Все мои миллионы

Аль-Хайтам, глядя в спину удаляющемуся Кавеху, почувствовал, как его накрывает волна раздражения. Нужно было общаться с этой неприятной торгашкой, выкупать его долги, размышлять, как облегчить ему жизнь, тащиться сюда по пустыне, а потом предлагать ему достойный выход из ситуации — чтобы получить такой, в общем-то, предсказуемый финал. А чего он ждал? Ведь всё было как всегда, что должно было измениться? Каким наивным надо было быть, чтобы поверить, что Кавех, в кои-то веки, обратит внимание на реальную помощь? Очевидно, что у Аль-Хайтама просто не было в наличии ничего из того, что требовалось архитектору. И что же ему требовалось? Красивые слова, которые лил ему в уши Пауль? Павлиньи ухаживания и жесты? Куда привели его эти слова и жесты, он подумал!? Аль-Хайтам сжал кулаки. Пауль умел говорить то, что Кавех хотел услышать. Пауль дарил подарки. Пауль играл в романтику и швырялся морой. А что мог предложить Аль-Хайтам? Практичность. Решения. Действия вместо слов. Всё то, что Кавех упорно отвергал, словно это было чем-то недостойным. Аль-Хайтам никогда не видел смысла трепаться попусту и проводить какие-то половые ритуалы, но оказался неугоден даже в патовой ситуации, в отсутствие альтернатив… Может, в этом и была проблема? Он не умел — или не хотел — облекать заботу в красивую обёртку. Не мог притворяться кем-то другим, играть роль пылкого воздыхателя. Но самое главное: зачем ему вообще сдался этот Кавех? «Кавех не нужен» — несколько раз повторил про себя Аль-Хайтам, только распаляя своё раздражение. И своё разочарование в себе самом. Пора уже было признать своё полное поражение на поле человеческих отношений. Просто социальные связи — это не его. Нечего в них лезть и приобретать дополнительные проблемы, ему и так хватает возни в Академии. Он не умеет быть тем, кого хочет видеть Кавех. И, честно говоря, не хочет учиться. Аль-Хайтаму не в чем себя упрекнуть: он сделал всё, что смог. Всё, что умел. Просто этого оказалось недостаточно — как всегда недостаточно, когда речь заходит о Кавехе. Нужно было поспать и возвращаться в Сумеру. Эти мысли должны были успокаивать, но он не чувствовал спокойствия. Шагая к своей палатке, Аль-Хайтам только сейчас обратил внимание, как ноют его ноги и спина после длинного перехода. Тем не менее, он чувствовал, что прямо сейчас не сможет уснуть. Он вошёл внутрь, зажёг масляную лампу, сел на подстилку, взял из сумки книгу и принялся читать. Строчки расплывались перед глазами, то ли от усталости, то ли от волнения. Аль-Хайтам никак не мог сосредоточиться на сути. Перед глазами так и стоял несчастный заплаканный Кавех: ну просто ни себе ни людям. Это бесило. Бесило ещё больше оттого, что даже сейчас, даже после всего, он не мог просто развернуться и уйти. Не мог перестать думать, не мог не беспокоиться. Жалкое зрелище. Аль-Хайтам откинул голову и закрыл глаза. Жаль, что он не захватил фляжку вина, оно бы сейчас пригодилось. Он сделал над собой усилие и начал перебирать в памяти события последних дней, чтобы, возможно, обнаружить детали, которые упустил в своём расследовании. Мысли путались, и он, сам не заметил, как оказался сидящим в своём кабинете среди привычной горы заявок. Внезапно дверь кабинета распахнулась, и к нему зашёл Рави. Лицо его было крайне недовольным. — Что? — спросил Аль-Хайтам. — Что?! — передразнил бухгалтер. — Устроил шоу в Академии и сидишь довольный? Думаешь, сейчас найдёшь убийцу и тебе медаль дадут? Благодетель хренов! — У тебя забыл спросить. — огрызнулся Аль-Хайтам с некоторым удивлением. — Забыл спросить у меня? А ты сам-то кто такой будешь? Ты посмотри на себя, — ткнул в него пальцем Рави. — Как был говном, так и остался. Ты никому здесь не нужен. Твоё расследование никому не нужно. Я не хочу, чтобы ты искал моего убийцу! Мы не хотим! Тут Рави внезапно размножился на несколько копий, которые заполнили весь кабинет. Сперва они просто выли хором, а потом начали смыкаться вокруг Аль-Хайтама. Он закрутил головой по сторонам, а потом с усилием открыл глаза. Над ним стояла какая-то фигура, смутно различимая в свете