Все мои миллионы

Аль-Хайтам открыл глаза, и первое, что он ощутил — привкус горечи на языке, словно сон оставил после себя осадок. Ему снова приснился Кавех. Совсем мельком: эпизод из сна был коротким и смазанным, но от этого не менее пронзительным. Аль-Хайтам стоял у открытой двери своего дома, прислонившись плечом к косяку — будто без этой опоры он бы не устоял. А Кавех топтался по другую сторону порога. Его одежду покрывали пятна, а растрепавшиеся волосы — пыль, взгляд был усталым, но живым. Кавех улыбался. Ласково, может быть, даже немного виновато, так, как улыбаются те, кто знает, что причинил боль, но надеются на прощение. — Ты… — едва разлепляя губы, произнёс Аль-Хайтам. Почему-то он чувствовал сильную усталость и головокружение. Мир качался, терял чёткость. — Вернулся… — Я обещал, — ответил Кавех, и вдруг резко шагнул вперёд, протягивая руки, как будто бы хотел схватить Аль-Хайтама. Сон померк, и Аль-Хайтам ещё долгое время продирался через череду абстрактных картин и полной черноты. Когда он окончательно очнулся, то обнаружил, что лежит на спине на своей кровати. Лучи утреннего солнца ласково падали сквозь зелёные шторы, окрашивая комнату в мягкий изумрудный оттенок, а из приоткрытого окна доносился нежный щебет птиц — привычный обыденный фон. Он бросил затуманенный взгляд на часы на стене: позднее утро. Привычно отметил, что может себе позволить проигнорировать начало рабочего дня в Академии, и собрался повернуться на бок… Тело отреагировало мгновенно — вспышкой ломоты, которая пронизывала все мышцы и кости. Он ошеломлённо открыл глаза — теперь уже полностью, отгоняя остатки дремоты — и события вчерашнего дня обрушились на него как тропический дождь. Чёрный Унут с Шахзадой, удушение — он до сих пор чувствовал фантомное давление на горле, — прозрение и торги, где каждое слово стоило ему жизни. Визит в Академию, пропитанную лицемерием и страхом. Услужливый перевёртыш Карим с его масляной улыбкой и холодными глазами. Его треклятая бочка, от одного воспоминания о которой Аль-Хайтама замутило. Божество Мудрости, колотящее его по спине с силой, которую он не ожидал от столь хрупкого создания. И снова треклятая бочка, вес которой, он, кажется, никогда уже не забудет… Взрыв и беспамятство. Он осторожно завозился, двигаясь с предельной аккуратностью, пытаясь составить карту повреждений своего тела. Все его мышцы ломило, а кости ныли — должно быть, именно это чувствуют старики, когда жалуются на проливные дожди и перемену погоды. Тело протестовало против каждого движения, но Аль-Хайтам, привычный к самоанализу и контролю, методично напряг по очереди все мышцы — руки, ноги, корпус — и понял, что либо не получил серьёзных травм, либо таковые были устранены каким-то волшебным способом. Нахида. Малая Властительница Кусанали позаботилась о нём, как и обещала. Он почти физически ощущал следы её силы — тёплые, успокаивающие, как прикосновение исцеляющей руки. Теперь ему требуется только время на восстановление и полный душевный покой. В Академию он сегодня не пойдёт — это решение далось легко. Достаточно он сделал для всех этих людей и, заодно уж, натерпелся за них, за их амбиции и глупость. Пусть теперь разгребают последствия сами. Малая Властительница Кусанали сделает всё, что от неё требуется — она мудра и сильна, несмотря на свой юный облик, — а Аль-Хайтам будет лежать, есть и спать, пока ему не захочется выйти из дома. Пока тело не перестанет напоминать о себе каждым движением. Определённо, ему нужен длительный и хорошо оплаченный отпуск. Он полежал ещё немного, уставившись в потолок, но повторно заснуть не получалось: события прошлого дня всё ещё тревожили его, не давая расслабиться. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним всплывали обрывки воспоминаний. Аль-Хайтам вздохнул, осторожно, в несколько заходов сел на кровати, потом спустил ноги на пол, тяжело встал и поплёлся в душ. По крайней мере, под горячей водой мышечная боль должна стать потише. Так и вышло. Он стоял под тёплыми струями и чувствовал, как в него постепенно возвращается жизнь. Разогретое тело ныло гораздо тише, почти терпимо. Аль-Хайтам по очереди размял шею — осторожно, круговыми движениями, — помассировал плечи и бицепсы, чувствуя, как под пальцами расслабляются узлы забитых мышц. Всё будет в порядке. В один момент он внезапно ощутил такой резкий голод, что поймал настоящий приступ головокружения — мир качнулся, и ему пришлось упереться ладонью в кафельную стену. Организм требовал восполнения сил, и требовал немедленно. Он был вынужден прервать свои водные процедуры: закрыл воду, наскоро вытерся полотенцем — даже не удосужившись как следует обсохнуть, и, накинув на бёдра это же полотенце, устремился на кухню. Возможно, там осталось что-нибудь съедобное. Но когда он толкнул дверь душевой от себя, в нос ему ударил запах жареного мяса — насыщенный, аппетитный, совершенно реальный. Аль-Хайтам сперва нахмурился, недоумённо принюхиваясь, а потом, не давая себе времени на сомнения, в несколько быстрых шагов оказался в кухонном проёме и так и застыл в нём, не в силах поверить своим глазам. У плиты, спиной к нему, стоял Кавех. Живой, настоящий, осязаемый. Он был одет в тонкую белую рубашку с закатанными по локоть рукавами, из-под которой выглядывали голые ноги. Волосы были небрежно забраны в высокий пучок, из которого выбивались светлые пряди — и раньше Аль-Хайтам всегда любовался им таким, неофициальным и домашним, предназначенным только ему, а сейчас это зрелище наполнило его почти болезненным теплом, разливающимся от груди по всему телу. Кавех не заметил его присутствия — он стоял и помешивал что-то ножом на сковородке, напевая себе под нос какую-то песенку. Все поверхности на кухне были заставлены блюдами с фруктами, коробками со сладостями и мешочками, предположительно с какой-то иной снедью. На полу стоял ящик дорого вина. И когда Кавех накупил столько еды? Не важно. Аль-Хайтам сдвинулся с места, быстро преодолел расстояние до Кавеха, обхватил его сзади за талию обеими руками — крепко, почти отчаянно, — прижался всем телом и зарылся носом в изгиб его шеи, вдыхая его запах. — А! — вскрикнул Кавех, дёрнувшись от неожиданности. Но тут же он положил свободную ладонь поверх руки Аль-Хайтама и сжал её, отвечая на ласку. — Хайтам! Напугал меня, глупый… — в его голосе звучала смесь упрёка и нежности. — Ну хватит, хватит… пусти, сейчас мясо подгорит… — забормотал он, без особого энтузиазма пробуя выпутаться из захвата. — Я тоже по тебе скучал… Не отвечая ему, не в силах произнести ни слова, Аль-Хайтам выпустил его, но только для того, чтобы развернуть и снова привлечь к себе, когда Кавех повернулся к нему лицом. Боль и голод куда-то исчезли, осталось только всепоглощающее желание прижимать к себе эту драгоценную добычу, пока она опять куда-нибудь не убежала. И поднимающийся снизу жар вожделения. Кавех сдался. Нож с глухим стуком упал на пол куда-то в сторону, и он обнял Аль-Хайтама в ответ и потянулся губами к его губам. Никаких слов было недостаточно: им нужно было совершить акт