Лёд и танец, часть первая – взгляд Милы и Юры

Мила сидит в условной тренерской у мамы Лили и во время чаепития открыто, не украдкой, рассматривает Наставника и неожиданных гостей – одноклассницу мамы Анастасию Прокофьеву и её не по годам серьёзного сынишку лет девяти-десяти. Они искали Наставника, им сказали ехать сюда, они приехали, и встретили, и вот... Мила видит, какими глазами смотрит Павел Иванович на миниатюрную Прокофьеву, когда та отводит или опускает взгляд. Хрупкая, прозрачно-светлые волосы серебрятся ранней сединой – он не может не вспоминать свою погибшую на войне любовь, белокурую снайпершу, и не думать, что, останься она жива, у них бы была именно такая дочь, волевая, трепетная, но несгибаемая. И по фамилии одну из самых любимых и близких учениц он теперь поэтому редко зовёт. Потому что его та, незнакомка из старинного серебряного медальона, таинственная С. внизу огрызка любовного письма – совершенно точно была не Прокофьева. Мила видит и другое – то, насколько с годами обе женщины – и мать, и её одноклашка – стали похожи на своего сурового и скупого, на первый взгляд, наставника. Нет, жесты, взгляды, осанка, мимика – всё это перенято у него, и при этом у каждой получился уникальный результат. И даже обращение с малышнёй – когда приглядишься, видишь море искренней заботы. Но что-то, что-то, матереющее с годами?.. возраст потерь. Они пятьдесят второго года обе, сколько же им сейчас – не верится, а у одной приёмная семья с цыганский табор или два, у другой – сценическая травма с молодости ещё, и заделавшая балетным историографом молодую приму... и сын. Девятилетний сын, с ума сойти, это надо же решиться – в почти шестьдесят родить, это ж надо так любить, и от кого... Хотя у балерин здоровье завидное, была бы цель... А сейчас вчерашняя молодая женщина будто вмиг стала пожилой, потеряв... Не кормильца и не супруга потеряла – второй-третий по значимости смысл жизни. Окончательный ответ без труда читался в решительных закаменевших тёмно-карих глазах мальца (в клетчатом костюме глазам под стать), клещом вцепившегося в материну руку – некий (видимо, аналогичный бывшему милиному, тьфу-тьфу,) козззёл просто навсегда бросил свою гражданскую жену и их ребёнка, когда не хватило денег на операцию (что-то с ногой у сына – ему прыгать рискованно, большее не подслушалось), и они ушли навсегда и более не вернутся, но теперь просто Анастасия, так и не вышедшая замуж, не очень видит, как и зачем теперь жить. Поздняя первая любовь, счастливая, но тяжёлая... Закончившаяся – мало сказано – трагически, при этом нелепо по-бытовому, по-дурацки глупо вообще... и если бы не сын... и не вдохновение на кипу работ, и необходимость сдавать в интернет-издательства заказы, и не в далёком городе отец-наставник... не ползла бы она к нему сейчас из последних сил израненной птицей по камням на краю обрыва, подталкивая вдребезги переломанным крылом своё единственное, позднее, выстраданное дитя к сапогам единственного своего близкого взрослого... не столько человека даже – божества. Или разбила голову бы раньше о первую не понравившуюся поверхность, или, скорее всего, просто не удерживала бы задыхающеея сердце... Страшно. Хорошо, что малец не понимает, на каких двух волосках из последних сил висит его мать и отчаянно пытается не сорваться. Хорошо, что не знает, как это, когда так решительно-судорожно держит за руку ребёнка, а второй измученно висит на отцовской руке. И просительно и вместе с тем неколебимо глядит – не для себя, для сына. Которого не может бросить и оставить. Слишком знает хорошо вчерашняя девочка Настя, брошенная после училища отцом, спившимся бывшим учителем истории, а через шесть лет (после обвалившей Настину карьеру травмы) – ещё и зачерствевшей с годами матерью-библиотекарем, – как и брошеная пьяницами (бывшими родителями и отчимом) Мила, знает слишком хорошо, что такое – остаться вообще без отказавшихся от взрослой тебя кровных родных, без теоретически старших, только с маленьким рождённым тобой сыном и ставшими вам семьёй наставниками. Никто этого не говорит, но до дрожи понятно – кем и ради кого молодая бывшая блистательная прима Большого театра, вчерашняя девочка Настя, пережила эту боль – и фальшивое громкое напыщенное предательство оравнодушевшей вдруг матери, и крушение сценических надежд, и всего смысла своего существования... сломалась, но как-то выжила, нашла, как не терять жизнь, которая равна только балету... Как-то – как ясно, как это был, кто – только человек с так же перечеркнувшей не карьеру, а целую жизнь, серьёзной травмой мог понять – и провести по краю этого инферно, и вывести на свет. И зажечь черновиками своих заброшенных за нехваткой времени будущих книг по истории балета и учебников танца. Да так, что и через сорок лет не прогорел запал. И что запомнила и приехала, сорвавшись в один конец – под крыло к тому, кто не бросил её тогда, кто единственный защитил и обогрел – уж как умел, суровый и замкнутый... – и вспомнила почти не разумом, а нутром – и не о себе, а о маленьком ребёнке думая... И хорошо, что малой... не видит и не понимает, как – как же они похожи, кровная мать и названный дед – в этом извечном стремлении защитить своё дитя и совершенно точно не отдать никаким опасностям и бедам. Мила видит – и это всё, и постороннее разное. Как пляшет свет в лучах поднимающейся со старых кресел пыли – на них редко кто сидит, обычно в условную тренерскую мамлилиной квартиры заходят за содержимым шкафов и полок про фигурное катание, балет или устройство человека. Но именно поэтому она и стала идеальным убежищем для хореографа и его внезапных гостей, порученных ему и добровольно вызвавшейся помочь (с перекусом и освобождением кресел от ворохов одежды) Миле. Чай и внезапные печеньки оценили до полного опустения тарелок, разговор у взрослых шёл про ожидание редактуры отданных в издательства текстов и перспективах развития рубрик в электронных журналах... вроде всё было хорошо. Но какой-то нарыв пух и зрел – и ожидаемо прорвался. Мила видит, как тяжело прозрачной до фейской нездешнести матери-одиночке даётся и разговор о издательских делах, и сухой пересказ, сорвавшийся в почти плач, дел насущных и плачевных... Мила видит и то, как привычно утешает маму (лёгким сжатием в своей обстоятельной ладошке – её невесомой птичьей лапки) не по годам серьёзный мальчик в удобно сидящем костюме чуть навырост. Как глядит на неё, мол, – уж я-то знаю, что меня не бросишь, пока жива, изволь не умирать, родная. Мила видит и другое – как глядит на своего наставника, когда он смотрит не на неё, недавно потерявшая дом и часть семьи бывшая балерина. И как не похож её отчаянный, переломанный, ищущий, безнадёжный