Все мои миллионы

С утра Аль-Хайтам встал пораньше и отправился в Академию. Но вместо того, чтобы пройти через главный вход, он поднялся по лестнице на самый верх, в Храм Сурастаны. Так у него было больше шансов застать Малую Властительницу Кусанали на месте. Он угадал: Нахида была внутри. Удивительно, как это маленькое божество, что провело пятьсот лет в заточении в этих стенах, заново обосновалось здесь — уже не в качестве пленницы, а в роли полноценной хозяйки. Нахида превратила все помещения Храма в миниатюрные оранжереи и с утра методично обходила их, проверяя свою рассаду. — Здесь я могу выращивать и изучать растения из других регионов Тейвата, — рассказывала она Аль-Хайтаму во время одного из его визитов, и голос её звучал с таким воодушевлением, словно она делилась величайшим открытием. — У меня уже есть ветряные астры из Мондштадта, стеклянные колокольчики из Ли Юэ и инадзумская трава Наку. Под разными лампами они чувствуют себя прекрасно! А один торговец обещал доставить семена из Фонтейна и Натлана... Работы будет невпроворот! Кажется, ей никогда не надоедало это занятие. Она ходила с маленькими ножничками между ящиками, сосредоточенно подрезала листочки, нежно поправляла бутоны, рыхлила землю — и казалась абсолютно счастливой. Аль-Хайтам немного завидовал ей: в последнее время на него свалилось столько разного дерьма, что он уже не помнил, когда последний раз так же безмятежно отдавался чему-либо. Когда мир не требовал от него постоянной бдительности и анализа каждой мелочи. Он терпеливо следовал за Дендро Архонтом вдоль ящиков, наблюдая, как её крошечные пальцы ловко управляются с инструментами. Запах влажной земли и цветущих трав наполнял воздух — почти успокаивающий, если бы не груз нерешённых вопросов, давивший на плечи. Наконец, Нахида нарушила молчание, не отрываясь от очередного растения: — Значит, ты считаешь, что тот бедолага, которого вчера обнаружили в фонтане, не упал туда вследствие сильного опьянения? — Я думаю, он захлебнулся вследствие сильного опьянения, — поправил Аль-Хайтам, тщательно выбирая слова. — А вот упасть ему явно помогли. Возможно, даже немного подержали в нужном положении, пока он не перестал дёргаться. Предварительно влив положенную меру алкоголя. Технически чисто — выглядит как несчастный случай, если не присматриваться. — Ясно, — кивнула Нахида, и её ножнички на мгновение замерли. — Ты считаешь, что кто-то в Академии несёт за это ответственность? — Да. В записке была явная угроза не соваться в дела Академии. Слишком конкретная, чтобы быть случайной. — Аль-Хайтам скрестил руки на груди. — Я надеялся, что ты поможешь мне что-то выяснить. Твои способности... — Если здесь действует преступник, то он умён и осторожен, — перебила его Нахида, и в её голосе послышалась нотка разочарования. — Он знает, как укрыться от взора Кусанали. Пока у меня ничего для тебя нет. — Она подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнуло беспокойство. — Ты говорил с Сайно? — Нет ещё, — поморщился Аль-Хайтам, и в его голосе прорезалось раздражение. — Похоже, у матр дела идут ещё хуже, чем у меня. Они вообще ни на шаг не продвинулись в расследовании. Топчутся на месте, собирают показания пьяниц и наркоманов в порту. Пустая трата времени: убийца действовал чужими руками. — Пожалуй, — вздохнула Нахида и вернулась к своим растениям, аккуратно отщипывая увядший листок. — Но почему ты уверен, что это крупная группировка? Может, просто несколько человек решили нажиться? — Слишком много совпадений для кучки авантюристов, — Аль-Хайтам начал перечислять, загибая пальцы. — С одной стороны, деньги систематически уходили из Академии по поддельным накладным — это требует доступа к документообороту и печатям. С другой — улики указывают, что бухгалтер Рави был связан с торговцами наркотиками. А записка от предполагаемого члена Академии Багиру подтверждает эту связь напрямую. — Он сделал паузу, позволяя Нахиде переварить информацию. — Я думаю, существует целая сеть теневых притонов — вроде той рыбной лавки или неизвестной пока типографии — которая качает деньги в Сумеру всеми доступными способами. На контроле каждой ветки стоит свой