воссоединения. Долго стоять, целуясь и просто держать друг друга в объятьях, прикасаясь щекой к щеке в знак того, что все серьёзные разногласия между ними и все обиды оставлены в прошлом. Кавех не был сном: он действительно вернулся накануне и был собой, стоя здесь и сейчас на этой кухне. Когда Аль-Хайтам нашёл в себе силы оторваться от него, то спросил: — Ты спал в гостиной? — Ну да… — смутился Кавех. — Ты был так вымотан, что упал, едва открыв мне дверь. Я… просто приходил проверить, как ты. Ещё Нахида. Больше я никого сюда не пустил. — А кто ещё… сюда приходил? — не понял Аль-Хайтам. — Фух… — выдохнул Кавех. — Да кто только не приходил. Половина Академии, все актёры из Театра Зубаира с шейхом во главе, рыбаки, торговцы, ремесленники, рабочие, женщины, старики и дети. Почти каждый притащил с собой какие-то подарки и гостинцы. На второй день я уже перестал брать их — складывать некуда. Я попросил прислать пару человек из Бригады тридцати, чтобы зеваки не подходили и не заглядывали в окна… — На второй день? — не понял Аль-Хайтам. — Но разве я… вчера… Кавех только покачал головой: — Со взрыва в Ущелье Чинват прошло почти трое суток. Ты ни разу не проснулся, как они ни стучали в дверь. Хах, — он выдохнул и погладил Аль-Хайтама по щеке. — Прости, ты, наверное, очень голоден. У меня уже почти всё готово. Если ты мне позволишь… Но Аль-Хайтам не позволил. Обнимая Кавеха одной рукой, он потянулся другой и ловко стащил сковородку с огня, а потом взял его за руку и потянул за собой по направлению к спальне. Он подумает обо всём этом после. О визитёрах, о подарках, об Академии, а прямо сейчас пусть всё провалится в Бездну. — Хайтам… эй, ты… — возмущённо захихикал Кавех, однако, не сопротивлялся и топал за ним. — Только не говори мне, что ты хочешь… ахахаха… ты вообще живой? — Живой, — выдохнул Аль-Хайтам, привлекая Кавеха к себе и целуя его в шею. А потом нащупал его руку и в доказательство положил себе на пах. — Очень живой. В спальне они залезли на кровать, и Аль-Хайтам плюхнулся на спину и затащил Кавеха на себя и нетерпеливо сжал его бёдра своими. Захотелось ощутить его внутри себя, принять его и слиться с ним. Полотенце уже слетело с Аль-Хайтама, и рубашка Кавеха скоро тоже полетела на пол. — Ты невозможный, — пробормотал Кавех между поцелуями, запуская пальцы в ещё влажные волосы Аль-Хайтама. — Проспал три дня и сразу трахаться… — Ага. — шептал Аль-Хайтам. — Но мне всё равно немного лень. Совсем чуть-чуть. Побудешь сверху? Эта, почти детская уловка, конечно же, не могла сработать, и Кавех, лёжа на нём сверху, нахмурился: — Я… у меня это не очень хорошо выходит. Аль-Хайтам проскользил ладонями по его спине, опустил их на ягодицы и медленно вжал их в себя, что заставило Кавеха застонать. — Почему? — прошептал Аль-Хайтам. — Я… я долго не продержусь. — смущённо пробормотал Кавех. — Ничего, — Аль-Хайтам взял его руку и поцеловал в запястье. — Я тоже. Кавех прерывисто выдохнул... и кивнул. Аль-Хайтам завозился, располагаясь поудобнее на подушках, а Кавех склонился над ним, целуя его грудь, живот, внутреннюю сторону разведённых бедёр — медленно, тщательно, словно заново изучая каждую пядь знакомого тела. — Масло, — выдохнул Аль-Хайтам, когда терпение начало иссякать, и показал Кавеху на тумбочку, где лежал флакон. Пальцы Кавеха были нежными и осторожными, когда он начал готовить его — один, потом два, медленно растягивая. Аль-Хайтам уже был немного растянут: время от времени он использовал разные предметы для мастурбации. Тело помнило яркие