лампы. Аль-Хайтам моментально вскочил на ноги и схватил пришельца за одежду. Тот вскрикнул и попытался отшатнуться. — Ты с ума сошёл? — завопил Кавех. Аль-Хайтам огляделся по сторонам, потряс головой и вернулся в реальность. — Сон… дурной… приснился. — пробормотал он, разжимая руку. Он протёр глаза и принялся разглядывать Кавеха. Тот выглядел ещё хуже, чем при их первой встрече — словно бы прошёл через песчаную бурю, которая вымотала его до предела. Глаза покраснели и опухли. Видимо, слёзы перестали течь совсем недавно, оставив после себя солёные дорожки на щеках. Зачем он пришёл? Аль-Хайтам решил не спрашивать. Раз Кавех сам явился, значит, и инициатива будет на его стороне. Пусть говорит первым. Кавех смотрел на него со странной смесью эмоций: смущение боролось с вызовом, уязвимость — с упрямством. В этом взгляде читалось столько всего, что Аль-Хайтам понял, что сейчас произойдёт что-то очень важное.. — Хайтам… — голос Кавеха дрогнул, сорвался на полушёпот. — Я был несправедлив к тебе? Вопрос повис в воздухе, и Аль-Хайтам сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Не знаю, — проворчал он. — Возможно, у тебя есть свои причины не доверять мне. — Я бы хотел… — Кавех начал и осёкся. — Ты... пришёл сюда... — и снова замолчал. Впервые Аль-Хайтам видел, что Кавеху было сложно говорить. Он заметил как напряглись его плечи, как пальцы сжались в кулаки — а потом внезапно разжались. Кавех шагнул ближе, внезапно поднял правую ладонь и положил Аль-Хайтаму на грудь на область сердца. — Скажи… — это прозвучало едва различимо. — Ты правда что-то чувствуешь ко мне… здесь? Ладонь оказалась горячей. Жар пробивался сквозь ткань одежды и растекался по коже. По груди Аль-Хайтама пробежала волна мурашек, поднялась по шее, заставила задержать дыхание. Он уставился в глаза Кавеху — в эти красные, измученные, отчаянно ищущие ответа глаза — и понял, что у него появился ещё один шанс. Он знал, что нужно ответить. Но такие слова он бы не решился сказать даже наедине с самим собой. Они застряли в горле, тяжёлые и невозможные. Вместо этого он протянул руки — резко схватил Кавеха за талию и рывком привлёк к себе. Прижал так крепко, будто боялся, что тот куда-то исчезнет. Кавех не издал ни звука. Не отшатнулся, не попытался вырваться. Замер на мгновение — а потом Аль-Хайтам ощутил, как обе руки Кавеха медленно, неуверенно сомкнулись у него на спине. Пальцы впились в ткань, а щека прижалась к его щеке — горячая и всё ещё влажная от слёз. От Кавеха пахло костром и потом, смесью пустыни и усталости, и запах этот оказался волнующим. Аль-Хайтам зарылся лицом в растрёпанные волосы, вдохнул глубже — и почувствовал, как мир сузился до этих объятий, до стука двух сердец, бьющихся слишком быстро. Они простояли так довольно долго, не двигаясь, не говоря ни слова. Время растянулось, всё остальное потеряло смысл. От этой нежданной близости вся кровь у Аль-Хайтама ушла вниз, тело отреагировало мгновенно и предсказуемо, но он не был уверен, что сейчас стоит предпринимать какие-то активные действия. Слишком хрупким казался этот момент, слишком легко было всё разрушить неверным движением. Кавех меж тем завозился в объятиях, упёрся ладонями в грудь Аль-Хайтама — настойчиво и требовательно. Пришлось разомкнуть руки, выпустить его, хотя каждая мышца протестовала против этого. — Только заткнись, ладно? — пробормотал Кавех, и в голосе его звучало столько смущения, что Аль-Хайтам едва услышал его. Потом Кавех потянул наверх края своей рубахи, стянул её через голову одним небрежным движением и бросил на землю. Вслед за рубахой туда полетели и штаны — торопливо, будто он боялся передумать. Аль-Хайтам по-прежнему не двигался, застыв на месте. Он пожирал Кавеха глазами, впитывал каждую линию обнажённого тела. Кавех был ещё худее, чем он помнил — рёбра проступали под кожей, живот впал, — и это только прибавляло ему какой-то болезненной, хрупкой изящности. Острые выпирающие ключицы, лёгкие, красиво очерченные мышцы плеч, изгиб шеи... Хотелось снова сгрести его в охапку, зарыться лицом в волосы, прикоснуться губами к этой нежной, бледной