мясо-кость да смерть и песни

В третьей книге! Нижняя полка! Это всё, что успевает подумать Дауд, прежде чем его тело разваливающимися манекеном проваливается к стене, не держа на ногах. Смешать яд и снотворное — и поэтому он не чувствует боли, не вскакивает, и рядом никого. Дауд роняет третью книгу подряд, но тяжело дыша, как после побега хватается за страницы «Флота и Адмиралтейства». Непослушно закатываются глаза: едва поддаётся пробка — и не надо, только выпить, а дальше... Он успеет проснуться, прежде чем его утопят или скормят крысам. На вопросах между «какой это яд?» и «как это возможно, если его елу проверяет Томас?» Дауд наискось перечёркивает кровью портрет Чёрной Салли — отключившись, он разбивает себе нос.

***

— О, эта усталость... — задумчивость в голосе Чужого похожа на тихий вздох. Усталый, не нуждающийся в словах. Словно тот понимает, насколько глубоко Дауд в этом дерьмище сне. И почему он ещё... не мёртв? — Что же ещё? Разве я не... Дауд прижат частью Бездны, словно тремя одеялами: Чужой сотворил ему одно, отчего-то с прорехами и белыми цветами. На краю белоснежного лепестка прорастает мох, над головой Дауда шелестит молодая берёза, вдалеке видна разрушенная беседка и осколки витража — те парят сверху вниз с кружась, как торопливый циферблат. Это движение Бездны сейчас не даёт задать очень много вопросов. Опять... — Ты не зевал, — продолжает Чужой, — забывал об очередной слишкой скупой на сны ночи. Погружался в сновидения, забывая о прежнем месте для ночлега. Не заметил, как много рун и эликсиров уходит на твою жизнь вне твоих деяний... Я получил зрелище, глядя на твои старания. Они ещё не закончились. — Зачем тогда вообще это... всё. Кто-нибудь уже решили бы, что это одеяло — забота. Но Чужой просто так не схватил его, заставляя плавать мошкарой в меду. Дауд же хрипло бормочет, желая просто повернуться набок и прекратить этих звуки, намёки, пожелания не просто найти Далилу... — Ты не успел узреть, на что можно потратить мою силу. А кое-кто — сделали из моего подарка любопытное оружие. Я делаю тебя здесь ещё сильнее, чтобы игральные кости лежали на одном столе. Твой сон не был порожден ядом. Дауд молча соглашается. Почти готов закрыть тяжелеющие веки. Но Бездна сияет, врывается по всему возможному углу обзора. Кривясь, Дауд успевает услышать: — Далила знает, где ты был. Я вытолкну тебя из Бездны, точно из пучины. Дауд кивает и плывёт: теперь во сне, наконец-то без усталости, мучившей его после бегства Билли, без желания проспать неделю и не требовать от чего-то патрульных... *** Выныривает он внутри поместья. Реальность возвращается сначала слухом. Алое пятно куртки скрывается растертой кляксой. Теперь нет сонливости, усталого разума и тела: всё ясно, до капель на осоке с первого этажа. Старое поместье, словно укравшеев се вопросы, возвращает их на место. — Я видела, госпожа! — почему проплаченная ведьма слушается Далилу? С обрушенных балон капает на живот: почему он в одних штанах? Никаких шагов в воде: куда исчезла эта ведьма? В небе кричат птицы: отчего он слышит, но так немеют ничем не связанные ладони? Как вообще могли его похитить? Чужой хотел чтобы он боролся: Дауд задирает голову, ища любой предмет, нужно притянуть его, хотя бы это... Взвизгивает дверь. Дауд слышит треск углей. И лишь когда ему на грудь садится Далила, понимает, чем так пахнут знаки на его груди. Пепел, ворвань. Запах из снов в последний месяц. — Он был прав, — скалится Далила, занося над ним клейма со слишком алыми, глубокими лезвиями и метя прямо в сердце, — Я бы не хотела похищать тебя, если бы ты ничего не знал, Дауд. Новая вера будет моей, ночь за ночью. А оракул её будет заведомо клеймен. И теперь ему не нужно вопросов. Дауд и так знает, какую опасную способность имеет Далила, чтобы та стала мощнее снотворного, яда и удушающего захвата. Простая усталость бывает хуже любого иного средства