бригадир, такой как Багир. Вероятно, этот наш бригадир решил помочиться против ветра, и ему устроили показательную казнь. Чтобы другие знали, что бывает с теми, кто высовывается. — Жестоко, — тихо произнесла Нахида, и её ножнички дрогнули в руке. — И очень продуманно. Слишком продуманно для обычных преступников. — Именно, — согласился Аль-Хайтам. — Поэтому мне и нужна твоя помощь. Кто-то в Академии координирует всё это. Кто-то с влиянием и доступом к ресурсам. — Годы проходят, но ничего не меняется. — вздохнула Кусанали. — Как только разоблачаешь одного преступника, на его место тут же приходит другой… Я рада, что ты пришёл ко мне, если я услышу чьи-то подозрительные мысли, то найду тебя. — Да, спасибо. Аль-Хайтам выдал свой самый почтительный жест: коротко поклонился. Нахида улыбнулась и присела в милом реверансе. — И, всё же, я хотела бы тебе напомнить, что в одиночку невозможно справиться со всеми вызовами этого мира. Люди нуждаются в тебе, а ты — в них. Нахида просто смотрела на Аль-Хайтама, а тому казалось, что она видит его насквозь. Впрочем, тревожности он не ощущал. От Архонта Мудрости не исходило никакой опасности, осуждения или подозрений. — Это всё, что тебя беспокоит или есть что-то ещё? — кротко спросила она. Несколько секунд они простояли в тишине. — Есть что-то ещё. — наконец, выдохнул Аль-Хайтам. *** Он вышел из Храма Сурастаны спустя несколько часов. Внутри ощущалось удивительное спокойствие — не эйфория откровения, а тихая ясность, когда туман наконец рассеивается. Неизвестно ещё, как там с обычными людьми, но общение с Богиней Мудрости Аль-Хайтам нашёл на удивление целительным. Нахида не наставляла его и не давала советов. Она просто задавала вопросы — простые, почти детские, ответы на которые казались очевидными. Пока он не пытался их произнести вслух. «Что изменилось в твоей жизни с тех пор, как Кавех съехал?» «Ничего, ничего не изменилось» — немедленно откликнулось рацио. Его дом стоял на месте. Аль-Хайтам по-прежнему жил в нём, ел на своей кухне, спал в своей постели. Всё осталось по-прежнему. Всё вернулось на круги своя. Но вымолвить это вслух перед Нахидой не получилось — потому что это было откровенной ложью. Изменилось всё. — Кажется... — он запнулся, подбирая слова, которые раньше никогда не произносил вслух. — Кажется, я тоскую по нему. Его голос прозвучал глухо, словно он признавался в чём-то постыдном. И эти слова предназначались больше для него самого, чем для Богини Мудрости. — Даже тогда, когда я сбегал в пустыню, я знал, что он где-то там. Дома. Что я вернусь, и он будет... — Аль-Хайтам поморщился, но продолжил: — Упрекать меня. Жаловаться. Суетиться. Делать всё невпопад. Спорить из-за ерунды. Хлопать дверями. А теперь... этого нет. — И ты не счастлив? — мягко спросила Нахида. Аль-Хайтам медленно покачал головой. — Нет. Кажется, нет. Это шло вразрез со всеми правилами его благоустроенной, размеренной жизни. С его принципами и с его логикой. Но факт оставался фактом: когда-то Кавех дал ему то, чего не смог дать больше никто под этим небом. И после их разрыва Аль-Хайтам так и не смог заместить утраченное — как ни пытался убедить себя в обратном. А стоило Кавеху снова появиться поблизости — и всё его тщательно выстроенное равновесие полетело в Бездну. Нахида была права. Всё это время он только и делал, что загонял внутрь свои нерешённые проблемы, а они всё равно находили выход — через раздражение и гнев, которыми он пытался защититься. Нужно было признать очевидное: Кавех был и остаётся для него невероятно важным человеком. Несмотря на годы молчания и взаимных обид. А из этого уже следовало, что нужно разобраться в ситуации. Как можно скорее. И попытаться сохранить хоть что-то — пока ещё не слишком поздно. Аль-Хайтам усмехнулся, представив, как Нахида мысленно подвела его за руку к Кавеху — словно провинившегося ребёнка, которого нужно заставить извиниться. Иллюзий он не питал: Кавех сейчас носится со своим Павликом как с бесценной реликвией и вряд ли бросится в объятия к бывшему любовнику, что бы тот ему ни сказал. Слишком много боли и обид. Слишком поздно для простых решений. Но если они смогут поговорить откровенно — без злости, без взаимных обвинений, без этой привычной брони из сарказма и холодности — ему должно стать легче. Им обоим. Аль-Хайтам вдохнул полной грудью, ощущая, как солнечный свет Сумеру согревает лицо. Впервые за долгое время он знал, что делать дальше. Он скажет Кавеху, что ему не всё равно. И всё, что потребуется... Оставалось только найти в себе сил это сделать. *** Хотя от рабочего дня осталось меньше половины, Аль-Хайтам решил заглянуть в кабинет — хотя бы оценить объём накопившихся заявок. Он уже почти дошёл до главного входа, когда его внимание привлекла толпа у доски объявлений. Люди в мантиях громко галдели, передавая друг другу какие-то бумажки, тянулись через плечи соседей. «Что бы там ни было, сейчас это меня не касается», — решил Аль-Хайтам и направился дальше. Но не тут-то было. — Эй, Аль-Хайтам! — из толпы вынырнул Грегор, его однокурсник по Хараватату. Он замахал рукой, привлекая внимание. — Подойди сюда! Ты же знаешь этого человека? И потряс в воздухе листком бумаги. Пришлось свернуть к доске. Аль-Хайтам взял листок из рук Грегора, бросил взгляд — и почувствовал, как воздух вдруг стал невыносимо густым, вязким, не желающим проходить в лёгкие. Он замер, вцепившись в бумагу побелевшими пальцами. Секунда. Другая. Медленный вдох сквозь сжавшееся горло. А потом он рванулся вперёд, расталкивая зевак, срывая карточки с доски, выдирая их из чужих рук. Бумага рвалась, хрустела, оставляла на пальцах чернильные следы. — Все свободны! — голос прозвучал резче, чем он намеревался, почти как крик. — Сохраняйте спокойствие и расходитесь! Этим делом займётся Академия! Он огляделся. Люди замерли, переминаясь с ноги на ногу, испуганно косясь на него. Наверное, он выглядел устрашающе — растрёпанный, с горящими глазами, сжимающий в руках ворох листовок. Пока Аль-Хайтам пытался восстановить дыхание, студенты и учёные предпочли ретироваться. Они объединялись по двое-трое и удалялись прочь, оборачиваясь через плечо и тихо переговариваясь между собой. Аль-Хайтам ещё раз посмотрел на листки в своих руках. Дурно отпечатанные фотографии. Но достаточно детализированные, чтобы узнать человека. И обстановку. Кавех. Абсолютно голый. Сидит в кресле с розовой обивкой на фоне цветочных обоев. На одной карточке он салютует бокалом вина, между ног откровенно торчит эрегированный член. На другой развёрнут к камере задом, бросает через плечо лукавый взгляд. Карточек несколько разновидностей, с разными ракурсами, и они расплываются перед глазами, сливаются в одно непристойное пятно. Каждый листок украшала одна и та же подпись, выведенная крупными буквами: «ГДЕ МОЯ МОРА, ДОЛЖНИК?» *** Аль-Хайтам колотил кулаком в дорогую деревянную дверь снова и снова. Глухие удары отдавались эхом в пустом коридоре гостиницы. Недоумение и гнев просто не давали ему шанса развернуться и заняться чем-то другим — он должен был получить ответы. Сейчас же. Наконец, после длительного ожидания, когда костяшки пальцев уже начали болеть, он услышал внутри торопливые шаркающие шаги. Звук цепочки. Щелчок замка. Дверь резко распахнулась. Испуг на бледном лице Павлика сменился удивлением, глаза расширились. Он был без пиджака, рубашка расстёгнута, волосы растрёпаны — от былого лоска не осталось и следа. Но Аль-Хайтам не дал ему возможности что-либо сказать. Он просто шагнул вперёд, оттолкнув фотографа с порога, вошёл внутрь и захлопнул дверь. Павлик не сопротивлялся, только попятился, путаясь в собственных ногах. — Ах, это ты… — пролепетал он, прижимая ладонь к груди. Голос дрожал. — Я подумал, что это они… пришли за мной снова… — Они?! — переспросил Аль-Хайтам, прищуриваясь. — Да в Бездну всех их! — Он сделал шаг вперёд, нависая над фотографом. — Какого хрена ты творишь?! Это у вас в Снежной так принято?! Соблазнять людей, врать им, а потом выставлять на всеобщее обозрение?! Он достал из поясной сумки ворох карточек — те самые, что снял с доски объявлений, — и потряс у Павлика перед носом. Бумага зашуршала в напряжённой тишине номера. Фотограф жалобно посмотрел на Аль-Хайтама, потом перевёл взгляд на карточки, и что-то болезненное мелькнуло в его глазах. Он обдумал что-то несколько секунд, провёл