Отыскивая все в глазах напротив

…а потом появляешься ты, и летят к чертям постулаты мои, хронология и режимы. И такое чувство, что Господь создавал тебя по частям из того, что особенно мной ценимо. Анна Сеничева.       Этери не могла заснуть до раннего утра, ее атаковали мысли. Женщина была бы рада от них избавиться, но это было невозможно, поэтому оставалось терпеть бессонную ночь, граничащую с лихорадочным бредом.       Она всегда старалась прятать, в первую очередь от себя, все чувства как можно дальше, но иногда вот в такие ночи они вырывались наружу и …       Самыми сильными, поэтому очевидно плохо скрываемыми, были до безумия неправильные чувства к Жене Медведевой. Той самой Жене, которая стояла на катке больше десяти лет назад и внимательно-хитро смотрела на нее, хлопая своими невозможными большими глазами. Той самой Жене, в которую Этери вкладывала все, что было в ней самой, все, что могла вложить. К Женьке, с которой они покоряли мир фигурного катания и сердца людей по всему миру. Женьке, которую она, называя "как дочь", любила более глубокой и сложной любовью. Женьке, которая ближе всего мира, как бы далеко не уезжала.       И сколько раз Этери отрекалась от этого чувства, закрывала, скрывала, пыталась стереть, оно неизменно жило в каждом жесте, каждом вдохе и выдохе, каждой созданной программе-творении. "Это ведь совсем нелепо. Я и … Женя. Как она на меня смотрит… И действительно, не верит, что все вижу и понимаю, и еще больше, что люблю в ответ даже безрассуднее", - была вечная мысль Тутберидзе с тех пор, как она позволила себе признать любовь к Евгении.       "А может… Нет. Нет. Я бы испортила ей всю жизнь, еще больше бы исполосовала ее тонкую душу своим характером. Это невозможно. Моя девочка…она справится без меня, найдет надежного, спокойного парня, в котором будет уверена, создаст семью и будет сча-стли-ва. Все. А ты сама-то в это веришь, Этери? Серьезно? Можно быть счастливой с одним и при этом любить другого?" - спорили два голоса в голове женщины в ту ночь.       Затем проскочило и воспоминание, больше всего рвущее душу:      Этери по привычке, говорит острые, режущие слова Жене, после объявления результатов произвольной программы девушки на Олимпиаде, защищается, нападая, пытается в ответ сделать больнее, чем сделано ей. А вместо души - разверстая черная дыра, а в сердце - желание отдать Жене все золотые медали мира. И они больно и глубоко ранятся друг об друга. Медведева об твердость и непоколебимую уверенность в невиновности, об едкие слова. Тутберидзе - об резкие заявления, отстраненность и холодность, об пустоту в родных глазах.       Этери всегда действует от холодной расчетливой головы, а потом разгребает развалины, оставшиеся от души.       И этот день. У женщины почти получилось убедить себя, что все это не важно, что есть жизнь, работа, дочь, девочки. Она долго говорила себе, что Женя предала и не понимает ее, что это и к лучшему, Женька создаст-таки свою жизнь, не привязанную к ней. Но один звонок Сережи, и, естественно, она приехала за теперь незнакомой, но по-прежнему любимой Медведевой. Лишь бы с ней все было хорошо, остальное неважно. Вместе со звонком Дудакова разлетелся пеплом весь с трудом выстроенный мир, которым Тутберидзе себя огородила, после ухода Жени. И вот она уже еле держится, чтобы не кинуться в омут с головой, оберегает девушку и ее чувства от разрушительной силы своей личности, а свой выверенный, математически точный мир от любимого вихря по имени Женя Медведева.       Забывшись всего на несколько часов рваным выматывающим сном, Этери входит в свой выходной с холодной головой, заново отгородив себя от чувственного и эмоционального, и с известным непоколебимым спокойствием Этери Тутберидзе, совершает привычные действия. Звонит дочери, завтракает, включает фильм, который давно хотела посмотреть и далее по списку.       