взгляд – на спокойную неотъемлемую уверенность в ней и в нём его сына. Конечно, они с учителем-соавтором за эти годы виделись не раз, а переписывались-созванивались и того больше. Но... Мелкий отогревающийся птенец знает, что он нерушимо мамин сын так абсолютно, как только может быть, – наследник, по полному праву рождённый, воспитанный, любимый. Женщина-птица знает, что она нерушимо наставникова ученица так абсолютно, как только может быть, – историограф-наследница, по полному праву почти всю жизнь им воспитываемая, лелеемая, оберегаемая, любимая – дочь, почти единственная, почти семья... Роковое "почти", о которое бесприютной бездомной шавкой брошеная спившимися бывшими родителями девочка Мила ох не понаслышке знала несколько лет, и даже теперь, после нескольких лет полного принятия в их дружную некровную семью, забыть нелегко – пробивается то и дело то ночными кошмарами, то меланхолией, то срывами, то ещё чем... Если и есть что-то, чего маленькая Мила боится по-настоящему – что что-то случится не то, и её выгонят, выкинув обратно. На улицу метафорическую – не из квартиры, о нет... Из души, из сердечной жизни. Мила не признается никому – чтоб не накаркать. Мила не думает об этом вообще, потому что иначе точно будет незачем жить. Мила надеется, что именно этого с ней никогда не случится... Взрослая Мила в этом убедилась – что своей настоящей родне нужна навсегда, и что с настоящими близкими кошмары беспочвенны... Если и есть что-то, что взрослая Мила ненавидит по-настоящему – это такие вот намеренно разламываемые и растаптываемые зверски крылья. "Я не люблю, когда ломают крылья" и сопутствующее разное. Такие необходимые крылья души, измученные, но бессмертные. Расправляющиеся вопреки всему под заботливыми взглядами и касаниями... Когда вот так – прикормленной собакой, готовой отдать душу и жизнь – тому, кто не имеет возможности или желания пустить её за порог дома не только покормиться и переждать непогоду, но и – насовсем жить. Анастасия всю жизнь не знала, что можно насовсем. Сегодняшний случайный взгляд на то, что в небедной квартире её однокашницы – и небольшая студия, и жилая часть, и некоторые взрослые балерины запросто зовут наставницу мамой, а иногородние ученицы-подростки, чьей родне не по карману места в общежитиях, не приткнувшиеся по друзьям-родне, дружным кагалом в девять человек расселились в двух жилых комнатах у этой самой наставницы в обмен на все заботы по дому и помощь в организации уроков... Так вот, этот взгляд её окончательно доломал. На дом с любимыми родителями, которого, как она думает, никогда у неё не будет... На наставника, который – не видит в упор, насколько он на самом деле нужен исстрадавшемуся по отцовской ласке сердцу (которое само не осознавало всей степени нужности)... Видит, что – очень, критично нужен. Нюансов и степени – не понимает... Это Миле хорошо – она такой шебутной зверёныш, что запросто может накинуться с объятиями на шею, она не видела наставника в училище и не может помнить его как роль неподкупного и сурового преподавателя, со спецификой глубокоисторического преподавания профессии от повышенной ругательной дотошности до того, что как в единоборствах – если голова не может объяснить телу, как правильно замереть или двигаться, то по непонимающей части тела прилетит закономерная обучательная звиздюлина. Мила это на практике знает, что местами это только так и работает – мышечная, чтоб её, память, пока чем-нибудь не прилетит по корявой лапе, лапа, да и всё тело не сообразит, как от от этого уйти и тем самым выполнить нужное хореографическое движение. Жёппа, но если ты хочешь медалей и восторга зрителей больше, чем не болящее тело – то что уж там, гранату в зубы и поехали работать. И под линейку подставляться, и часами у станка стоять или прыгать по студии или по льду... И как-то не обижаешься на это, не берёшь всерьёз на сердце – ну прилетает болезненно, ну кричат, ругаются и докапываются дотошно до всех не получающихся мелочей – но так заметно, что потому что волнуются и переживают, а не потому что самоутверждаются об тебя и всё вот это вот, это не выпас эго и прочей агрессии, это ровно строго по делу, это заканчивается за дверьми студии или тренировочной зоны катка... Да и там всё равно заметно – это шкодному котёнку лапой, чтобы не чудил и нормально охотился, не попадаясь в зубы никому, или это бессмысленное избиение младенцев против их воли и прочего желания. И Мила прекрасно знает, что когда понимаешь всё это сам – это одно, а когда тебя просто по пьяни пытаются избить – другое... Разница между слепой животной злостью зачавшего её, а после пытавшегося прибить пьянчуги, от которого хорошо, что всегда успевала увернуться и убежать. И тем, что доверяешь тренерам, как родителям и врачам – ну да, вначале больно, а потом хорошо, тело гибкое и послушное, и берёшь медали и можешь всё, что обычному человеку ну нипочём не сделать. Мила это всё знает на практике. Но только в теории знает, что такое атмосфера почти казарменной муштры послевоенных лет прошлого столетия. Все эти дефициты еды, холодные бедные спальни, выворачивайся из кожи, но танцуй и учись, а иначе выгонят, и куда теперь ты... Мила этого не знает, и хвала небесам. И прогрессу, который вовремя дошёл до почти не лопающихся труб, электрических радиаторов, климат-контроля, полных полок еды и одежды в супермаркетах и всего такого прочего. Не говоря уже о компьютерном моделировании траекторий движения тела спортсмена, хороших эластичных бинтов, пуантов из качественных материалов, которые не натирают совсем уж зверски и всё такое. Нет, Мила однозначно за техническое развитие общества. Потому что люди-то остались те же. Потому что заметно, насколько жёстко прилетало линейкой в училище маме Лиле от наставника – и насколько теперь эти же упражнения оба хореографа с использованием технического прогресса усовершенствовали. Да, да здравствуют подвижные игры, виртуальные схемы движения тела балерины и мышц и костей внутри, со всеми векторами, фитнес-браслеты и всё такое вот. Не казарменная среда, а летящий ракетой вперёд прогресс, установки системы образования на интерактивную креативность, максимальные бережность и безболезненность... Намеренно калечить и так никто не собирался, тешить эго и низводить народ до бесправных винтиков в системе – тем более... Мила – человек нового века, Мила много читала и слушала и знает разницу. Мила – не Анастасия. В чьи детские и подростковые годы не было общественной нормой в их среде накидываться на учителей с обнимашками и всем таким любым выражением эмоций. Совместное селфи с преподом в инстаграм – да вы чооо, скинуть доки на мыло – и тем более. Куда