Все мои миллионы

Аль-Хайтам проспал долго. Когда он открыл глаза, солнце уже стояло высоко, пробиваясь сквозь щели в занавесках резкими полосами света. Он не сразу вспомнил, что накануне заснул в разгромленном жилище — память вернулась постепенно, вместе с тяжестью в груди. Похмелья не было и ничего не болело физически, включая челюсть: порошок Тигнари сослужил свою службу ещё раз. Аль-Хайтам медленно сел на кровати, провёл рукой по лицу и прислушался к тишине. Никаких звуков из гостиной — ни скрипа карандаша по бумаге, ни недовольного бормотания, ни шагов. Нужно было встать, найти что-нибудь поесть и прибраться. Функционировать. Продолжать жить, как будто ничего не изменилось. В гостиной он начал собирать книги с пола, методично, одну за другой. Многие валялись раскрытыми, страницами вниз — варварство, от которого Кавех всегда морщился. «Ты что, книги совсем не уважаешь? Корешки ломаются, страницы мнутся!» — звучал его возмущённый голос в памяти. Аль-Хайтам остановился, глядя на полки. Когда Кавех въехал к нему, он расставил все книги по цветам корешков — от тёмно-синего через изумрудный и золотой к тёплому терракотовому — это словечко тоже всплыло в голове у Аль-Хайтама именно благодаря Кавеху. Получилась плавная цветовая градация, почти произведение искусства. «Видишь? Так же намного приятнее смотреть! Это создаёт гармонию в пространстве, а гармония влияет на состояние ума», — объяснял он тогда, гордо оглядывая свою работу. Аль-Хайтам тогда только фыркнул: «Мне нужна функциональность, а не эстетика. Как я теперь найду нужную книгу?». И действительно — он постоянно порывался разрушить эту гармонию, суя книги куда попало, по тематике или просто туда, где было свободное место. В конце концов, после кучи претензий и театральных вздохов, он просто перестал ставить их на место вообще. И Кавех, ворча и закатывая глаза, убирал всё сам, бережно возвращая каждый том на своё место в цветовой последовательности. Сейчас, стоя перед полками, Аль-Хайтам понял, что даже не помнит, где какая книга должна быть по цвету. Система Кавеха существовала только в его голове. И теперь её больше нет. Аль-Хайтам сжал в руке очередной том и медленно выдохнул. И так было во всём. Что бы он ни делал, он в лучшем случае видел светскую, отстранённую сторону Кавеха, а в худшем — враждебную. Между ними всегда стояла эта невидимая стена, которую Аль-Хайтам не знал, как разрушить. Или, может быть, просто боялся попробовать по-настоящему. Первое время он часто оплачивал счета Кавеха в тавернах и угощал его вином в надежде, что того попустит, что защита хоть немного ослабнет. Как-то раз, в качестве извинения за историю с ключом, когда Кавех простоял под дверью два часа — Аль-Хайтам даже притащил с Большого базара целый ящик вина. Дорогого, выдержанного, из Мондштадта. Совершенно нерациональная и избыточная мера. Он потратил на это почти месячное жалованье. Но тогда, в каком-то очень тёмном и тщательно скрываемом уголке своей души, Аль-Хайтам на что-то надеялся. На что именно — он не решался сформулировать даже для себя. Однако Кавех всегда предпочитал пить с кем-то ещё — с Тигнари, с Сайно, со студентами или коллегами, с кем угодно, кому он мог присесть на уши со своими историями и творческим взглядом на мир. А наедине со своим квартирным хозяином не теплел ни на грамм. Он принимал все великодушные жесты как должное — или, что ещё хуже, как попытку откупиться — и одновременно продолжал сыпать упрёками и претензиями. В конце концов стало понятно, что вложения не дают результата, что это тупиковый путь. Соседство при таких условиях оказалось крайне утомительным. Со временем Аль-Хайтам почти перестал снабжать жильца ресурсами, замкнулся в себе ещё больше, а уход в сарказм и холодность давал ему шаткое чувство равновесия. Иллюзию контроля. Защиту от боли, которая подступала каждый раз, когда Кавех смотрел на него с этой смесью разочарования и презрения. Но Кавех снова смог выбить почву у него из-под ног. Просто ушёл. К какому-то Павлику. И оставил после себя эту пустоту, которая теперь заполняла каждый угол дома. На кухне нужно было собрать с пола осколки разбитой посуды и еду. Аль-Хайтам методично подметал, складывал, выбрасывал. Злоумышленники выпотрошили не весь холодильный шкаф, и он нашёл пару целых яиц, кусок мяса, хлеб и несколько фруктов. Лучше, чем