Лёд и танец, часть первая – взгляд Милы и Юры

– Нарисуй свои страхи, – говорит психотерапевт Миле Бабичевой, озадаченно замершей над чистым белым листом бумаги. Угу, очень лёгкое занятие, как же. Посложнее, пожалуй, чем четверной сальхов после ойлера и четверного акселя с нестандартного въезда вывозить. И кто бы мог подумать, что уже на второй сессии выберется такое, как содержимое древнего шкафа в старой тренерской, наружу. Стоит его только попробовать открыть – а оттуда и старая тренерская шляпа, и пыльные старые папки с документами, что только ещё не... Когда-нибудь они с ребятами до этого раритета обязательно доберутся и рассортируют всё. А пока, что делать, пытается вот без шпаргалок какие-то свои страхи изобразить. А ведь пошла чуть ли не за компанию с подругой, поддержать. Мол, ты в свой кабинет иди, а я в другой. Вдруг мне тоже надо, срываюсь часто... Уставать Мила стала и правда часто, но это было и неудивительно – после сезона с чёрным лебедем и космическими девами планку отпускать было нельзя, терять форму тоже... Окружающие нервничали из-за разных вещей, Мила им помогала по мере сил, чаще организационно, но вот на удивление нефигурную и небалетную подругу, из бывших поклонниц Юрки, пришлось брать с собой на терапию. Бывшую – потому что подростковое поклонение Любка переросла, а уверенное восхищение осталось. Дизайнерский факультет, все дела, а в семье что-то разладились, и вот подружка где-то за стеной рассказывает о проблемах с родителями, а Мила.... А Мила таращится в лист и не понимает, что рисовать. Страх-то один – потерять папу Яшу и всех близких. А остальное, ну... Ладно, рисуем один. Темноту рисуем и оттуда огонь с горящими глазами, пытающийся пожрать всех. Доставший давно кошмар. Спасибо, не виделись, ну... Никогда бы не видаться. Да только во снах приходить заколебал который год. Хотя на бумаге выглядит намного нелепей, чем во сне. Там всё такое, ну, натуралистичное, хоть и выстроенное кошмарно, а тут... Грубые мазки чёрным и жёлтым карандашом – чёрный почти прямоугольник не на весь лист, жёлтая клякса с тупыми красно-белыми глазами, во снах противник всегда умней, но интеллект на рисунке передать не получилось... В голове бьётся песня – Приходи в мои сны, не бросай меня здесь, Дай мне светлую память о нашей звезде! Сколько лет я блуждаю по тропинкам и трактам, Каждый день безуспешно сражаясь со страхом Не увидеть тебя... Ну не то чтобы безуспешно, не то чтобы сражаясь, не то чтобы не увидеть... А в остальном... – А больше у меня страхов нет, - рассеянно говорит Мила, поворачивая между пальцев красный карандаш. – Сдохли как-то, а я – нет. Ну не пережили они бешеное танго со мной и дедом под Рио-Риту. Ну, когда он объяснял мне, что жизнь не кончена и всё ещё впереди. И ведь объяснил же... Мила задумчиво глядит на живот. На прокате после того разговора на ней был белый наряд ангела, и сама она пробовала крылья. Мама с дедом сговорились двумя взглядами и единодушно ей поставили именно ангела. Под комментарии деда, что вот и покажи ей такого ангела, которого ты по приезду в Петербург со мной танцевала. Ну мама и поставила. Показать-то показала, а внутреннее наполнение Мила искала сама. Маме было плохо уезжать от папы после того, как травма перечеркнула сцену, и стало хорошо, когда отец-наставник её встретил. Миле... Мила искала себя и нашла. Тоже с помощью танца с маминым отцом-наставником, которого после этого танца Мила прочно сгребла себе в свои близкие. Ну... Ангел в беленьком и есть ангел. Пушистый, с крылышками и возрождающийся, сколько надо... Мила всё ещё глядит на свой живот, средоточие жизни по древним повериям и медицинским данным. Сына она точно выносила там. И родила. И вернулась в форму. Стразики на белой майке, кургузом блестящем топике, про страхи и знать не знают. Они как стражники, вояки, а не бояки... От пустой бочки много грохоту, а Мила не пустая, Милу знают на всех пьедесталах... И на страх несвершившейся карьеры ей плевать. И что оттолкнут близкие, в общем, тоже. Не оттолкнут же... Ну и как-то... Чего она, заяц что ли, бояться?.. А мама говорила, у собора был тогда такой яркий крест и ангел... Мила вскидывает голову, победно щурится, обдумывая идею, и размашисто крест-накрест перечёркивает нарисованный страх, глазастый – у страха глаза велики – и совершенно уже беспомощный. Что ж, так даже лучше... – А вот этот, что с близкими расстанусь, ну... Реального основания нет, меня не бросят. А оставшиеся в памяти обломки прошлых кораблекрушений... Обойдутся. Я выжила во всех крушениях, я сильнее, и