большая социальная дистанция, педагог всегда прав, система всегда права, в наше нынешнее время – давычо, родитель всегда прав, а учитель лох, давай его нагнём, яжродитель, мнеможно... перегиб пошёл в обратную сторону, отклонение от нормы теперь – уже трепетное отношение к наставничеству и учительству. Часть системы ты или часть анархии, "бьёт равно любит" и "забивает хер на воспитание равно любит" – оба выкрученных на максимум утверждения – фуфло, но так какого же чёрта они стали чуть ли не догмой вот ровно в тех местах, где в общественном сознании быть вообще не должны?.. И Мила в упор не знает, как донести до наставника и одной из дочерей его – через разрыв поколений – это. Что то, что они смотрят так друг на друга – смотрят зря. Ничего не значит к чертям эта дистанция училищных общежитий-казарм – корпус ученический, корпус педагогический, вы давно уже взрослые люди со своими квартирами, ну хееееей, немыслимо было в конкретной учаге у вас – держащему марку и балетной, и учительской, и военной, и замдиректорской строгости преподу – утащить к себе в казарменную берлогу и заняшить-заобнимать-затискать всех оставшихся без родителей учеников. Хей, но сейчас давно уже двадцать первый век, ну переберитесь вы уже друг к другу наконец, ну ёпта, одного накрывает, что детей-воспитанников сотни, а такого совсем своего, чтобы и наследство, и обнимания, и разговоры обо всём, и чтобы дом как уютная нора, такого нет – что, разве слепая Мила, не видит взглядов, бросаемых на обе дочерины берлоги, и в них отчаянный голод, когда Мила или мелкий Яша, положив вооооттакенный болт на што.падумает.опчество.расрасрас, летят навстречу деду-прадеду обниматься, а тот шалеет всем собой, что разве аааа, так можно было??.. – ну вот, а вторая ну вот ровно же настолько же отчаянно и слепо ищет дом, любой, где она – любимая дочка, а не только мать и жена, где так же голодно глядит на лилины порядки, и как уже не смеет надеяться – стать настолько по-человечески важной, чтобы – к себе насовсем забрал, не строжайший препод любимую лучшую ученицу, у который оттакенный талант и такой же лёгкий воздушный характер, обижаться долго не умеет, ко всем обычно милая-отстранённая, на учителей искренне ласково и тепло глядит, и это много, это очень и очень много – в среде, где всяческие телячьи нежности в баальшом количестве не то что не поощряются – не возникают как-то сами собой, о них и не задумывается почти никто, это же вам не детский сад и даже не обычная школа... – ну так вот не неофициальный замдиректора первую отличницу – а папа – дочку... Тем более, что всё равно оно через намеренную сдержанность в обе стороны прорывалось. Да так, что об эмоциях и чувствах друг друга обе стороны прекрасно знали. Но вот как выразить – амба, засада... Но оба ж сами даже в упор не поймут, как и мама Лиля, что, вообще-то, можно. Что вот, вот да, вот, да, правда, можно. Придётся показывать им, что ли, пример, вися на маме Лиле и папе Яше, через слово их именно так и называя, смазывать к чертям, вот просто к чертям все социальные дистанции – и на пару с сыном закрутить эту реальность так, чтобы обе дочери и папа даже и на миг думать забыли, что если в их прошлом не было такого понятия, как беспощадный, безраздельный и непобедимый флафф, то это не значит, что не было тоски по нему, и что сейчас его нет и его нельзя. Ну нет уж!!! Не дождутся. Но плиииин, как же до этого явления - gеneration gap плююююс челябинские балетные так суровы, что вместе на одном диванчике всю жизнь не клубочатся, и так далее плююююююс слепые пятна аж нескольких культурных кодов – достучаться, блин, если сверхмощная пушка залезла в танк и там изнутри задраилась, а феечке без шуток возвышенного света почти что и нечем зацепиться за обычную жизнь, короче, две подлодки ушли на дно, в следующей жизни совместимы до одной сверхдлинной, не будить, не кантовать, не мешать быть так близко друг к другу, как могём – как донести, вот как??.. если от их взаимных встречнонаправленных эманаций уже голова узлом и жопа в трубочку сворачивается у бедного зрителя, а этим... суровым челябинским адресатам... за бронёй друг друга лёгкие толчки в упор не считываются во всей красе десятибалльного землетрясения, и что ж ты будешь делать тут, куда податься??.. хоть фанфики пиши и подсовывай им, блин, истории. Или неет, ориджи проще будет, наверное. Доходчивей. Или сказочку Яше и Юре, ГРОМКО, чтобы через приоткрытую дверь всё прекрасно слышно было. Впрямую нельзя, чревато, эти два кота только залезут поглубже в свои уютные картонные коробочки, стоящие бок-о-бок, мол уйди, двуногий, отстань, и ничего это не гробы, нам и здесь хорошо, зачем нам эта мягкая огромная корзина, ну и что, что тяжело дышать, мы ж труёвые суровые коты, мы ж не будет навыдумывать себе несбыточного всякого... Бля. Ну не за хвост же их тащить, в самом деле... Мила видит это всё – и в упор не знает, что предпринять. Похоже, и впрямь, придётся советоваться с родителями и устраивать симметричный заговор детей в пользу одного конкретного взрослого против его тараканов и слепого пятна, что вот и за счастьем идти никуда не надо, просто.откройте.дверь и его впустите же уууже, ну люююди, ну эй, ау... Симметричный – это потому что когда Павел Иванович узнал от мамыЛили и папыЯши про Милу с маленьким дитём и её на тот момент печальную историю отсутствия своей квартиры и дома, а потом на Милу накинулся кризис ледового и прочего жизненного жанра, с непониманием, как восстановить посыпавшиеся движения и вообще жить, то эти трое взрослых устроили заговор против Милиных тараканов и кризисов всех возможных жанров. И ведь победили же, ну, закономерно. Хех, тараканы-то ведь логикой не отличаются, и сбрендившие кукухи тоже... А тут три умнейших человека. Так что после нескольких занятий и в прямом смысле возвращающего крышу на место танца-катарсиса с Наставником Мила обрела себя, устойчивость в жизни и понимание, что она хочет, а потом как-то незаметно сплотила вокруг себя всю семью, утащила Жору замуж за себя, поспособствовала повторному браку родителей, поспособствовала сближению Юрочки и его талантливой невесты-балерины, подружила своего сына и сыновей ещё одной наставниковой птицы, ослепительной восточной красавицы Динары... Логично не останавливаться на достигнутом и объяснить, что дом – это и правда можно. Наставнику и его Насте. Обоим, блин, обоим!!! Но пока до Наставника не дойдёт, что он готов к себе кого-то приглашать, так и будет смотреть голодным. На то, что, блин, идёт в руки само. Не, Мила в курсе того, что мамаЛиля когда-то после расставания с мужем жила у своего Наставника по той же логике, по которой потом мелкого Юрку загребла