5 стадий принятия Чон Чонгука

      Боль изо дня в день душила Тэхёна, сжимая свои неосязаемые руки на его горле. Била его в грудь, заставляя задыхаться. Теперь и старший альфа приглушенно кричал с подушку по ночам. Разделяя боль от чувств с любимым. Шёл 106-й день, как Тэхён нанес неизлечимую рану им обоим. Через 2 недели должен был начаться день рождения Кима. Тэ любил свои дни рождения, рядом всегда была семья и Он. Рядом всегда был Чонгук.       В этот же раз досконально все было по-другому. Тэ не то, что не хотел праздновать, он не хотел бы вообще когда-либо рождаться. С родителями парень стал далек — закрылся и стал словно ледяной король — неприступный и непробиваемый. А Чонгук… От мыслей о нем он хотел выпустить свой кровавый океан наружу, чтобы тот вместе со слезами, растворился в воде в ванной комнате.       Тэхён начал курить. Ему было все равно на ругань со стороны родителей и слова, что это убивает. Именно этого и добивался Ким. Хотелось умереть. Как можно скорее.       Очередная сигарета была закурена прямо в комнате с открытым окном. Он как обычно сидел на подоконнике, но с закрытыми шторами, чтобы не видеть Его. Опирался головой о ледяное стекло и вдыхал дым, который едким запахом поселялся в легких. Тэхён ненавидел этот запах. Но в этом и был смысл. Навредить себе. Сделать больно себе. Потому что больно Ему. Безумно плохо и больно. А Ким должен страдать сильнее. Он вообще должен был умереть сразу же после своих слов, что истинность между ними — мерзость. Пойти и сброситься с крыши или моста.       Ким прикрыл глаза, выпуская дым изо рта. Новая затяжка — новое отвращение к себе. Вдох — желание все изменить. Выдох — желание умереть. Но вот затяжки, вдохи и выдохи закончились вместе с дотлевшей сигаретой. Яд от сигарет заменила опустошающая боль. Дыра в груди, которую Тэ создал сам, вырвав оттуда сердце, болела и горела.       Альфа так и уснул, сидя на подоконнике. Зашедший среди ночи папа, Сокджин, укрыл сына пледом, целуя в прокуренные волосы и говоря, что все будет хорошо.       Ким Намджун и Ким Сокджин естественно знали об истинности. Узнали в тот же день, как Тэ вернулся домой и огрызался, в тот день, когда он закрылся, в тот день, когда изменился.       К слову, изменился Тэ сильно. Кроме того, что его открытость, доброта и оптимизм исчезли и появились депрессивность, апатия и безразличие. Изменился и внешний вид Тэхёна. Бывший высокий мальчик с прекрасными пухлыми щечками, светящимися глазами и голубыми волосами стал худым парнем, с синяками под глазами, истощенными пальцами, которые теперь всегда держали сигарету в руках при выходе из школы. Волосы же отныне черной копной свисали с макушки, закрывая обзор на внешний мир.       Внешний мир Тэхёну и не нужен был. Внутри него был свой собственный, некогда космический, который рушился. Там были и землетрясения, и ураганы, и вьюги, и бушующие волны, которые бились о его ребра.       Тэхён изменил и стиль одежды. Некогда яркий, светлый мальчик стал носить лишь черное.       Альфа стал постоянно сутулиться, а в ушах теперь неизменно носил наушники. Даже на уроках. Сидел он кстати все так же с Чонгуком. И тихо, бесшумно и безмолвно, скулил, глядя на него. Закусывал губу, вновь раздирая незажившие ранки до крови. Кусать губу для Тэхёна стало естественным. Он так заглушал бушующий внутри себя океан. Сигареты и боль — вот, что продлевало его жизнь. А еще Он.       Чонгук видел изменения в любимом альфе. И было больно. Он вроде и понимал, что альфа таким стал после их ссоры, а вроде и не хотел принимать это. Было все еще больно от слов, от действий старшего. Некогда бывший малыш Гуки стал холодным и замкнутым, хотя все еще скулил по ночам. Одеваться стал в, неизменный и до этого, черный цвет, единственное, что изменилось раз и навсегда — никаких коротких рукавов.       Альфа рисовал на себе всю боль своих переживаний, пуская кровавые слезы наружу. Больно ли было? Да. Но больно было физически, а это в свою очередь заглушало боль от любви. Боялся ли Чонгук боли? Всегда, в любом виде. Будучи альфой, он вырос хрупким и нежным, словно весенний цветок. Но вот выпал снег и сломал этот неокрепший цветочек.       