меня не разлучат ни с кем. А сами не расстанемся. Мила решительно глядит на лист, переворачивает его и жёлтым карандашом рисует улыбающийся смайлик. – Это мой защитник, – смеясь, поясняет она опешившему психотерапевту. – Буду думать, что это папа, и он защищает меня от всего. И остальные близкие тоже. Они же в этом точно профессионалы. Профессионал напротив неё молчит и задумчиво щурит глаза, обдумывая ответ. Видно, что рад за неё и озадачен. Потом предлагает ей нарисовать счастье. Мила, не раздумывая, прорисовывает к имеющемуся смайлики ещё смайл, ещё и ещё. Вскоре жёлтыми улыбающимися смайлами заполнена вся страница... – Это моя огромная семья, – Мила улыбается и откидывается на спинку стула, – все даже не влезли. Понимаете, наш ледово-балетный клан, и небалетная его часть, и друзья, и сочувствующие... Нас много, очень много. И страху места нет. А любовь – огромная... Где-то там, среди невлезших в лист – недавно приехавшая тётя Настя с сыном. Тётя Настя каждый раз забавно щурит огромные глаза, привыкая к новому обращению. А что, мамина сестра по обучению у Наставника – значит, Миле тётя. И сын у неё оживает, и сама она оживает. Вот уже и забывают, как их бросил бывший кавалер и бывший отец. А здесь не бросят, отец-наставник и не бросит первый. Скольких спас от одиночества и продолжит спасать всегда. Что по сравнению с ним какие-то там страхи, даже самые смертельные и ужасные. Мила помнит, как он оказался сильнее голодной бездны внутри отчаявшейся Милы. Ну и это... В общем, навсегда, вот. – Мы – семья, – повторяет Мила. – И мы сильнее всего. – Безусловно, – человек напротив с интересом смотрит на Милу. – А теперь нарисуйте мне осколки ваших страшных воспоминаний... Мила ёжится и честно рисует на новом листе. Каждый осколок – чёрным карандашом, с лицами, в зазубренной рамочке. Как те, осколки тролльего зеркала из сказочки. Ни фига, она слишком... Снежная Королева, чтобы позволить себя исказить или сожрать. Вот только ледяная броня... Не всегда её получается сбросить сразу. С близкими бывает и хочется быть и не собранной-спокойной, и не балагуркой, поверхностно по жизни летящей к вершинам южных гор и усиленно не замечающей, как на родном льду родного дворца у тебя под носом крадут твоего неслучившегося товарища... Да, Витька, до сих пор не забыла, как тебя Юрик увёл. И не забудет. Больно это было. Было, да прошло. И вроде вернулись оба давно... А всё равно осадочек остался. Но в грубых штрихах карандаша острота произошедшего выплёскивается – и теряется... Мила – Королева льда. Многократная чемпионка фигурного катания. Заслуженная. Лучшая. Девчонка, не любящая, когда её бросают. Родители по крови бросили, отчим бросил, соседи родительские бросили... Подруги некоторые бывшие бросили... Парней бросило – не счесть, включая отца её ребёнка... Витька почти бросил, брат, а посмотреть на внезапно найденный талант оказалось важнее, чем просто предупредить об этом даже, срываясь на другой конец Земли, а Милке было – оставаться на льду одной и не понимать себя и ничего, ну почему уехал в никуда, почему бросил, почему... Потом поняла, конечно. И даже быстро. Но – потом. Тогда была – пустота... Потом и ставшая той бездной. Сложившейся из этих всех осколков. От которой в разное время спасали ледовые отец, мать, дед... Осколки, осколки, и осколки... Мила безжалостно ставит карандашом красный крест на каждом. Работа над ошибками, как в школьной исчерканной тетради. Конфликт исчерпан и забыт. Но память... Память помнит. И держит в голове. Витька научил её четверному акселю и искренне смеялся на её свадьбе. Милка была второй в мире – после Витьки – кто официально на чемпионате мира это вот исполнил. Разумеется, женский рекорд. Разумеется, легенда. Разумеется, благодарна... Вот только вспоминалось на пьедестале с золотой медалью под блеск софитов – ощущение ставшего пустым и ломким льда... Уехал друг, надоедливый и заботливый брат, едва не зазвездившийся кумир миллионов и человек с проблемами, почти депрессией... А кто ещё, а что, а как, а хоть сказал бы, а что она, настолько не важна... Ведь мог бы и написать, хотя бы ей написать, ну, ну несколько строк, не исчезая так, внезапно... она что, настолько не нужна, раз ей – не написали?.. обидно и пусто было, до раскоординации движений и мозгов. Потом прошло, конечно. Когда днём он написал, не прошло и нескольких часов после опустевшего катка и с вечера неровным почерком написанной записки в тренерской, что улетаю на неопределённое время к вдохновляющей звезде, новому таланту... Написал он и Милке, и