жить к себе – ему некуда было податься после смерти тёти, надо было присматривать за его тренировками и вести его режим дня, и просто никто из них не захотел быть один. ПапаЯша тогда жил, по факту, на три дома – на свою не всегда доступную съёмную квартиру, на мотающуюся то к нему, то по пустым квартирам друзей Миле с сыном, и ещё с Лилией и Юркой. Теперь они все живут вместе, и Жора тоже, и квартира стремительно становится тесной. Наставнику в скорлупе своей квартиры в одиночестве становится тесно тоже. Когда-то хотел именно так. Лилия тоже, обоим не хватило личного пространства и звукоизоляции в их квартире тогдашней съёмной, после нескольких тёплых лот вместе с возрастом критически разошлись биоритмами, но не теплом. Любви как было бесконечно много, так и только больше становится. Но теперь-то, блин, теперь! Всё, чего так надо, само, блин, в руки просто падает! Надо только технические вопросы решать... Мила понемногу шерстит список агенств, продающих большущие квартиры и частные дома. Чтобы, когда до одного медленно осознающего себя наставника дойдёт, что он хочет и к этому готов, и как именно готов, у Милы уже были готовые или почти готовые решения проблемы – дом для всех, где противоположные жизненные биоритмы никому не помешают. Теперь, похоже, усилия придётся ещё больше прилагать. Чтобы точно, наверняка и уверенно успеть – когда эти двое, наконец, сообразят, что они молча говорят – про одно вообще и то же... Эти двое – это Павел Иванович и Настя. И хрен бы с ним, с тормознутостью в осознаниях отношений самого по себе Наставника – человек взрослый, один из умнейших в окружении Милы и вообще, на ногах стоящий твёрдо и окружающих вытягивающий по мере необходимости... да надо тормозить – да ради Бога, не стоит тормошить процесс, от природы у привыкшего всё взвешивать человека – идущий давно и медленно... Пусть тормозит. Сам в отношении себя и умеющей ждать Милы. И непосредственного Яши. И других, твёрдо стоящих на ногах. Но Настя, блин... Настя в кризисе. И вытягивать её оттуда вот прямо сейчас надо. Ну в течение двух-трёх дней. И за это время всё продумать надо, ой, куда бы её с ребёнком маленьким сейчас разместить... У Милы с семьёй банально некуда. В какой-нибудь отель?.. Но Настя не поймёт осколками разбившегося дома... Поймёт умом – не сердцем... Скорее прямо, блин, просить Наставника придётся. Что дедушка, а можете пустить приехавших детей перекантоваться, или это слишком тяжело, и – разбираемся тогда сами, по отелям и пустующим квартирам знакомых и друзей... Миле-то и придётся спрашивать. Это же она – почти всех бумажных дел организатор, что дома, что на катке, что с мамиными конкурсами молодых талантов... Это же она увидела проблему там, где двое взрослых её в упор, блин, каждый из своего пятна не замечает, ууууу... Иногда непосредственность характера и повышенная гениальность ума и восприимчивость чуткость – кажутся, что не дар, а проклятие. Суперспособность – эмпатия, суперуязвимость – она же, сверхброня с ахиллесовой пятой, тонистарковых костюмчиков на них не хватает... Чиооорт, хоть и впрямь этим ископаемым фики про Тони, Морган и Питера подсовывай. А ещё лучше прямо вот сразу те, где Тони не мелочится и, разобравшись наконец в себе и воспоминаниях о прошлых проблемах с отцом, в компанию к кровной дочке Морган усыновляет всех – ученика Питера, сотворённых им искинов Пятницу и Джарвиса, и не забыть про верного робота Дубину, а можно ещё посмотреть в сторону неприкаянных восставших против абьюзивного приёмного родителя инопланетянок и их компании, во время общих приключений весьма поладивших... В общем, кровной дочке в таком дурдоме точно будет некогда скучать, разве что писать в командировку папенькину письма – дорогой папа, мы хорошо, у нас совершенно героический бедлам, любим, целуем девять тысяч раз, твои капитан Морган и её пиратский корвет, и да, к тому моменту, как ты вернёшься, мы с братиками и супергероической тётей Нат построим реальный пиратский корабль и испытаем, ты только не волнуйся, тебе волноваться вредно... Ога, а потом только и останется, что объяснять товарищам, что волноваться в реале вредно, что это просто такие комиксовые и сериальные супергерои, и да, мама-хореограф мне уже ставит на показательную победный танец Морган Старк, косплеящей пиратского капитана. А что, в копилку к короткой программе а-ля космодевы Йовович и произволке имени Лары Крофт – самое оно для будущего чемпионата. Трибуны лягут и снова встанут, фигуристка и тренеры получат заслуженные овации, а фанаты – пару лет материалов для восторженного пищания и сотворения забойных клипов-попурри всех милиных прокатов под We will rock you и Sonne... Мечты-мечты, но сейчас у Милы, увы, куда более насущные и приземлённые проблемы. Не дать этим двоим убиться об собственную инерцию, расшевелить их мальца, понять, чокак вообще происходит и чокак тут можно помочь, учитывая, что мамЛиля, похоже, с подругой по-дружески соперничала, и отношения у них закончились где-то на уходе младшей из театра... Кстати, о мальце Мила вспомнила вовремя – его мать разговора не выдержала, встала, верней, вскочила, потянула за руку мальца, наставник тоже сидеть при вставшей женщине не остался... А потом вот этот немой их почти разговор... Про птица-птица, можешь ты всегда у меня укрыться, и нихера ты ни с какого обрыва не упадёшь, не дам, вот никак, соберу по косточкам заново – впервой ли, ты доверься мне, главное... И Мила предугадывает раньше, чем слышит, ответ. – Позаботьтесь о нём, пожалуйста, нассставник, – страшный сухой шёпот, больше похожий на старушечий сип или клёкот птицы смерти... – кроме вассс, некому... Павел Иванович, надо отдать ему должное, ориентируется быстро. Мгновенно оглядывает помещение, делает выводы. Кивает ошарашенной Миле на дитя, мол, забери. Мила встаёт, делает нерешительный шаг вперёд, ещё, на третьем забывает бояться и находит сухой рукой вспотевшую ладошку малыша. Его мать, вкладывая вторую руку малыша в ладонь неожиданной помощницы, улыбается одобрительно – этого хватает, чтоб с облегчением доверился малыш, отвернувшись от мамы. Не хватает Миле и воздуха, и понимания себя, когда она видит, с каким зеркально противоположным смертельным уже облегчением виснет на наставнике потерявшая последний стержень в жизни... рано состарившаяся беспомощная против безжалостного мира в душе маленькая, ещё младше Милы, девочка Настя. Сколько ей тогда было, двадцать один, двадцать два?.. Мила не знает и знать не хочет – и не может не смотреть. Наставник тоже. – Потанцуем? – Он холоден и конкретен... если бы не сбежавшее из его глаз грозовое пламя – взблесками молний можно было бы опузырить и прожечь, проплавить