Отцы и дети.

Сентябрь 2010

Если бы кто-то спросил Костю про девяностые, он бы пожал плечами и ответил «Не помню». На этом и заканчивали. «Не помню» — этого ответа было слишком много в его жизни. «Не помню» проходило по всем воспоминаниям тонкой рваной линией и делило его жизнь на до и после. Не помню службу, рождение сына и дочери, друзей. О тех временах осталось немного фотографий, поношенная кожанка и глок, спрятанный в коробке из-под обуви, глубоко в шкафу. Сколько он потерял, сколько забыл из-за своих решений. Все гнался за деньгами, хотел чтобы Юра гордился им, ни в чем не нуждался, и чувствовал себя в безопасности, в трещащей по швам, стране. Так и получилось, но какой ценой, об этом он не расскажет, не сможет. — Ты чего не спишь? Юра кутается в свой старый свитер, и не может сдержать зевоту. Все трет глаза ладонью и сонно-сонно смотрит. У него волосы растрепаны и след на щеке от подушки. Еле передвигая ноги, он шлепает босыми ногами, к застывшему на стуле, Косте. В руках кружка чая, так и не отпитая, уже остыла. Юра на Костины колени плюхается, ноги поджимает и сворачивается калачиком. Голову на плечо кладет и холодным носом тыкается в шею. Острыми коленями упирается куда-то в бок, руками за шею хватается. Юра весь такой теплый еще ото сна, ласковый как котенок, нежный. — Не спится. Костя говорит тихо, боится спугнуть. Обнимает крепко тощее тело, целует в висок. «Похудел. Опять.» Отмечает про себя. Юра не просто худой, а тощий. У него оба запястья одной рукой обхватить можно, что Костя иногда делает, а потом нежно зацеловывает. — Ммм. — Вяло говорит Юра и замолкает. — Есть охота. — Тебе достать что-нибудь? Там суп со вчера остался. — Не. — И опять сопеть. — Знаешь что хочу? Хочу взять кусок хлеба, поджарить на сковородке, намазать сверху нутеллой и шпротов побольше. Вот. Костя смотрит, молчит. От такого сочетания продуктов мутит, но он готов сделать все. — Тебе приготовить? — Ммм. Нет, давай завтра утром? — Юра сжимается, сильней ноги под себя подгибает, носом об шею трется, руки сильней сжимает футболку, тянет своими костлявыми пальцами и в глаза так заглядывает. — Отнеси меня в кровать, не хочу идти. Костя вздыхает. Юра далеко не маленький, он высокий, выше, чем среднестатистический мужчина, но в его руках он чувствуется маленьким. Он его в лоб целует, по коротким волосам гладит и под коленями перехватывает. Стул неприятно скрипит по полу, когда Костя встает.

***

Утро наступает неприятно быстро. Юра сидит за столом, сонно хмурясь и жуя бутерброд, вовремя подсунутый Костей, запивая его горячим чаем с лимоном. Он никогда не любил рано вставать. Напротив энергичная Катюша громко вещает, что ей приснилось, пока Костя намазывает ей очередной тост нутеллой. В зале шумит телевизор, передовая снижение температуры и небольшого дождя. А Сережа… А где Сережа? — А где Серый? — Очнувшись от утреннего залипания в стену, интересуется Юра. — Он спит. Юра в ответ мычит и встает, что б разбудить сына. Пока его нету Костя собирает Катюше перекус в школу, параллельно слушая ее планы на день. Юра возвращается через некоторое время с неутешительными новостями. Сережа заболел. В этот день он не идет в школу.

