Про мир (внутри, снаружи, где-то еще)

      Мира так и засыпает на диване, вся сжавшись, уронив голову на локоть. Будить ее жалко, сил разбирать постель нет, и поэтому Дана просто обнимает этот несчастный комочек, чтобы хоть как-то уместиться на узком пространстве дивана, и натягивает сверху какие-то пледы. Мира спит беспокойно, что-то бормочет, дергается и пару раз чуть не сбрасывает Дану на пол. Дана почти всю ночь не спит вовсе. Под утро ей все же удается вырубиться, но ненадолго – Мира бьет ее локтем в грудь, и шаткий сон сносит мгновенно.       И снова она лежит и думает.       Среди них двоих именно Мира была всегда голосом разума, не по природной склонности, а по ограниченности сил. Четко распределяла, чего хочет и какими путями добьется. Это Дану трепало и штормило, жизнь била из нее горячим источником, жить не успевала вдвойне, потому что нужно было успеть не только почувствовать окружающий мир, но и перенести его на бумагу. В два раза больше времени требовалось, а его как будто и не было вовсе. Жертвовала чем придется, ведомая очередным порывом, забывала не то что есть и спать - дышать. «Ты себя прикончишь» - сердилась Мира, когда Дана в очередной раз сидела над эскизом до пяти утра, и ругалась, и отнимала карандаши. Но чаще Дана кивала, не поднимая головы, отнекивалась, иногда огрызалась, не сильно, впрочем, – понимала, что Мира хочет как лучше. Единственная их действительно крупная ссора так и случилась: перед каким-то важным экзаменом Дана вместо сна или хотя бы повторения материала зависла над скетчбуком. «Я спать. И ты давай» - устало сказала Мира где-то около трех утра, а в пять ее разбудил грохот. Это Дана потянулась за бумагой, не глядя, и уронила лампу. Конечно, она не ложилась. Мира встала, молча отняла у нее рисунок и разорвала на четыре части. И так же молча легла обратно в кровать. Дана не сказала ничего, накинула плащ и ушла на улицу.       Они не разговаривали после этого три дня.       Потом, конечно, подросли, максимализма стало чуть поменьше, универ и общага тоже закончились. Мира улетела искать себя, а Дана – дополнительные часы в сутках. И все было хорошо и правильно.       А потом это закончилось. Мира называла это модным словом «выгорание», и Дана очень четко его представляла – выжженный пустырь, черный, никакой. Но она не ощущала себя пустырем. Жизнь и в ней, и вокруг по-прежнему била и взрывалась. А вот жить ее больше не получалось.       И, что страшнее – не получалось рисовать.       Она выплескивала себя и свой ужас на бумагу брызгами красок, и это было взаправду, но этого было мало. Что-то не давало идти дальше, что-то было то ли надломлено, то ли не хватало где-то важного винтика, она так и не поняла. Люди, люди, которые составляли ее мир и ее основу, исчезли с ее рисунков, и это было непонятно. Это было странно, это было не про нее, этого просто не могло быть.       Она бездумно, механически набрасывала дерево за окном, симпатичный цветок, хитренькую мордочку соседской кошки. И не ощущала ничего.       А потом пришла Мира, разбитая и вообще никакая, пришла за помощью.       И Дану затопило.       Под закрытыми веками светлеет все сильнее. Она открывает глаза и наталкивается на совершенно не сонный взгляд.       - Ты чего не спишь?       - Не могу больше… - неопределенно хрипит Мира.       - Тогда давай вставать, - решает Дана. Со сном все равно не задалось.       И Дана вновь заваривает чай, у нее им все шкафы на кухне забиты, а Мира сидит, нахохлившись, на кухонной табуретке, завернутая в кучу одеял и, конечно, все равно мерзнет.              Смотреть на нее больно. Потому что вся она, потерянная, выпотрошенная, не вполне человек сейчас – одно стремление, почти мольба, отчаянная, душащая все другие мысли. Любите меня. Любите меня, сберегите меня, спрячьте, мне нечем дышать. Но Дане нечего ей дать, и она может только гладить теплые, соломенно-сухие волосы.       Ей тоже хочется иногда – вцепиться в кого-нибудь зубами и из последних сил попросить, чтобы любили. Только просить она не умеет, не хочет, да и толку? Всегда была уверена – дается непременно в ответ. А ей давать не за что, потому что сама Дана никого не любит. И – это пугает, забавляет, вызывает любопытство – может быть, и вовсе не способна.              Дана ищет в холодильнике еду, но находит только сливочное масло и пол-пачки сосисок. Это Макс притащил пару дней назад, вместе с коробкой чипсов и кочаном капусты. У брата вообще забавное представление о том, чем ее кормить (и не важно, что сестричка вроде как выросла и кормить себя вполне способна сама).              Мира не сводит глаз с наручных часов.       - Чего ты ждешь? – наконец не выдерживает Дана.       - Семи утра.       Дана кивает, и ждет вместе с ней.       Ровно в семь Мира выкручивает мощность колонок на максимум и врубает Раммштайн. Дане, может быть, стыдно перед соседями, но не сильно. Переживут.       Мира стоит к ней спиной – тонкий силуэт в серо-розовом утреннем свете – и орет по-немецки, раздирая легкие, квартиру, мир, Дану.              И снова все по кругу, и у Миры такая же безграничная пустота в глазах, и у Даны – снова в руках кисти и краски. Остановиться нет сил. Она старается не думать о том, нормально ли это, но не получается, потому что вот сейчас Мира стоит перед ней и из нее кровяным фонтаном бьет отчаяние и бессилие, а Дана задыхается – но не от сочувствия, а от того, что опять способна рисовать. И не может выпустить из рук карандаша ни на минуту. И боится, неистово боится, что это безумие пропадет – из глаз Миры, из рук Даны.              (Так нельзя, скажите же кто-нибудь.)