ощущения, и этот опыт заставлял его поторопиться. — Хватит, — прохрипел он, когда Кавех добавил третий палец. — Давай уже. Я готов. Кавех усмехнулся — немного дрожащей, нервной усмешкой — и вытащил пальцы, щедро смазывая себя маслом. Потом он устроился над Аль-Хайтамом, придерживая его бёдра, и медленно начал входить. Аль-Хайтам запрокинул голову, закрывая глаза от острого ощущения — растяжения, наполненности, правильности происходящего. Кавех замер на мгновение, давая ему привыкнуть, а потом продолжил — медленно, небольшими толчками, пока не вошёл полностью. — О, Архонты, — выдохнул Кавех, и голос его дрожал. — Ты такой… такой горячий… Аль-Хайтам открыл глаза и посмотрел на него — на раскрасневшееся лицо, полуприкрытые веки и приоткрытые губы. Кавех был прекрасен — растрёпанный, возбуждённый, его. — Двигайся, — попросил он, обхватывая Кавеха ногами за талию. — Пожалуйста. Кавех начал двигаться — медленно сначала, осторожно, но постепенно ускоряясь. От каждого толчка по телу Аль-Хайтама растекалась волна удовольствия, заставляя его выгибаться навстречу, двигать бёдрами. Боль в мышцах совсем отошла на задний план, заглушённая острым наслаждением. — Хайтам, — задыхался Кавех, наклоняясь ниже, чтобы поцеловать его — неловко, больше зубами, чем губами. — Я не… я не могу… слишком хорошо… — Не сдерживайся, — прошептал Аль-Хайтам, запуская пальцы в его волосы и сдёргивая заколку — светлые пряди рассыпались, падая на лицо Кавеха, щекоча кожу Аль-Хайтама. — Давай… хочу почувствовать тебя… Кавех протяжно застонал и ускорился, теряя ритм, толчки становились беспорядочными. Одной рукой он обхватил член Аль-Хайтама, начав двигать рукой в такт своим движениям — неритмично, слишком сильно, но этого было достаточно. Аль-Хайтам почувствовал, как удовольствие подходит всё ярче и настойчивее, собираясь в узел внизу живота. Кавех задыхался над ним, бормоча что-то бессвязное — его имя, признания, непристойные слова — и это было слишком, слишком много. Кавех кончил первым — со всхлипом, зарываясь лицом в шею Аль-Хайтама, бёдра конвульсивно дёргались, продолжая толчки. Ощущение его пульсирующего внутри члена, горячего семени, наполняющего его, столкнуло Аль-Хайтама за край — он выгнулся, кончая между их телами с глухим стоном, впиваясь ногтями в плечи Кавеха. Они замерли так, тяжело дыша, прижавшись друг к другу. Кавех всё ещё был внутри, и Аль-Хайтам не хотел, чтобы он выходил — не так скоро. Ему нравилось это ощущение близости, интимности, единения. — Я люблю тебя, — внезапно прошептал Кавех, целуя его в висок, в щеку, в губы. — Так сильно люблю… Я привык, что с тобой всегда всё в порядке. Думал, сойду с ума, когда узнал, что ты пережил… Я так рад, что ты здесь, что ты живой... Кавех, вероятно, сейчас перенёс сильный эмоциональный шторм, и его накрыло то, что он пытался сдерживать с момента пробуждения Аль-Хайтама. А вот Аль-Хайтам был до странности спокоен. Так, как не был спокоен уже давно. — Я тоже, — ответил он, не уточняя, что именно он «тоже», лишь обнимая любовника крепче. — Я тоже. Они лежали так ещё долго, переплетённые, липкие от пота и семени, но совершенно счастливые. Потом Кавех осторожно вышел, и они перекатились на бок, лицом друг к другу, продолжая обниматься. — Теперь ты точно должен поесть, — пробормотал Кавех, проводя пальцами по скуле Аль-Хайтама. — Иначе я буду чувствовать себя виноватым. Но Аль-Хайтам не успел ответить — в дверь забарабанили. Кавех резко вскочил на постели. — Охрана не пускает сюда никого. Значит, это кто-то из наших.