шее, оставить на ней след. Удержать. Но он заставил себя поднять взгляд выше — и встретился с горящими глазами своего визави. В них плескался огонь, смешанный с чем-то отчаянным и диким. — Так и будешь стоять как пень? — негромко спросил Кавех, и на этот раз в его голосе прозвучало что-то хищное. Взгляд у него был затуманенным, зрачки расширены. Губы приоткрыты, дыхание неровное. Внутри Аль-Хайтама, наконец, сработал какой-то отрезвляющий механизм. Всё это было взаправду. Наконец-то не нужно было больше говорить, мучительно подбирая слова, которые всё равно звучали неправильно. Наконец-то можно было просто действовать. Чтобы стянуть одежду, потребовалось несколько секунд — торопливых, неловких. Ткань цеплялась и мешала. Ещё секунда понадобилась для того, чтобы снова привлечь Кавеха к себе — уже без преград, кожа к коже — и жадно прижаться к его губам. Поцелуй вышел грубым, неумелым, полным накопившегося отчаяния. — Тише ты! — Кавех отстранился, тяжело дыша, и в глазах его мелькнуло что-то между смехом и раздражением. — Целуешься как вьючный як! — Отвык, — прошептал Аль-Хайтам. Он провёл пальцами по щеке Кавеха, по линии скул, касаясь с осторожностью, которой не было в поцелуе. — Покажи, как надо. Кавех осторожно коснулся его губ, словно проверяя реальность момента, а затем легко прикусил нижнюю. Аль-Хайтам замер, погружаясь в какое-то странное состояние между явью и сном. Потом они целовались жадно, почти отчаянно, лапая друг друга как в последний раз. Они не были близки несколько лет, но руки Аль-Хайтама помнили, где нужно надавить или сжать, чтобы Кавех начал стонать в голос и бормотать непристойности. А это в свою очередь, заводило Аль-Хайтама, совсем как тогда... Ещё немного этого трения, этой близости — и можно было бы кончить просто от прикосновения к телу Кавеха. Но хотелось большего. В палатке не было кровати — только грубая подстилка, сплетённая из сухих стеблей травы, и пара потёртых одеял. — Идём сюда, — хрипло произнёс Аль-Хайтам, опускаясь вниз и увлекая Кавеха за собой. Он сел, прислонившись спиной к стенке палатки, а Кавех устроился у него на бёдрах, медленно прижимаясь всем телом. Их члены соприкоснулись, и Кавех застонал, качнув бёдрами. Прямо перед лицом Аль-Хайтама оказался розовый сосок — он не удержался и захватил его губами, слегка прикусывая. — Оххх... — протяжно выдохнул Кавех, вплетая пальцы в волосы Аль-Хайтама и прижимая его голову к своей груди. — Ещё... пожалуйста... нет, Хайтам... я не могу, засади мне сейчас же... я сейчас прямо так спущу... Хайтам... ах... Хотелось одновременно и продлить эти мучительные ласки, чтобы Кавех бормотал свои призывы, и немедленно оказаться внутри. Аль-Хайтам отпустил сосок, смочил пальцы слюной и протянул руку к ягодицам Кавеха. Тот снова застонал и выгнулся навстречу прикосновению, безмолвно приглашая. Через минуту Кавех уже насаживался на него, двигаясь в неровном, сбивчивом ритме, издавая резкие всхлипывающие стоны. Аль-Хайтам не знал, сколько сможет продержаться, но ждать пришлось недолго. Он обхватил ладонью член Кавеха и сжал, медленно проведя вверх. Потом снова. И снова. Сильное эмоциональное потрясение этого дня дало о себе знать — Кавех впился пальцами в его плечи почти до боли, задёргался и замер, выдав сдавленный писк, явно стараясь не закричать. Аль-Хайтам тоже перестал сдерживаться, и оргазм накрыл его волной после пары последних движений. Он изо всех сил вжался лицом в плечо Кавеха, чтобы не перебудить всю округу своими криками. Его дыхание долго никак не хотело выравниваться. Его охватило странное новое чувство — что-то вроде огромной, всепоглощающей благодарности. Обниматься в этой позе было неудобно, и он просто гладил Кавеха по спине длинными медленными движениями, пока тот продолжал сидеть на нём неподвижно и молча. — Слушай... — наконец прошептал Аль-Хайтам в тишину палатки. — Я правда что-то чувствую к тебе... вот здесь. Он взял ладонь Кавеха и приложил к своей груди слева, туда, где под рёбрами суматошно билось сердце. Он решил, что если это признание ничего между ними не изменит, то ничто другое уже не изменит.