Чонгук теперь запирался в ванной, принимая по вечерам розовую ванну с привкусом соли. После вылезал и проваливался в сон, попутно плача и тихонько завывая от боли. Боли внутри его померкшего космоса.       Его космосом всегда был чудак Тэхён. Он заставлял Чонгука жить, зажигая в нем фитиль веселья и радости. Сейчас все стало серым, временами черным. И неизменно красным. Для обоих.       Внутри Чонгука был некогда прекрасный цветущий сад. Но, как и на любой сад, на него обрушился град. Цветы погибли, а ранее могучие деревья палками валялись на земле.       Теперь убитый космический мир и разрушенный сад переживали падение вместе.       На 107-й день не выдержал Богом, видя безмолвные страдания обоих. Тогда он пригласил их к себе домой, поиграть в приставку и развеяться. Аргументом послужил тот факт, что они оба все еще оставались для него лучшими друзьями. И ему было тяжко без вечных посиделок у кого-то дома.       Тэхён сидел и курил в квартире Богома, с разрешение последнего.       — Перестань курить эту дрянь. — как гром среди «ясного» неба в мире Тэхёна. Голос, который он не слышал уже больше сотни дней. Любимый голос. — Ты меня травишь.       Сигарета незамедлительно была потушена. Себя убивать Тэ было только в радость, но только не Чонгука. Только не его — не смысл своего бренного существования.       — Прости. — Низкий, осипший, прокуренный, но столь любимый голос ударил молнией в сад Чонгука. И удивительно не то, что посреди сада остался след от молнии в виде выжженной травы, а то, что цветы ожили и раскрыли свои хрупкие бутоны.       Чонгук посмотрел в сторону альфы, который не сводил с него глаз. Глаз, в которых плескалось море боли и сожаления.       Тэхён же увидел в глазах напротив кровавый океан, как у него самого, но заполненный отныне не болью, истошными криками и воем по ночам, а любовью, надеждой и мольбой.       — Чон… Гук… — Тэхён выдохнул и гулко сглотнул слюну. Прокашлявшись, он продолжил. — Кхм, Чонгук, я… Я не знаю, что мне сказать, но не перебивай меня. Послушай, пожалуйста. А после можешь хоть убить. Прости меня, малыш Гуки… Прости, солнышко… После того дня мой мир погас, потому что погас ты. Я слышал каждый твой крик по ночам, каждый всхлип, каждое завывание и убивал себя, заживо закапывал в могилу под названием «Сожаление». А знаешь, что должен был сделать? — взгляд глаза в глаза. В ответ мотание головой и беззвучное «нет». — Должен был убить себя по-настоящему за то, что сломал тебя. А после этого прийти. Прийти в первую же ночь, крепко прижать к груди и сказать, как сильно я тебя люблю. — всхлип от Чонгука. Его рука аккуратно тянется к осунувшемуся лицу любимого, стирая дорожку от первой слезы.       — Я трус, Чонгук. Прости меня за это. Прости, что не нашел в себе смелости просить прощения, после того, как осмелился тебе сказать непростительные вещи. Я… Мне очень жаль, Гуки… Очень жаль, что ты, малыш, прочувствовал на себе все это. Прости, мое солнце… Прости… — тихо шепчет и скулит, склоняя голову к груди.       — Тэ, ты не трус. Ты просто совершил ошибку. И я совершил ошибку. Должен был рассказать обо всём. И я, я тоже мог подойти к тебе, обнять и успокоить. Тебе ведь тоже было плохо. Ты изменился, ТэТэ. — плачет и говорит, шмыгая носом и потирая кулачками глаза. — Малыш Тэхён-и, давай все начнем сначала, пожалуйста?       — Сначала? — вторит ему старший.       — Мы теперь другие люди, посмотри на нас. Нет. Лучше посмотри в наши глаза. Ведь они — зеркала наших душ. — оба разбитые, оба умирающие, но с надеждой в сердце.       — Никогда и ни за что?       — Навсегда и обо всем. — смотрит в глаза, подвигаясь ближе. Охватывая руками лицо, оставляя легкий поцелуй на губах. — Навсегда вместе. И отныне обо всем говорить.       — Навсегда и обо всем. — улыбаясь, кивая и проливая чистые, светлые слезы любви, повторяет старший.