ничего. Аль-Хайтам осмотрелся по сторонам, ища, что бы ещё убрать, и заметил под столом тот самый шейный платок — бирюзовый, с золотой вышивкой, который он решил не возвращать владельцу. Ещё одно дурацкое решение. Он наклонился, поднял платок, намотал его на руку. Ткань была мягкой, приятной на ощупь. Аль-Хайтам замер, потом медленно поднёс платок к лицу и вдохнул. Он просто стоял так, посреди разгромленной кухни, держа в руках единственное, что у него осталось от жильца, кроме воспоминаний. Всё ещё пахнет Кавехом... Последние дни его не оставляло ощущение упущенных возможностей. Оно преследовало его, как назойливая мысль, от которой невозможно избавиться. Что, если бы он поступил иначе? Что, если бы сказал что-то другое? Но что он мог сделать за прошедшие месяцы? Принудить Кавеха поговорить обо всём? Схватить его за плечи, прижать к стене и потребовать ответов — почему он до сих пор не может разобраться с этой ситуацией, что нужно сделать, чтобы всё исправить? Или, наоборот, просто заткнуть ему рот самым простым способом, и будь что будет? Ни одно из решений не казалось ему разумным. Любое взаимодействие должно происходить с двух сторон. Никого нельзя заставить быть расположенным к тебе. Нельзя принудить к близости, к доверию, к... чему-то большему. Аль-Хайтам всегда полагался на логику. На рациональный анализ. Но в отношениях с Кавехом логика не работала. Здесь были нужны эмоции, открытость, уязвимость — всё то, чего он так тщательно избегал всю свою жизнь. И теперь было слишком поздно. Хайтам... я так скучаю по тебе... Обними меня... Эти слова звучали в его голове снова и снова. Голос Кавеха — пьяный, надломленный, полный тоски. Может быть, ему это приснилось? Может быть, он просто придумал то, что хотел услышать? Теперь Кавех находится там, где его не достанешь. Где не заставишь зло пыхтеть и сверкать глазами. Где не услышишь его возмущённых тирад о несправедливости мира и важности красоты. Где не увидишь, как он склоняется над чертежами, закусив губу в концентрации, а волосы падают на лицо, и он раздражённо убирает их за ухо. Этот Павлик... что он вообще знает о Кавехе? Знает ли он, что тот терпеть не может сладкое по утрам, но обожает пахлаву с чаем вечером? Что он всегда спит на левом боку, свернувшись калачиком? Что когда он по-настоящему увлечён проектом, то забывает есть и спать, и кто-то должен буквально силой затащить его за стол? Что у него есть такого, чего нет у Аль-Хайтама? Разве что, невероятные запасы глупости и неспособность видеть, кто Кавех на самом деле? Или... может быть, у Павлика есть то, чего Аль-Хайтам никогда не смог дать: простота, лёгкость, способность просто быть рядом без всего этого груза прошлого, без шрамов и невысказанных обвинений? Ответы на этот вопрос Аль-Хайтаму искать не хотелось. Потому что каждый означал бы признание собственного поражения. Признание того, что он упустил что-то важное в своей жизни из-за неспособности сказать вслух то, что имело значение. Аль-Хайтам всё ещё стоял на кухне, сжимая в руке бирюзовый платок. За окном город жил своей обычной жизнью — шумной, яркой, безразличной к его внутренней пустоте. Он медленно опустил платок, аккуратно сложил его и положил в карман. Не на место. Не туда, где ему положено быть. К себе. Поближе. Потому что это было всё, что у него осталось. Когда он закончил с уборкой, уже хорошо перевалило за полдень. Утомлённый и раздражённый, он подумал, что пора бы уже наведаться к Кульсум, о которой говорилось в записке, и задать какие-нибудь вопросы. Например, какого грибосвина происходит и чего ему ещё ожидать. *** В порту после обеда было более оживлённо, чем в городе. Рыбаки возвращались из моря с дневным уловом, уличные торговцы варили в больших котлах густую рыбную похлёбку, повсюду сновали грузчики, скупщики рыбы и зеваки. Аль-Хайтам долго ходил вдоль набережной и спрашивал у торговцев про рыбную лавку Кульсум. Все только мотали головами, пару раз на лицах читался испуг. Наконец, ему повезло, и один зазывала внимательно посмотрел на него и указал рукой куда-то вглубь рядов. Ему пришлось поплутать по портовым трущобам, но, наконец, он нашёл нужную хижину. Странный выбор для лавки: совсем не лобное место, ходят лишь редкие прохожие. При огромной конкуренции в порту нужно быть на виду. Конечно, если ты не предлагаешь что-то особенное... Над входом в лавку