насквозь ламинат на дверках огромного мамылилиного шкафа... – О, – открывается в беззвучном крике рот с запозданием понявшей задумку танца-катарсиса с абсолютной взаимной открытостью Милы. Ей так помогло... Она глядит, как безвольно мотается к плечу защитника голова невысокой Насти и неожиданно замирает, прижимаясь изо всех сил... Мда. Скольких же он девочек так... провёл за всю свою жизнь – если и Мила, и мама, и явно многие до... Милину руку требовательно сжимают две потные маленькие ладошки. – А давай и мы потанцуем? – неожиданно для себя спрашивает Мила у теперь уже своего птенца. И добавляет, – у меня сын, немногим младше тебя. – М, ты ещё не старая, – парнишка скептически оглядывает её, и знаменитой фигуристке хочется ржать. Нельзя, пока нельзя... – А и никто не старый из нас, посмотри –отплясывают, как молодые... Мда. Только не давать ему глядеть назад, на мать и деда. А вперёд – пожалуйста, там и балерины разминающиеся, взрослый класс, и... И невероятнейшая мама Лиля. И папа Яков. И их неподражаемое танго с розой в зубах... с элементами фигурки и балета... Мальчишка влип, причём, влип с концами. Вот таращит глаза, размером с новые сервизные блюдца... Ну ой. Будет у них новый фигурист?.. а Мила даже имени его не спросила, как неловко... Ладно. Будем работать с тем, что есть. – Как тебя зовут? И – потанцуем? – спрашивает она, как только заканчивается танец страстной пары под громовые аплодисменты. – Нууу... Тогда, раз не старая, тогда да, – он величественно кивает с имитацией явно балетной выправки, режет ножом по живому. Высвобождает руки, вытирает их о ткань недешёвых поношенных брюк, грациозно протягивает в... вальсе? Ну ладно, хотя Мила рассчитывала на детский трезвон с кружением и вертишением, как она сама дурачилась с Юрой и приучала Яшу... Хотя, в какой семье... – Жорик, – напоминает о себе её будущий верный рыцарь, заставляя недоумённо опустить глаза. А потом сообразить и всё-таки рассмеяться. – Что?.. – огромные глаза почти наполнились слезами обиды. – Очень приятно. Просто мужа у меня зовут Жора, поэтому я и, – извиняясь, успокаивающе улыбается Мила. – Это... похоже, – серьёзный не по годам мальчишка спрашивает недоверчиво, но, кажется, передумывает обижаться. И ура! Эх, непросто с ними тренерам было в таком их возрасте, ох непростоооо... Бедолаги, согреть бы их крепким чаем всякий раз, когда они орали, и... – По имени – да, – ещё шире улыбается фигуристка. – А какой ты в танце – посмотрим, будешь похож ли... – Я буду своим, – безапелляционно утверждает малёк, щуря невозможные глазищи. Мила, стоп, куда тебе, у тебя и так два мальца, всех за ними глаз нет... Хотя и так понятно, что не отпустит... – Собой, – тут же поправляется новоиспечённый третий, – нигде не будет такого второго, как я! ...ого, мощно. ...пля. Почти что Три капитана. Первый – наконец научившийся в рассудительность светлый Юра, Второй – пожалуй, порывистый брюнетистый Жора, а Третий... Третьего сейчас будем спасать из его персональной Медузы. Итак, сейчас и посмотрим, какая спустя года из девочки Милы девочка Алиса. Говорят, когда Мила в образе Алисы летала на ледовых прокатах и проектах, Алиса у неё была убедительная... Дальше – Мила не помнит ничего вокруг. Танцует. В голове только – увести малыша подальше от его матери и материного отца, благо, те, наконец, перешли уже к чему-то тихо-отчаянному, но хоть сколько-то осмысленному... вглубь полутёмной хозяйственно-тренерской части студии, танцуя меж кресел, швабр и столов. Мила, напротив, под мимолётный одобрительный взгляд наставника ведёт своего найдёныша на предельно яркий свет, выйдя из условной тренерской – влево и вдаль, на самый противоположный конец г-образной залы, по внутренней стороне длинной перекладины вдоль стены зеркал, к огромным окнам во всю стену. Ребёнку надо просто вытанцеваться, выкричать всё в вальс – и позабыть о боли навсегда, её далеко не столько, сколько за всю жизнь вместила в себя его мать... Мама Лилия со своего наблюдательного пункта на перекрестьи внешних перекладин видит их с мелким вместе. Рефлекторно глядит в тренерскую... Замирает взглядом, беззвучно охает, потом с усилием отводит взгляд, успокаивает коротким взглядом начавшего напрягаться из-за её позы Якова, мол, боевая готовность номер один отменяется, и подходит к углу, где смыкаются внутренние стены. Тянется к кнопке включения потолочной ширмы-жалюзи, пока никто не заметил тех двух, танцующих друг для друга, нажимает на неё – оживают, ползут шуршащие полотнища от стен, как надуваются ветром корабельные паруса... отделяя тренерскую и укрывшихся в них от студии... На шорох оборачиваются чинно вальсирующие пары, но Лилия, ощутимо расслабившаяся (явно после одобрительного взгляда Наставника), перетягивает всё невольное внимание на себя – о, когда она хочет, она умеет быть ОЧЕНЬ заметной, да ещё и в ярко-красном своём платье... Порядок – балерины восхищённо взирают на свою наставницу, грациозно демонстрирующую экспромтом несколько па из Пахиты – а что, короткое красное платье – почти балетная пачка с корсетом красно-золотые, однозначный зачёт, хоть коронные тридцать два оборота без рук крути на почтовой марке... Но нет, ограничивается чем попроще. И, раскланявшись, продолжает урок. Мила со своим подопечным пробираются по внутренней стене и забиваются в дальний угол зала, у зеркал и окна. Парень быстро выплёскивает эмоции, и ему надоедает чинный вальс, он вежливо требует научить его такому же. Танго? Да. Ну хорошо. И Мила учит, сейчас главное – не дать уйти в себя, а потом и тяжёлую артиллерию в виде птицы Яши-Говоруна на плече у Первого капитана можно будет подключить... Но – пока не время. И капитан Полозков а.к.