***

Ноябрь 1996

— Ему не становится лучше! — чуть ли не плача кричит Юра. У него глаза слезятся, и руки трясутся, но он все равно крепко сжимает в своих объятиях плачущего сына. Сына, которому не больше двух лет. — Разберемся. — Голос Кости тверд, как и ладони, которые он кладет на плечи Юры и чуть сжимает, чтоб привести в чувства. — Все будет хорошо. Давай его сюда, а сам иди поспи. Тебе это надо. — Я не буду спать, пока мой сын находится в таком состоянии! — Это и мой сын, знаешь ли. Дай мне тоже нести эту ответственность. — Костя! — предпринимает последнюю попытку настоять на своем Юра. В ответ Костя смотрит холодно, не ведется. На улице холодно, пальцы коченеют, а изо рта идет густой пар. Несмотря на это Костя садится на лавочку у подъезда, сжимая в своих руках укутанное в теплое одеяло ребенка. Маленький Сережа больше истошно не кричит, а лишь недовольно хныкает. Свежий воздух всегда его успокаивал. Уралов сбился со счета сколько раз он находил спящего Юру во дворе с ребенком на руках, уставшего от детского плача. Когда-нибудь случится что-то плохое, он уверен. — Тише, тише… Все хорошо. — шептал Костя, слегка покачивая сына, целуя в лоб и пухлые щеки. Как бы Косте хотелось тоже расплакаться от безысходности и чтоб его тоже утешали. Он безработный студент, только восстановившийся на учебу, да еще и с ребенком на руках, при чахнущей паре. Юрка бросил учится, что бы хоть как поддерживать жизнь, а не умереть с голоду. Работает на двух работах, ночью в котельной, а утром по окончанию первой работы бежит на вторую, мыть электрички. Оба, даже сложив вместе заработанные деньги и его скудную стипендию, по итогу получают сущие копейки. Таких даже на самые дешевые продукты хватает впритык. Повезло что Данис еще заезжает, иногда привозя продукты, где мешок картошки, где творог перехватит. Повезло в прошлом месяце. Данис привез двух уток. Синюшных, худых, но вкусных. Их до сир пор хватает. Костя суп из них готовит, то с перловкой, то с картошкой. Как-же… Как-же ему хочется, что-б вот этого ничего не было. Что б Юрка, родной, любимый, не давился котлетами из гороха, а питался нормально! Фрукты там, мясо, да пельмени в конце-концов. Чтоб не приходилось каждую копейку считать, и не знать, что вечером есть будешь, если будешь, конечно. «Хочу жить так, что б не приходилось смотреть на ценник» — однажды сказал Юра. Сидя на этой холодной лавочке Костя впервые, за много лет клянется, что сделает то, о чем мечтает Юра. — Костик ты что-ли? Из мыслей его вырывает старческий голос. Перед ним старуха, с платком на голове, в фуфайке, а поверх всего темная шаль. В руках у неё костыль. Только по нему, Костя узнает в старухе Баб Нину, соседку с третьего этажа. Сколько ей уже? Девяносто почти, если Костя правильно посчитал. — Баб Нин, я. Губы у Баб Нины поджимаются. Она ближе подходит, руками своими, морщинистыми и тонкими, но по прежнему теплыми щеки гладит. В глаза смотрит, а Косте кажется, что в душу. И понимает его, без слов. — Десять лет тебя не видела. Учился что-ли? — Учился, баб Нин, потом на службу призвали. Вот вернулся только. — Вернулся да? Слыхала молодых парней в Чечню закинуло. Тю. Тебя не забирали? — Не забирали. Спас, вот, меня — Костя с лавочки стает, поворачивается так, что бы Сережу видно было. Он спит уже десятым сном, нос весь покраснел. — Тю. А кто это тут? — Баб Нина улыбается беззубым ртом, а потом хмурится — Сережка что-ль? — Сережа, да. Сын мой. — А что это ты с Юкой то, того? За Анькой-то вроде бегал. — Не бегал я. Она бегала за мной Костя действительно не понимал кто пустил эти отвратительные слухи, что он с Аней. Но все почему то решили, что это правда, достойная газет. И сколько-бы он не переубеждал, что любит ее лишь как сестру, за ним надолго сохранился слух. Он всегда в Юру влюблен был. — А чего это ты тут на морозе сидишь? Остудить себе все хочешь? Он рассказывает все, ничего не тая. Что утром у сына температура поднялась, высокая, и больше не спадала. Что плакал Сережа и кричал так, что уши закладывало. Что ничего не помогало. — Понятно мне все. Зубки наверное у него режутся, вот и орет. Не оправдывайся. Пошли уже, кости все мои продрогли. Зайдешь ко мне. — Баб Нина не спрашивала, никогда. Она утверждала, приказывала. Никто не противился. — Год назад было, не вспомню точно. — начала говорить старуха, пока они по лестнице поднимались. — Вечер был. Слыхаю, ко мне кто-то в дверь долбится, настойчиво так. Дверь открываю, а там Юрка твой. Бледный весь, на ногах еле держится. И с порога мне выдает «Баб Нин, а как ребенка купать?» — отпирая квартиру, смеется она. Костя посмеиваться тоже, но уже с грустью. Ему стыдно с одной стороны, что его почти два года не было рядом, с другой стороны это была безвыходная ситуация. Он не смог застать эти моменты. В квартире холодно, отопление есть, но тепла не хватает согреть комнаты. Маленький Сережа, оказавшись в тепле, начинает хныкать, лицо его морщится и краснеет. Костя укачивает его, пришептывая мягкие глупости. Баб Нина вглубь уходит, на кухне чем-то гремит, а он на пороге неловко ютится. Выходит она с холщевым мешком чего-то в одной руке, в другой стеклянная бутыль молока. Косте в руки настойчиво сует. — Чекушку я туда положила. Оботрешь сына и температура спадет. И еду вот, порадуй Юрку своего. — Да что вы. Я не могу! Что ж я вас обкрадывать буду? — Костя пытается как можно вежливо отказаться от даров. Ему неловко, что ему соседи уже еду отдают, а самим им поди есть нечего будет. — А ну цыц! Бери, кому сказала! И уходи, с глаз моих долой. — За порог его выгоняет. Уже закрывая дверь, говорит — Я мед туда положила. Невестка недавно привозила. Мед… Мед это хорошо. Юре понравится, он всегда сладкоежкой был. Теплое молоко с медом можно сделать. Костя помнит как хлеб покупал, а на оставшеюся сдачу корзинку с яблочным повидлом что б Юру порадовать. Данис очень внимательно следил что бы в ничего сладкого или нездорового в рот его младшего брата не попало. В собственной квартире темно, тихо и холодно. Он идет тихо, не наступая на скрипящие половицы. Юра в спальне спит, с головой укрывшись двумя одеялами. Костя делает как баб Нина сказала. Обтирает тело Сережи с небольшим количеством водки. Эффект видно поразительно быстро, минут через десять температура спадает. Он вздыхает с облегчением, наконец-то это ад закончился. За эти несколько дней, он устал сильнее, чем во время сессий. «Спать надо» думает он. Время позднее, завтра рано вставать.