рукой по лицу, а затем указал на одно из кресел с розовой обивкой у окна. — Тебе лучше присесть, — сказал он тихо, почти безжизненно. — Разговор будет долгим. Аль-Хайтам недоумённо помотал головой — он не собирался устраиваться поудобнее, — но всё же сел в проклятое кресло. Слишком много вопросов требовали ответов. Павлик подтащил ещё одно кресло и уселся напротив, ссутулившись, совершенно не похожий на прежнего себя. — Пожалуй, стоит начать с начала, — печально сказал он, не поднимая глаз. — Меня зовут Пауль. Не Павлик. Я приехал из Фонтейна, а не из Снежной. Я работаю фотографом в «Паровой птице»… Аль-Хайтам откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Пауль приехал в Сумеру в служебную командировку, чтобы снять серию пейзажей для альманаха про тропические леса. Издание проспонсировал богатый коммерсант из Фонтейна, и за работу Паулю выдали большой аванс — больше, чем он когда-либо получал за один заказ. Так что фотограф ни в чём себе не отказывал: снял дорогой номер в этой гостинице, посещал рестораны и культурные мероприятия Сумеру. Он чувствовал себя на вершине мира. С Кавехом они познакомились на одном из спектаклей в театре Зубаира у кассы — Кавеху не хватало какой-то мелочи, и Пауль просто купил ему билет. Позже они разговорились об игре актёров, и всю ночь делились впечатлениями в таверне, забыв обо всём на свете. — Он был… невероятным, — Пауль улыбнулся слабо, горько. — Таким страстным, когда говорил об архитектуре, об искусстве. Я не мог оторваться. — И поэтому решил солгать ему? — холодно уточнил Аль-Хайтам. Пауль вздохнул. — Я представился коммерсантом из Снежной, — продолжил он, игнорируя вопрос. — Сперва ради шутки. Мне показалось забавным сыграть такую роль. Но потом… потом я внезапно понял, что это амплуа мне нравится. Что ему нравится. Он смотрел на меня иначе — не как на очередного бедного художника, а как на человека, который может себе позволить всё. Который может позволить ему всё. Диалоги об искусстве и ночные посиделки плавно перетекли в роман. Пауль водил Кавеха в лучшие рестораны, дарил дорогие подарки, устраивал романтические вечера. Кавех расцветал на глазах — смеялся, шутил, и, вероятно, забывал о своих бесконечных долгах и проблемах. И Пауль не мог остановиться. Но аванс закончился. Быстрее, чем ожидал злосчастный фотограф. И «богатый купец из Снежной» должен был съехать из своей роскошной резиденции, где они с Кавехом провели множество сладких ночей. — Я рассчитывал на вторую часть гонорара за работу, — Пауль сжал кулаки на коленях. — Но деньги на мой счёт всё не поступали. Издатель тянул время, придумывал отговорки. В конце концов, я навёл справки на Большом базаре, и один из торговцев направил меня к ростовщику. — И ты пошёл к нему, — констатировал Аль-Хайтам. — Вместо того чтобы во всём сознаться Кавеху. — Я не мог! — вспыхнул Пауль, впервые повышая голос. — Ты не понимаешь! Он был так счастлив! Впервые за долгое время! Он говорил, что наконец-то может дышать свободно, что не чувствует этого проклятого груза на плечах! Я не мог отнять у него это! — Зато смог влезть в долги на миллионы моры, — сухо заметил Аль-Хайтам. Пауль сник, опустив голову. — И сколько же ты в итоге занял? — поинтересовался Аль-Хайтам, хотя уже догадывался, что сумма будет астрономической. — Пару миллионов, — Пауль развёл руками беспомощно. — Сначала немного. Потом ещё. И ещё. Нужно было поддерживать имидж. Нужно было, чтобы он ни о чём не догадался. Ростовщик давал легко — слишком легко. Я думал, что успею вернуть, когда придёт гонорар… — Но гонорар так и не пришёл, — закончил за него Аль-Хайтам. — Нет. Издатель обанкротился. Я узнал об этом две недели назад. Повисла тяжёлая тишина. Где-то за окном кричали уличные торговцы, смеялись дети. Жизнь продолжалась, безразличная к чужим трагедиям. — Но я всё ещё не вижу связи с фотографиями на доске, — сказал Аль-Хайтам медленно, чувствуя, как гнев снова поднимается в груди. Пауль побледнел ещё сильнее, если это было возможно. — Эти фотографии… — он запнулся, сглотнул. — Как ты понимаешь, они были сделаны для личного пользования. Интимные моменты. Я… я фотограф, это моя натура — запечатлевать прекрасное. А Кавех слишком прекрасен. Особенно когда… — К делу, — оборвал его Аль-Хайтам ледяным тоном. — На днях ко мне наведались громилы от ростовщика, — поспешно продолжил Пауль. — Двое здоровенных мужланов. Они выбили дверь, обыскали всё, перевернули весь номер вверх дном. Забрали почти все оставшиеся деньги, камеру — мою лучшую камеру! — а ещё обнаружили эти карточки… — Его голос дрожал всё сильнее. — Они видели меня с Кавехом на улице, узнали его. И пригрозили развесить фотографии на всех досках города, если я не отдам деньги в течение недели. Всю сумму. С процентами. — И ты что, надеялся, что они блефуют? — Аль-Хайтам не мог поверить в такую наивность. — Не знаю, на что я надеялся, — Пауль провёл дрожащими пальцами по волосам. — Негативы я надёжно спрятал тайнике, думал, что без них они ничего не смогут сделать. Но, как видишь, они нашли способ размножить несколько снимков… Наверное, скопировали прямо с карточек, которые забрали. Качество хуже, но… но достаточно, чтобы узнать. Аль-Хайтам почувствовал, как челюсти сводит от гнева. Он медленно встал с кресла, возвышаясь над сгорбившимся фотографом. — Погоди-ка, — его голос был опасно тихим. — То есть, когда ты вчера в таверне толкал свою пафосную речь о лучшей версии себя, твои «друзья» уже копировали карточки и развешивали их по всему городу? — Как можно догадаться, они не мои друзья, — обиженно засопел Пауль. Аль-Хайтам сжал кулаки, борясь с желанием схватить этого идиота за воротник. — Я только одного не понимаю в этой истории, — он поднял руки в жесте недоумения. — Ты довольно привлекательный молодой человек. Вроде бы даже образованный. Знаток искусства. У тебя были все шансы заинтересовать Кавеха тем, что есть. Он не гонится за деньгами — он любит красоту, искренность и страсть. Так зачем, зачем ты врал? Павлик — нет, Пауль — посмотрел на него так, словно Аль-Хайтам только что спросил, зачем людям нужен воздух. — Ты что, никогда не был влюблён? — в его голосе прорезалось отчаяние, почти истерика. — Не делал глупостей? Не пытался стать лучше, чем ты есть, ради того, кого любишь? — Он вскочил с кресла, и Аль-Хайтам увидел слёзы в его глазах. — Кавех говорил, что ты совсем бесчувственный, но я не верил, что настолько… Я не хотел отпускать его от себя! Понимаешь?! Каждый вечер он уходил к своим долгам и нищете, к тебе и вашим бесконечным ссорам! И я… я предложил стать его клиентом. Официально. Дать ему крупный заказ на проектирование виллы. Аль-Хайтам молчал, переваривая информацию. — Он был так расстроен из-за того, что ты постоянно обесцениваешь его дела и его идеалы, — продолжал Пауль тише, садясь обратно. — Из-за вечной нехватки денег, из-за того, что его талант не ценят. Только представь: он открылся мне и плакал у меня на плече, говорил, что устал бороться с обстоятельствами. Я попытался сделать для него всё, что смог! Дать ему то, чего не мог дать ты. Последние слова прозвучали как пощёчина. Аль-Хайтам застыл, чувствуя, как что-то болезненное сжимается в груди. Потому что Пауль был прав. Он действительно не давал Кавеху того, что тот так отчаянно искал — признания, поддержки, ощущения, что его ценят. Аль-Хайтаму всегда казалось, что наикратчайший путь решения проблемы — определить и признать её, чем он и пытался помочь Кавеху, указывая ему на ошибки и несоответствия. Однако, оказалось, что такой подход приносит совсем противоположный результат. А их прошлая неразрешённая ссора обострила всё до предела... Однако, Аль-Хайтам важно кивнул головой, убирая эмоции подальше: — Ну, надо признать, что сделал ты много, — в его голосе прозвучала горькая ирония. — Теперь у меня только один вопрос: где Кавех? Пауль вздрогнул, как от удара. — Я не знаю… — прошептал он, и голос его сорвался. — Мне пришлось во всём признаться сегодня с утра, когда всплыли первые фотографии. Я рассказал ему всё — про долги, про ростовщика, про то, что я не купец, а нищий фотограф, который влез в долговую яму по уши ради него... — Он сбежал, — резюмировал Аль-Хайтам, и это прозвучало как приговор. Фотограф спрятал лицо в руках, его плечи затряслись от рыданий. Жалкие, сдавленные всхлипы наполнили комнату.