а. тренер Фельцман, и почти невеста Первого балерина Зайцева, она же капитан-исследователь Элла, и строгая мама Лиля, она же мама Кира, и всё-таки добрый в душе по-профессорселезнёвски директор Космического Зоопарка... ооооок, главхореограф этого дурдома... товарищ Зацапов Павел Иванович... – будут тоже потом. Но первым оправдает свою фамилию таки тащ Зацапов. Ну вот он же всех цап... Ну он всех цап – и зацап, и если надо, то царап, и всё, врага загнал под шкап, буде вдруг таковой зачем-то обнаружится... Мила кружится – ну вдруг подружится, не забывая поправлять цепкие ручонки на талии и показывать в зеркало, как следить за своими движениями со спины. – А ты не балерина, да? Хотя танцуешь почти похоже... – ну вы гляньте на него, мистер Подозревака, второй Шерлок Холмс растёт, куда вот денешься, сразу понятно, чей это будет внук. – Ага, я фигуристка, – ну вот, теперь главное – не спугнуть... Ага, есть, клюнула рыбка – зажглись огоньком глаза, аж засияло предвкушением тайны лицо, углубилось дыхание. – А.. это как?? Ну всё, парень, ты нарвался. И попал. Ты ещё не знаешь, что, мимопроходя, вытащил из болота аааграменненького такого, в цветочек бодрый, крокодила... Конец тренировки попросту потерян для танго и вальсов, потому что Мила Жоре-не-второму красочно рассказывает. И показывает. В деталях. В ход идут руки, ноги и смартфон. И выразительность голоса. И игра, смена ритмов... И всё. Парень у неё на крючке. Слишком плотный для балета, а для фигуриста... почему бы не Алтын и не Юри и не папа Яша?.. или, с учётом возможных травм, танцор на льду, которому не надо так много прыгать?.. Но почему тогда ощущение, что рыбацкий крючок – в горле у неё?.. кто кого поймал, о праведники?.. Занятие пролетает быстро. Вообще не заметно времени... А заметно, что каждый на своём месте в общем на всех пространстве... А потом из-за вверх уползшей ширмы появляются они. Эти ненормальные вот двое. Спокойные. Счастливые. Вымотанные донельзя. Но – и это с первого взгляда на них видно – на двоих неразделимы семья. Аааааааатлична. С души Милы с громким стуком падает аааааграменный такой крокодил размером... да хоть с тот самый самогонный аппарат любившего древности профессора. Или с огромную такую гору... Неважно, в общем. Главное – всё в порядке. Теперь уже да. Остальное – частности и мелкая организация... То есть, Наставник таки дозрел. Заметно раньше, чем Мила думала и надеялась. Вспомнил, как всю жизнь детей берёг, и решился полностью. Отлиииично... За Настину жизнь, здоровье рассудок и прочее можно теперь не волноваться. Но точно надо искать – как можно быстрее – общий дом... * Вспоминать не хочется, как уговаривал Настюшу жить и не отчаиваться. Как они цеплялись друг за друга – она, потерявшая сцену, которой жила, и он, через два с половиной месяца потерявший мать, которую любил, хоть и с трудом мог последние годы с ней ужиться. Насте он был нужен навсегда всегда, а тогда – особенно. Быт её почти не волновал, и забрать бы её к себе в опустевшую квартиру – думал, особенно после того, как от девочки, теперь бесперспективной, отказалась её мать... И предложил. Настя просияла, но, подумав, отказалась – хотела свою квартиру, свой быт, свою жизнь, своё всё. Испугалась, и он это видел, что оправданно – что иначе слишком подстроится под педагога и потеряет себя. А он рискует увидеть в ней вторую мать, на которую Настя и так слишком похожа, и тоже привычно-бездумно подчиниться, теряя до растворения себя. Особенно в быту. Но как тогда не отцеплялись друг от друга в больнице – и после, и до, в одной и той же, да уж, повезло, и даже в одном корпусе были – окончательно слёгшая мать и чудом выжившая дочка... Так с начала июля с ними и сидел, бегая от одной к другой, домой только собрать передачи и привести себя в порядок заглядывал. А потом опять в палаты. Одной прямые тонкие пепельно-русые волосы до лопаток в высокие хвостики собирал, другой тяжёлую седую гриву ниже пояса – в толстенный хвост у шеи, из рук всё выпустить не мог, медсестрички смеялись – молоденький барс за мамин хвостище держится, нет, ну правда, больничным халатом и манерами похож... А ему больничная одежда на Насте и одной медсестре, такой светленькой, с модной стрижкой в виде пушистейшего одуванчика, напоминала о зимнем белом маскхалате снайперши Саримы Нахимовой, его не вернувшейся с фронта невесты. Те же нездешние тонкая грация и сила, белый пух волос лёгкими кудрями, острота взгляда и стали в недрогнувшей руке... Настенька так на неё похожа... Могла б их дочкой быть... Павел шипит сквозь зубы и едва не матерится. Мила, выразительное дитя, могла ничего больше не делать – всё сказала взглядом. Если и было что-то, что Павел на свете больше всего не любил – так это именно чувствовать себя идиотом и ни черта не понимать. Особенно, когда утекает время. Вот сейчас. Мила увела одного ребёнка танцевать, Павел танцует со вторым, рискующим свалиться в обморок, а то и с инфарктом... Ищи, называется, где свалял полного дурака. Где что недоглядел. Общий вектор-то понятен, будь проще к детям, чтобы не пришлось доносить, как ты их любишь... Спасибо, Вова, давнему совету сколько лет – ну что он не понял в этот раз? Что, ну что такого он не – не сделал и не сказал, что как на редкостно отстающего ученика безгранично терпеливо и одновременно очень раздражённо смотрит разбирающаяся в душах людей как бы не лучше всех в их огромном клане Мила?.. И ладно бы за себя, но сейчас за двоих-то разбираться надо... За двоих. Павла осознанием прошивает вмиг, как молнией. За-дво-их. Настю сейчас вообще нельзя отпускать. Забирать к себе надо. А то она так и поломается одна... И сейчас плевать, насколько кто подстроится... Точнее, не плевать, но это потом. Зазвать Милочку на литры кофе, рассказать ей всё, как есть, выслушать её вдумчивый анализ и сделать выводы... А сейчас, чёрт, надо наконец собраться. Сказать своему ребёнку, что забирает их обоих к себе. И... Избавиться от ощущения, что ломится – в открытые ворота, причём всю жизнь... или давно... Настенька тогда случилась поворотным рычагом. За неё получилось зацепиться и выплыть. Прежним после смерти матери оставаться бы не получилось. Настя повернула его дальнейшую жизнь – к свету. Она хотела, ей нужно было очень много нежности и ласки. Павел не привык, но... Самое время было научиться. Куда-то надо было себя пристроить, отстроить силы и смыслы жить, кроме глобального служения балету и ученикам... С Настей было некогда задумываться о возникшей пропасти внутри, она отчаянно горела и старалась не погаснуть, и нужно было ей в этом помогать, ей в острой фазе кризиса нужно было именно его тепло... А потом, когда она научилась справляться самостоятельно, не дали пропасть остальные ученики, особенно ребята и девчата из училища. Тоже очень много говорили, как он им нужен. Настя позвонила в училище и им это сказала, очень сильно попросила искренне сказать ему сейчас, чем он им важен, чтобы составить полную картину... И другие ученики потом звонили тоже, говорили... И даже прозвище "Наставник" неотделимо к нему приклеилось именно тогда, с лёгкой руки Насти, звонившей в родное училище, просившей детей "сказать Наставнику нашему всё честно и без прикрас, как он нам нужен". "О роли личности в истории... и в спасении души", как она тогда сказала, слегка смущаясь... Нездешняя внешне фея поняла каким-то чутьём, что именно может ему помочь. Павел не ожидал тогда волны тепла... Она оказалась сильнее боли и больше желания умереть, когда он остался без матери почти совсем один... А деток было больше. И они очень просили не оставлять их сиротой, "потому что если вы умрёте с горя, то мы тогда тоже, не