висела огромная засушенная рыба-меч, подкрашенная и покрытая лаком. Что там говорил Сайно про Рыбу-меч? Внучка и еле живая бабушка? Аль-Хайтам отодвинул в сторону занавеску и вошёл внутрь. С порога ему в нос ударил резкий запах рыбы. За прилавком боком стояла девочка лет четырнадцати в простой грубой рубахе и лихо повязанной голубой косынке. Она очень кипятилась, буквально выкрикивая слова: — И что теперь, кто даст нам работу?! Эта рыба нас не спасёт! — Архонт даст, будет работа. — раздалось откуда-то из-за угла. Аль-Хайтам увидел толстую старуху, которая, сидя на ящике, ловко вязала рыбацкую сеть. Она была похожа на ведьму, её фартук украшали всевозможные пятна, а длинные полуседые космы неряшливо свисали со всех сторон, доходя до пояса. Старуха тоже заметила его и кивнула девочке. Секунда, и встревоженное лицо девочки сменилось на приветливое. — Дорогой господин желает купить дневной улов? — нежно защебетала она, улыбаясь. — У Кульсум рыба такая же свежая как на первой линии порта, а цены ниже! Разделаем и порежем тут же! — И кто же из вас Кульсум? — спросил Аль-Хайтам. — Мы обе Кульсум. — засмеялась девочка. — Меня назвали в честь бабушки. — А Рыба-меч? — продолжил Аль-Хайтам. Улыбка девочки поблёкла, она бросила тревожный взгляд на бабушку, но тут же ответила: — Рыба-меч висит над входом. Те, кто так называет бабушку за глаза — плохие люди. — Ах вот оно что. Аль-Хайтам подошёл поближе к старухе. Она не сводила с него взгляд, продолжая пальцами накидывать ячейки сети. — А что насчёт Зелёной феи? — спросил он, пристально глядя на Рыбу-меч. Несколько секунд напряжённой тишины, и вдруг старуха затряслась от сиплого хохота: — Ох, красавчик, прошло очень много лет с тех пор, как мужчина называл меня феей! Чего только не навыдумываете там в своей Академии… — Ну, раз ты знаешь, кто я, значит, знаешь и то, зачем я здесь. Старуха ещё раз зыркнула на внучку, и та метнулась к двери, захлопнула её и заперла на засов. — Тебя ожидали раньше. — отрезала старшая Кульсум безо всяких церемоний. — Сейчас ты здесь никого не найдёшь. — А кого я должен был тут найти? — Того, кого искал. — Багира? И куда же он делся? — Не твоего ума дело. — старуха смотрела на него с откровенной злобой. — Сидите там как черви в закатнике, жируете на наши налоги, а как живут простые люди вам побоку! — Хороши простые люди бить прохожих по затылку и громить дома. — нахмурился Аль-Хайтам. — Но я не понял, как это относится к моему текущему визиту. — Тебя здесь не ждали. — повторила Кульсум. — Но если ты ещё раз пришлёшь сюда матр, они снова ничего не найдут. А вот ты спишь крепко. Она прострелила его нехорошим взглядом. А потом порылась в складках платья, вытащила какой-то несвежий кусок бумаги и передала Аль-Хайтаму. Он взял маленький помятый конверт и вопросительно посмотрел на старуху. — Сказано отдать тебе, если… Не важно. Больше ничего не скажу, хоть режь. Ступай и не возвращайся. Кульсум-внучка, стоящая у входа, резво сняла засов и распахнула дверь. Похоже, это весь улов на сегодня. Аль-Хайтам кивнул, повернулся и вышел на улицу. Дверь за ним захлопнулась. Он задумчиво повертел в руках конверт и вытащил оттуда небольшой лист плотной бумаги с какой-то запиской. Вместо ответов — ещё одна записка, просто замечательно. «Я уже дважды предупредил тебя насчёт Секретаря, и это предупреждение последнее. Не суйся за порог Академии, иначе я решу, что ты забыл, где твоё место. Не забывай, благодаря кому ты жив и на свободе.» Что за?.. Зачем Аль-Хайтаму передали записку, в которой один неизвестный угрожает другому? Безупречно выведенные печатные буквы, отсутствие ошибок... писал явно человек образованный: Аль-Хайтам поставил бы на учёного из Академии. А Секретарь это Аль-Хайтам, кто же ещё. Значит, адресат — Багир? Чего он хотел добиться, отдав записку? Слить своего таинственного покровителя из Академии? Либо этот Багир большой чудак, либо опять ни хиличурла не понятно. Однако, похоже, Зелёная Фея не летает сама по себе. Очень интересно, кто этот учёный и не имеет ли он отношения к смерти Рави. Если да, то налицо признаки существования целой преступной сети, которая не только распространяет отраву, но и обворовывает Академию. Есть о чём подумать. Но сначала следовало хорошо поесть и выпить. Уже стемнело, и надо было поторопиться, чтобы успеть занять свободный стол у Ламбада.