех… — Аль-Хайтам снова потянулся, чтобы поймать его ладонь. — Нет, — Кавех поднял руку, останавливая его. — Не надо. Не сейчас. Я не могу… я просто не могу больше это выносить. Его голос задрожал, и он отвернулся, пряча лицо. — Иди домой, Аль-Хайтам. В свой идеальный, тихий, рациональный мирок. Где никто не будет разбрасывать чертежи. Никто не будет шуметь по ночам и есть твои припасы. И никто не напомнит тебе о том, что ты способен чувствовать. Проспись, протрезвей и, ради Семи Архонтов, забудь всё это. Кавех поднялся на ноги, бросил на Аль-Хайтама последний горестный взгляд и исчез за колоннами. Он был прав: нужно было идти домой и заспать ещё один поганый день. «Это из-за тебя всё пошло наперекосяк.» — мысленно обратился он к Кавеху, хотя в глубине души осознавал, что сам решил впустить в свою жизнь этот дестабилизирующий фактор. Второй раз. *** Когда Аль-Хайтам, шатаясь, подошёл к дому, то не сразу понял, что именно было не так. Потом он обратил внимание, что оба цветочных горшка, стоящих у двери, были разворочены. Порог был усыпан землёй, растения валялись на каменной плитке. Эти цветы принесла добродушная соседка, она же и занималась их поливом, так что Аль-Хайтам не был привязан к ним, но… налицо явный вандализм, адресат у которого был только один. Когда он вставил ключ в замок, дверь отворилась сама по себе. Оставшийся хмель мгновенно выветрился из головы. Аль-Хайтам осторожно зашёл внутрь, присматриваясь и прислушиваясь к темноте. Вокруг было тихо. Когда он прошёл в гостиную и зажёг светильник, перед глазами предстала полная разруха. Книжные шкафы были выпотрошены, книги попадали на пол, мебельные ящики оказались выдвинутыми, а содержимое перерытым. Повсюду валялись бумаги. На кухне и в спальне он застал такую же картину. Незваные гости даже порезали обивку на мебели, испортили еду и побили посуду. Это был не простой обыск, это был обыск-послание. Связано ли это как-то с его встречей в таверне или с тем, что он не явился в ответ на приглашение? Голова была на удивление трезвой, и Аль-Хайтам быстро набросал план действий. Странно, но он как будто бы даже обрадовался этому ущербу, как поводу отвлечься от тягостных мыслей. Сначала нужно выспаться, а потом искать виновных. На кухне он отыскал целый стакан, смешал с водой и выпил остатки порошка Тигнари, в спальне сбросил с кровати мусор и улёгся спать. Ему приснился тот их незаконченный проект...

II

Позже Аль-Хайтам размышлял, стал бы он вести диалог таким же образом, если бы знал, чем это кончится? Ответа на этот вопрос он так и не нашёл. Сперва он даже пребывал в уверенности, что Кавех остынет, ведь сам Аль-Хайтам довольно быстро обрёл равновесие. Ссора вышла из-за разногласий, но оба уже были на взводе, нужно было отдохнуть и обсудить всё ещё раз на свежую голову. Бросать такой грандиозный проект из-за единственного конфликта было откровенно глупо. Тем более, что они уже вложили в него несколько месяцев напряжённой работы… Кавех погорячился: он заявлял, что был готов провалить работу, лишь бы не подводить остающих, но в нём говорило переутомление. За несколько спокойных и размеренных дней Аль-Хайтам не только завершил ещё один блок расчётов, но даже почитал про отличия архитектурных стилей для общего развития. Но Кавех не возвращался. Аль-Хайтам не видел его в Академии, хотя заглядывал во все аудитории. В конце концов пришлось поинтересоваться у студентов с его курса. И здесь его ожидало крайне неприятное открытие. Кавех взял академический отпуск на три месяца и уехал в неизвестном направлении. Это был прямой и однозначный ответ по проекту, да и по всему остальному тоже. Потеря оказалась значительной. Конечно, Аль-Хайтам сделал