выдержим без вас, а если и выдержим, то будет очень-очень плохо..." И напомнили ему – оказывается, столько было их, моментов, когда помог им и поступил с ними правильно, что помнилось спустя года и даже – десятилетия... Он поверил им всем. Послушал. Навстречу им пошёл. Так из горя и непонимания, как жить-то дальше, выбрался. И постарался стать более терпимым и понимающим. И не сразу, но получилось... Так что же гложет сердце сейчас, чего так?.. Почему так больно чувствовать Настину уставшую голову на плече?.. не телом больно – сердцем... А потом он понимает. Частично, но этого хватает... Надо просто идти вперёд. И делать что-то новое. У Милочки решение явно есть... Но об этом спросить надо позже. А отчаянно ищущей опору Настеньке сказать надо – именно сейчас. Что он – её опора. Вообще, всегда и при всех на свете обстоятельствах. И объятиями это наглядно показать. Движениями вообще показывать – надёжнее, чем словами... Если бы Саря выжила – она бы учила его детей стрелять. И называть всё своими именами. Она – душа компании, к которой всегда тянутся... всегда помогающая, если помощь нужна, опекающая, и отлично умеющая за себя и подопечных постоять... у них бы не было детей порознь, никогда... у них бы общие были все дети... возможно, кровными дочками родились бы Лена, Мила, Настя... А, впрочем, что с того. Жить-то можно только в настоящем... А прошлое – стараться без горечи и усталости вспоминать... Чтоб было источником памяти и счастья – в настоящем. Надо же вести себя так, как всегда детей учил... ...Наставником его стали звать с лёгкой руки именно Насти тогда, в больнице. И прижилось вначале у учащихся, кому она позвонила, потом у тех, кому они рассказали, потом у выучениц, а потом уже вообще, кажется, у всех, уже которое десятилетие... А Павел Настеньку в тот вечер – её птиченькой назвал, расплетая ей волосы и укачивая на руках, а она в ответ сонно ему, что дааа, Наставник, спасибо, Ваша... И уснула, а он слова не мог вымолвить и дыхание несколько минут собрать, ну потому что растроган был, и птиченька мояяя... А потом это ещё и прижилось как птенцы Наставника... Опять вообще на всех, кто захотел быть близко. Павел и не заметил, как вслух сейчас назвал прижавшуюся к нему маленькую девочку их давним этим прозвищем... Ерунда, что седеющие волосы. Главное – состояние души, крылатое... Сейчас хреновое? Ну, значит, будем крылья выправлять. Но что же ей сказать?.. Наверное, то, что в моменты сильнейшей душевной усталости и отчаяния хотел бы услышать – и слышал?.. – от старого комбата и на войне, и в очень долгое потом... Павел поэтому говорит, чтобы его птиченька послушала его внимательно, что она всегда ему нужна, всегда, несмотря ни на какие обстоятельства... Она соглашается... И уверяет во взаимности. Так горячо... Единственная искренняя и яркая её эмоция с тех пор, как доверила сына отлично поднявшей её состояние Миле. Вот, значит, от этого и плясать. Ещё раз повторить, напомнить, погладить по непутёвой голове беднягу... Осознать чудовищную схожесть её и Милиной ситуации. Пережить шокирующее откровение – так вот, что это такое Мила пыталась взглядом донести... И уже с абсолютной уверенностью и открытостью проговорить запутавшийся девочке. Тогда-то, в больнице, было: – А про переезд... моё предложение... Всегда остаётся в силе, ты помни. – Запомню. И сейчас – её вопрос... – Наставник, а Ваше про переезд... Он молчит поддерживающе, давая ей досказать то, о чём в это же мгновение подумал. Какая же связь их крепкая... – Всегда остаётся в силе, да?.. – И СЕЙЧАС. Так что перебираетесь – сегодня же, сейчас же. – Вааааа, паааааааааап, – и слёзы ручьём у счастливой обретшей себя, смысл жизни и крылья девочки – бесконтрольные... Да уж, ради этого и стоило выживать тогда в больнице. Ради этого, и потому что самому жизненно важно искреннее тепло... Без которого не жить... И которое словами... А как его вообще, словами... Они ещё о многом говорили – словами и без слов. И из-за ширмы к людям вышли, и Павел всем сказал, мол, мы сейчас к вам вернёмся, просто нашим новеньким, моим давним, нужно оставить вещи у меня, съездим и приедем на наше семейное занятие. И Мила с новым подопечным восторженно округлили так глаза, и Мила восторженно бросается на шею, что Вы молодец и все дела... И Жора новенький, подумав, кидается тоже с громогласным урааааааа, озадаченно поняв, что шея уже занята, так что по привычке обнимая за ноги – куда по росту дотягивается, врезаясь с разбегу... Мила ржёт, Настя от шока рефлекторно тоже, внезапно обнимает со спины... Счастливый занавес на сцене. – Добро пожаловать в огромную нашу семью, тётя! – конечно, Мила, ну кто ещё в такой момент мог подумать об объединении галактик... – Да какая я тебе тётя, сестра... А... Семья, да?.. И вовремя очнулась Лиля, сумевшая прямо сейчас допрожить и оставить в прошлом что-то страшное. – Да. Семья. Сестра, я... скучала. А травма у меня похожая. Возвращайся с нами на сцену?.. И настины круглые глаза и тишина и, –даааааааааа!!! И Павлу только и оставалось, что добавить, – а я помогу. Танцуй свою Сильфиду. Лиля же, научим маленькую?.. раз её Джеймс оказался недостоин... Лилия лишь обалдело медленно кивнула. Ну да, вспомнила себя, в каком ужасном состоянии после размолвки с Яшей была тогда, и как тогда ей Павел вовремя говорил про то, что она теперь не та Сильфида уже, какой на выпускном была, а ангел, и чтобы она и танцевала это, а он поможет. И с ней тогда на брусчатке танцевал... Дал её стальному стержню не сломаться и крылья ангела обрести... Как у ангела на шпиле Петропавловского собора, летевшего тогда над ними... Совпало-то как, его имя и её суть... и над ними огромные все принимающие небеса... Она всё понимает сейчас, определённо. А про символизм и передачу роли они подумают – потом... Но он не зря тогда два выпускных спектакля – на обеих лучших учениц этого выпуска ставил. Жизель – на Настю, и Сильфиду – на Лилю. И вот... А что вот. Столько лет прошло, а Павел с девочками всё время движутся лишь вперёд, к победе... И постоянно прирастает огромная их семья... Поэтому дальше – свободный спокойный разговор, и отъезд с Настей и младшим Георгием из Лиличкиной квартиры, чтобы Настенька могла у Павла дома – в их общем доме (и снова перед внутренним взором выразительные Милины глаза) – оставить вещи, забрать из камеры хранения на вокзале... И – удивительное хрупкое ощущение совместной с Настенькой на двоих навеки Вечности... И подумать только, то утром в пустом доме никого, а тут сразу – два совсем своих ребёнка: и дочка, и внук... И не надо ни с кем делить и к кому-то ехать... Милины выразительные глаза всплывают перед внутренним взором снова. Она