остальным, что талант нашёл, что Юри оказался настоящим сокровищем... И стало легче, и потом ещё и ещё, и вроде всё вернулось почти как раньше, и Юри-Юрик влился в их семью серьёзным младшим братом для ветренной Милы, и... А только помнится. Помнится внезапно. И догоняет иногда. Вот так... И не упокаивается сразу под крестом. Потребуется время... Мила равно и глубоко выдыхает. Что же, пусть это будет худшая из её проблем, давно, казалось бы, подохшая... Ощущение пустоты вот это, забытое давно... Милка хмыкает и для верности пытается зарисовать этот осколок красным начисто. Не очень-то выходит. Начерно рисуй, красным замалюй, набело перепиши историю всей своей жизни и побед... Или не переписывай... Это всего лишь кошмар, ага. Всего лишь несбывшееся. Несбывшееся одиночество. Сбывшееся и забывшееся, да не до конца. Бывшие родственники, бывшие подруги, далеко не всегда думающий об окружающих гуляющий брат, как кошак, сам по себе гуляющий... Брат хотя бы не от неё уходил. Просто навстречу новому и неизвестному всегда уходит. И возвращается. А эта дурная часть прошлого... Всего лишь кошмар. Не имеющий ничего общего с настоящим. Хотя было там, было и хорошее. Хорошего было больше в разы. Поэтому Мила и жива. Поэтому Мила и победительница. Недаром вспоминается этот отрывок про Штирлица и Кэт из фильма и из книги. "Всё в порядке, маленькая. Теперь всё в полном порядке. Теперь мы с тобой победители." У Милы есть её самый надёжный в мире папа. И он разучивает с ней самую лучшую программу. На следующем выступлении Мила выйдет валькирией. А всякие страхи и осколки прошлого... власти над ней более не имеют. Теперь всё в полном порядке. В голове снова песня... Та же... Там, куда я приду, будет только покой, Будут руки твои, прикасаясь легко, Исцелять мои раны на истерзанном сердце, Будет право забыться, будет право согреться У живого огня... Что же, этот покой и этот огонь у отца она нашла... А остальное, ну... Кошмары во сне она видеть действительно устала. И странничья доля начала несколько доставать. Пламя заката в прядях, впрочем, пусть остаётся, песня отражению в зеркало после двух флаконов каштаново-медной краски соответствует. Финал песни пишем на всех близких сразу. Особенно на приснопамятное танго с дедом, особенно на его и вслед за ним мамино коронное "Прошлая ты умерла. А люди могут возрождаться столько раз, сколько нужно, но только самые сильные." А остальное, что ж, приложится. Имя она после того танго с дедом всерьёз думала менять. Хорошо, что не сделала. Теперь весь мир знает её, а не безвестных пьяниц, под этим именем. И раньше знал, а теперь и подавно. Я называю запретное слово, Я шагаю в волны великого моря, И со звоном рвутся оковы былого, И бессонные чайки послушно вторят – Кратковременной муке заведомой смерти, Бесконечному крику иного рожденья... Я иду по волнам в догорающем свете, Опасаясь поверить в своё отраженье. И расступится мгла, и отступит беда, Я узнаю тебя по сиянию глаз, Ты меня позовешь, и сомкнутся ладони, – Я вернулась домой, только имя не вспомнить... Только кто-то снова будит меня По велению нового дня А новый день, ну, вот он... Каждый день – как чистый лист... На новом листе бумаги Мила выводит большое красное сердце прямо по центру листа. Потому что всё важное на свете – это любовь. И Мила уже больше в этом не сомневается. Замирать над листом, замерзать надо льдом – неужели не время? У дорог не бывает конца – но бывает начало, и команда на взлёт – как судьба, сон, каштаны, сирени... Здравствуй, бесконечно любимая лейтмотивная песня... Ничего не случилось, но что-то зовёт за собою, Объяснить не могу, но срываюсь, как осенью птицы. Говорят, что команду "на взлёт!" называют Судьбою... Я недавно не верил, что может такое присниться. Сквозь чужой горизонт пробивается новое солнце, Терминатор рисует барьер между тенью и светом. Я летаю во сне... И наяву тоже. Договорившись о следующей сессии, Мила практически вылетает наружу. Солнце огромное, небо ясное и прекрасное, и жизнь прекрасная тоже... И мороженое в конце июля жевать – самое то, пока ждёшь подругу на улице. Жизнь – это чистый лист? Тогда он лейтмотивно – солнечный и небесный. И с четверным акселем, конечно. И пятерные прыжки тоже можно начинать изучать и пробовать их сделать в мире вообще-то первой... Как там, коньки и весь мир в придачу? "Сложи из льдинок слово "Вечность" – и я подарю тебе весь мир и новые коньки в придачу!" Что ж, у Милы всё есть – весь мир. А новые коньки... Надо будет – добудет. Вечность у неё уже есть. Всё, что и называется – счастье.