А на пришедшее ближе к середине дня сообщение, холодно отвечает: "Занеси охране в "Хрустальный", я заберу".       У нее почти получилось снова отгородиться от чувств и эмоций, не захлебываться в них по ночам, чуть дыша, переживать очередную бессонную ночь. Но Медведевой становилось все больше и больше, в Москве, в словах окружающих людей, в пространстве, в мыслях и, черт, в сердце. Слишком, слишком много.       Сколько бы Тутберидзе ни работала, ни стирала воспоминания, ни разжигала в себе огонь злости и обиды, ни убеждала себя, что только так сохранит сердце Жени цельным и любящим, когда ее убежденно попросили "пустить" девушку, находящуюся в незавидном положении в "Хрустальный", она ничего не сделала, совершенно, даже не пыталась идти против Федерации.       "И кто ее выгонял? Это ее дом. Я не имею права".       Тут все, так старательно выстраиваемое Этери эти два с лишним года, начало уже откровенно разлетаться в прах. Да, обида и злость за пережитую боль все еще жгли изнутри, но любовь, снова эта чертова любовь, так и норовила прорваться наружу.                   Тутберидзе  все чаще плохо спала, все чаще опаздывала на тренировки и с возмущением на саму себя наблюдала за своей несдержанностью по отношению к девушке. Будто со стороны она видела, как снова то приближает, то отдаляет Женю, разрываясь между чувствами и разумом.       Женя же не сопротивлялась чувствам, она всегда ими жила, пусть и почти не показывая. Училась у лучших, что называется.       В эти месяцы в голове девушки происходили сложные мыслительные процессы, она трансформировалась во что-то совсем взрослое и целостное. При этом душа дрожала и захлебывалась в чувствах, усиливающихся в близких стенах родного катка, наполненных теплом прошлого.       Девушка по привычке на остатках топлива вывозила отношения с Артемом, уже не понимая, зачем и для чего. Сердце прекрасно чувствовало, что это не ее, что их отношения пустота и иллюзия. Однако Женя все еще отчаянно цеплялась, отдавая туда, этому парню, всю свободную энергию, каждый раз оставаясь обесточенной. Все чаще она ощущала, что еще чуть-чуть и душа "сломается".       Евгения и сама не понимала, зачем так глупо поступает, зачем цепляется за него, как за спасательный круг. Будто говорит ему: "Вытащи меня из этой любви, пожалуйста. Видишь? Еще немного и я не выдержу". А он не слышал… конечно, не слышал. Для него жизнь - некое подобие игровой приставки с большим количеством интересных игр, а Медведева оказалось давно наскучившей игрой, которую и выбросить было как-то жалко и играть уже неинтересно.       Женя так привыкла к нему и их отношениям, что иногда ей казалось в нем красивым то, что в начале отношений вызывало отторжение. Она безуспешно убеждала себя в том, что ей нравится с ним целоваться, проводить время, но каждый раз шла в его квартиру, как на каторгу. Она говорила себе, что должна быть с ним, пытаться построить семью для своего будущего, для мамы и бабушки, что Этери не чувствует к ней ничего, а даже если и… их отношения невозможны. Не в этом времени, не в этой стране, не в их жизни.       И все же семья не строилась, а к осени ссоры и споры настолько надоели, что Женя каждый день была готова разойтись, но почему-то сама не решалась, а ждала, когда он скажет, что все кончено.       Осень пришла и принесла с собой столько проблем, что фигуристка только успевала их замечать.       Женя думала, что возвращение в "Хрустальный", нахождение рядом с Этери улучшат ситуацию. Но нет. Было невыносимо видеть жизнь Тутберидзе как бы с ней, но без нее. Она почему-то не ожидала найти это место настолько другим, наполненным чужим смехом, чужими слезами и успехами. При этом каждый день в родных стенах накатывали воспоминания прошлого. Женя могла после тренировки замереть посреди коридора потому, что ее туда уносило.       