что, опять пытается до него доораться, про будь к детям проще и не ломись в открытые ворота, а просто наконец зайди... И к Миле тоже. Вот уж кто не сомневается, какие ей близкие нужны... Вот уж кто не сомневается, что ей нужен конкретно Павел, и она его не отпустит. Павел застывает ошеломлённо – а ведь она как маяк, сказала, что будет ждать, пока он дозреет очевидное наконец понять – и ждёт... Несколько месяцев назад сказала, уткнувшись лбом ему в левую ключицу. Ну и... Ну и что теперь ей сказать?.. Милая, извини, сейчас к себе всех вас некуда?.. Придётся покупать какой-то дом на всех... Ошеломления и пищи "на обдумать" Павлу хватает на всю обратную дорогу и немножечко ещё... Приезд обратно к Лиле, танцы и ужин... * И взрослые со смехом рассказывают, как Жорик всю дорогу набивал им уши фигуркой, и а почему бы и не да, в танцах на льду, без тяжёлых прыжков... Раскатистый смех папыЯкова – и, в общем, таки да, и первая проба Милы в качестве младшего тренера – этим же вечером, после ужина почти что сразу, на ковре... И предложение заделаться официально младшим тренером или хореографом в тренерском штабе папы и мамы, да. И задумчивый то уверенный, то неуверенный взгляд Наставника. И что-то с лёгким подозрением то на Милу, то на учителя смотрящая весь вечер мама. Озадаченная их безмолвными переглядками и безусловно радостная от воссоединения с роднёй... А что Мила... А ничего Мила. Подробно им всё рассказывать она будет потом. Она, в конце концов, ещё ничего не сказала. Она ещё просто, ну, продумывает вопросы, какие будет задавать потом... Так что никакой вселенский кипеш пока и близко не начнётся... А потом её мама отправляет вообще домой. С намёком таким, что сейчас придёт, вообще-то, твой Георгий... А дома нет никого... И ляжет спать после изнуряющей тренировки в зале. А потом проснётся. И если ты сейчас приедешь, ты будешь с ним совсем одна. Около часа. Молодёжь, ну мне же не надо вас учить, как наедине мужчина и женщина проводят время, а?.. Вот тут черёд ошеломлённо выглядеть приходит уже Миле. Хотя она что, а ничего она... И смотрят на неё родные так... одобрительно и самую чуточку посмеиваясь... Ну и что вот тут делать, а?.. Из одного "домой" в другое "домой" направляться поскорее... * – Жо-о-орка! Ты где? Я до-о-ма, – нараспев тянет Мила, посылая голос вглубь квартиры. Вроде и не крик, а прекрасно слышно... – И у меня сюрприи-и-из. – Какой, любимая, – всколоченный Жора в тёмно-красной клетчатой с коричневым пижаме и мягких тапочках в тон выползает ей навстречу. Уже почти шесть вечера, и выспаться почти наверняка успел... И её целует. Да так, что, в общем, на какое-то время обо всём остальном забывается. Мир, ну, просто подождёт. Когда возлюбленные наконец отлипают друг от друга, Мила опирается обеими руками на стену прихожей. Она не уверена, что сможет вывалить все новости зараз. – К Наставнику приехала ещё одна дочка, с маленьким ребёнком, будет у него жить... И ещё, – Мила закрывает глаза, силясь справиться с эмоциями и впечатлениями, – надо подружить нашего сына и этого парня... И этим, учти, займёшься главным образом ты, ты же знаешь тысячу настолок... Несказанным повисает, – а всем остальным займутся Мила и остальные взрослые. Жорочка кивает, обалдев. Не возражает, заинтересован, ура, отлично!!.. Но это – чуть погодя, немножечко потом. А Мила внезапно продолжает, – и, в-третьих, я люблю тебя. И собираюсь по этому поводу интереснейше с тобой развлечься... У нас квартира на двоих будет свободна, между прочим, почти час... Жора хищно подходит-подплывает ближе, улыбается и целует жену в приподнятый уголок рта. А потом ещё раз и ещё. Везде, куда дотянется. Она охотно отвечает и стягивает с него и с себя верхнюю одежду, потихоньку перемещаясь к их кровати... Вот их дом, и как же хорошо здесь... Каждый раз приходишь – и попадаешь в рай, не всегда мимолётно лёгкий, но каждый раз – огромный, удивительный и непередаваемо домашний... Несмотря на то, что по метражу-то квартирка – маааленькая. Но как здесь уютно, Боже ж мой... Когда всё любовью всех ко всем дышит... Каждая мелочь, особенно каждая фотка, плакат или открытка на стенах... Напоминающая навсегда – о вспышке счастья. И целоваться здесь, конечно, тоже хорошо. Просто замечательно. И не только целоваться. Любовью заниматься вот – самое время... * А поздним вечером уже (когда все успели вернуться), уложив сына и забравшись под одеяло к мужу сама, глядя на потолок с люминесцентными звёздами и месяцем на нём, и мягким синим светом космического проектора со звёздами и туманностями, Мила осторожно спрашивает Жору, водя пальцем по его волосатой и поэтому пушистой груди, – скажи, а ты здесь счастлив?.. – Конечно, счастлив, тут есть ты, – он отвечает, не задумываясь, и привстаёт, чтоб её поцеловать. Но, когда Мила целует его в ответ и утаскивает под одеяло – прятаться и больше, чем целоваться, он не говорит уже ничего. Только решительно действует. И Мила видит, прежде чем натянуть на голову им пушистое одеяло, что у них есть дом. У всех есть. А скоро станет, ну, ещё больше... И это, на самом деле, замечательно. Потому что, ну... Чудеса сбываются у тех, кто активно шагает им навстречу. А если летит с распахнутыми объятиями, горячим сердцем и холодной головой – то тем более! * Вдоволь налюбившись, супруги счастливо засыпают, и снятся им, одни на двоих, весёлые и интереснейшие сны... И если бы не жажда попить воды – проспала бы Мила до будильника, а так пришлось, пробираясь мимо вечно раскиданных по полу детских игрушек (Яша умотался явно раньше, чем хотел, и спать отправился очень быстро) идти на кухню, где родители, судя по голосам и полоскам света вокруг двери, ещё не спят и обсуждают что-то... Мила кивает улыбнувшимся ей родителям, улыбается в ответ, не дожидается продолжения разговора, и идёт к подоконнику, где лежит чай в большой коробке, варенье, чайник и блюдечко для использованной заварки. Небо за окном в тучах, предрассветно-свежее, а в душе у Милы разгорается и растёт огромнейший фонарь восторга, радости и счастья. Размером с солнышко и дальше. Она поворачивается осторожно, чтобы не спугнуть и не бередить этот фонарь. Родители её безмолвно спрашивают, хочет ли она присоединиться к обсуждения чего-то фигурного и балетного... Разумеется, Мила хочет. Она даже обрывками обсуждений заинтересовалась... И... Это же непередаваемо, когда фрагменты мозаики складываются воедино. Это же очень нужно – когда дом и навсегда. Многогранный, разный, дышащий... А слова "скука" здесь точно нет. Не завелось и не окажется. И слово "нелюбовь" не заведётся тоже. А остальное... А что остальное. Дом – это там, где наши близкие... Дом – это там, где вместе хорошо.