всё, чтобы добиться хоть чего-то, о чём впоследствии не пожалел. Сперва он вычеркнул из проекта всех, кроме себя и Кавеха. Потом собрал все имеющиеся разработки и представил их Совету Мудрецов. Даже в таком виде работа вызвала огромный интерес, и ей присвоили высшую научную ценность. Хотя проект был непрофильным, Аль-Хайтаму предложили зачесть его в качестве дипломной работы. А когда в центре Сумеру освободился небольшой дом, выпускник получил его в качестве награды за проделанный труд. К тому времени, как Кавех появился в Академии, Аль-Хайтам уже смирился. Жизнь шла своим чередом, всего-то надо было вернуться в прежний ритм учёбы, чтения и повседневных дел. Они так и не поговорили. Кавех игнорировал Аль-Хайтама, а Аль-Хайтам игнорировал Кавеха. Находясь в одной аудитории, оба выбирали места в противоположных концах помещения, а если попадались навстречу друг другу, то отворачивались и не здоровались. Было удивительно, как кто-то далёкий сначала смог подойти так близко, после чего уйти на максимально возможную дистанцию. Оставив после себя дыру, которую предстояло чем-то заполнить. В итоге Аль-Хайтам сделал для себя два вывода. Во-первых, он не может контролировать отношения с другими людьми, а значит, нечего в них вступать. Во-вторых, люди просто обожают вредить себе и окружающим, поддаваясь эмоциям. Поэтому всеми силами нужно избавляться от переживаний, вырывать первые их признаки с корнем. Это не казалось невыполнимой задачей до одного злополучного вечера. *** Вечер уже перевалил за полночь, когда Аль-Хайтам спустился со второго этажа таверны. Он увидел как Ламбад несколько раз махнул рукой, подзывая его, и направился к стойке. — О, как хорошо, что ты ещё здесь! — воскликнул трактирщик. — Ты ведь знаешь этого человека? Ламбад ткнул рукой куда-то за спину Аль-Хайтаму. Тот повернулся и едва не выругался вслух. На столе в пьяной отключке спал Кавех. Хотя лица не было видно, это мог быть только он в одном из своих пёстрых нарядов с растрёпанными светлыми волосами, кое-как забранными красными заколками. Рядом стояли две пустые бутылки и бокал. В который уже раз и без закуски... Но Кавех у Ламбада? Неужели, Пуспа сгорела? — Я скоро закрываюсь. — развёл руками Ламбад. — Понятия не имею, что с ним делать. — А что ты обычно делаешь в таком случае? Это же таверна, здесь каждый день кто-то напивается. Аль-Хайтам собирался как-нибудь слиться из этой неприятной ситуации, но Ламбад его подловил. — Обычно я просто выволакиваю бедолаг на улицу и сажаю под пальму. Но этот человек тебе знаком, раньше вы много времени проводили здесь. К тому же, у меня создалось впечатление, что он попал в беду. — В беду? — переспросил Аль-Хайтам. — Он что-то лепетал про то, что лишился дома, и ему теперь некуда пойти. Вот это новости. — Ну а я здесь при чём? — набычился Аль-Хайтам. — Ладно, ладно… — Ламбад выставил обе руки вперёд. — Я просто спросил. Думал, возможно, тебе не всё равно. Тебя редко увидишь с кем-то вместе, а тут… в общем, я понял, извини, не смею больше задерживать. Аль-Хайтам вышел из таверны, но дальше никуда не пошёл. Он находился в состоянии, близком к тихому бешенству. Его выработанное с годами равновесие пошатнулось при первом же столкновении с Кавехом. И что он должен сделать? Забить и пойти домой? Отличная идея, но ноги никуда не идут, а спящий на столе бывший друг так и стоит перед глазами. Проклиная всё, он дёрнул на себя дверь таверны, зашёл и бросил Ламбаду: — Я заберу его. Он подошёл к Кавеху, убедился, что рядом с ним не было никаких вещей, подхватил его, вытащил из-за стола и взвалил себе на плечо. Конечно, он понимал, что ничем хорошим это не обернётся. Но масштаб бедствия превзошёл все ожидания.