С Тутберидзе у них установились чисто рабочие отношения, но обе понимали, что далеко не совместная работа заставляет их снова находиться рядом.       Холодность и незримая поддержка, выраженная некоторыми едва заметными поступками. Этери то обливала ледяной водой, держа дистанцию, то согревала своим своенравным солнцем, случайно забываясь и теряя контроль. Женя тоже то сдержанно сосредотачивалась на работе, то, забывшись, начинала,  постоянно прикасаться к женщине, не особо успешно пряча любящий взгляд, так, как было раньше, в их общем прошлом.              "Хрустальный" светлый и искристый, а еще по-утреннему сонный. Женя Медведева в коридоре настойчиво отрабатывает прыжки. Ей все дается с большим трудом, поэтому вставать раньше и работать больше - это уже почти норма. Почти размеренный стук кроссовок по полу и темная прядь, настойчиво перекрывающая обзор.       Сосредоточенная, она не сразу замечает, что уже не одна.       - Доброе утро, Медведева, - легко и насмешливо.       Девушка вздрагивает и поднимает взгляд. Этери Георгиевна.       - Доброе утро, не ожидала вас тут… так рано.       Женя подняла с пола свою бутылку с водой и сделала глоток.       - А ты тут тренируешься с самого утра, а я не знаю.       Женщина подходит ближе, улыбаясь и привычно смотря прямо в глаза фигуристке.       - Мне есть над чем работать.       В коридорах "Хрустального" оживленно и шумно, несмотря на то, что уже вечер. Вечернюю тренировку проводил Сергей Викторович. Женя предполагала, это из-за того, что Тутберидзе как обычно окопалась в своем кабинете.       Фигуристка должна была торопиться, так как в машине ее уже ждала мама, но, повинуясь щекочущему настойчивому желанию хоть мельком увидеть Снежную королеву,  она пошла более длинным путем, мимо ее кабинета. Сердце Жени застучало сильнее (это осталось незамеченным для нее самой), когда  она увидела, что дверь открыта.       Женщина сидела за столом, перенеся на него часть веса тела, Женя уже замечала, что она делает так всегда, когда устает, будто еле справляется с желанием лечь. Сосредоточенный взгляд скользил по написанному, ручка, обнимаемая тонкими пальцами зависла в воздухе.       Медведева замерла, от захлестнувшей трепетной нежности и желания сделать все дела за Тутберидзе. Она совсем не ожидала, что серьезные и нежно-измотанные глаза поднимутся на нее. Этот взгляд, как всегда, выбил почву из-под ног, поэтому Женя не сразу услышала его обладательницу.       - А что тренировка уже закончилась? Оо, уже так много времени, я что-то совсем заработалась.       - Женя, ты чего?       Взгляд, обволакивал теплотой и ощущением дома.       - Я..? Да так, ничего.       - Будешь чай? - спросила Тутберидзе, встав из-за стола и подойдя чуть ближе к фигуристке.       - Мм…Нет. Ой, давайте в следующий раз, меня мама ждет.       В глазах Снежной королевы зажглись насмешливые искорки, она сделала еще шаг к Жене.       - И зачем же ты тогда пришла?       Женя растерялась, но не надолго.       - Я…я тут нашла в кармане несколько мятных конфет, подумала, может, с ними вам будет легче работать.       Девушка сунула руку в карман куртки и протянула Тутберидзе горстку конфет в слегка мятой обертке.       - Теперь я просто обязана изъять у своей чемпионки маленькие сахарные кружочки, - несерьезно произнесла женщина, аккуратно забирая мятные конфеты. Она заметила, как застыл взгляд Женьки на соприкосновении их рук и, не осознавая почему, постаралась быстрее отвести свои руки.       - Спасибо, медвежонок. Ты мне правда подняла настроение. А теперь иди, не заставляй маму ждать, она, вероятно, тоже устала.       - Тогда до завтра, Этери Георгиевна?       - До завтра.       Женя кивнула и, преодолевая желание обнять женщину, вышла из кабинета. Итак много странности в этот вечер, даже для нее.       Не успев отойти от лечения спины, фигуристка заболела и снова оказалась в больнице.       И именно это время Артем выбрал, чтобы пропасть с радаров. А затем объявится и произнести хотя бы по телефону то, что давно было понятно обоим.       - Медведева, мы не можем больше быть вместе, у нас не получится. Забери свои вещи.       К горлу девушки мгновенно подкатил ком боли и невысказанности, большие уставшие глаза переполнились слезами, которые через секунду уже крупными каплями стекали по болезненно-бледному лицу.       Тутберидзе не писала и не звонила с тех пор, как узнала, что микрооперация на спине прошла успешно.       "Может быть, о болезни она еще не знает, а может ей не до меня", - так Женя оценивала молчание Этери.       Сама звонить Медведева не решалась. То ли не хотела беспокоить, то ли боялась разговора о спине, которая так до конца и не восстановилась, а возможно, все вместе.       В первые дни болезни, которая проходила пусть и не ужасно, но и не легко, Женя на грани реальности и прерывистого болезненного сна, долго думала о своей спине и спустя время приняла то, что она больше не может тренироваться так, чтобы быть конкурентоспособной, что уж там говорить о победах. И невыносимо сложное решение, уйти из соревновательного фигурного катания, было принято, как бы больно от этого не было. Перспектива развалиться в 21 год пугала сильнее, чем отказ от мечты и путь в неизвестность. Однако как же страшно было потерять такую хрупкую связь с Этери, пусть и через взаимоотношения тренер-фигуристка. Женя уже успела вновь почувствовать энергию Тутберидзе, и, кажется, уже не могла отказаться от этого особенного наркотика.       Все это накатило одновременно, а звонок теперь уже бывшего парня окончательно развалил все самообладание девушки. Вроде их ничего и не связывало, но воспоминания о совместных моментах вызывали слезы злости и сожаления.       "Как я могла так долго обманывать саму себя? Зачем тянула и мучила себя? Зачем потратила столько времени впустую? Зачем целовала и отдавалась без любви? Я же обещала самой себе, что никогда так не поступлю. Он - чужой. Но почему же так больно в груди?.. Снова выбрали не меня, предали, отказались".       Ночью состояние девушки ухудшилось, вдобавок она не могла заснуть, ей дали выпить снотворное. С утра стало чуть легче, но выглядела Женя сильно вымотано. И как назло, кто-то решил позвонить ей по видеосвязи.       - Этери? Только этого сейчас не хватало, - громко вздыхая, произнесла девушка.       - Что делать то?       Женя попыталась пригладить взлохмаченные волосы и натянуть на лицо более-менее нормальное выражение. Антураж больницы было не скрыть.       - Ну здравствуй, Женя, - голосом, который не предвещал ничего хорошего протянула женщина.       Хотя ее лицо почти не выдавало никаких эмоций, девушка заметила едкую смесь злости, обиды и встревоженности в таких острых сейчас глазах.       Женю мгновенно облило холодом. Она задавалась вопросом, сколько это еще будет продолжаться (такое зло-отстраненное, явно напускное отношение к себе со стороны Тутберидзе). Женя  до дрожи хотела, чтобы между ними хотя бы частично установились те отношения, которые были до того, как они обе все испортили чередой горьких ошибок.       - А рассказать ты мне ничего не хочешь, да? Как спина, дорогая, и где же ты сейчас находишься? Я все еще твой тренер? Или уже снова нет?       Несмотря на жесткие слова, наполненные сарказмом, было видно, что Тутберидзе как никогда переживает и взволнована, поэтому злится.       Женя не находила слов, только жадно смотрела на лицо женщины, по которой безумно скучала.       Этери что-то в очередной раз полоснуло по сердцу, когда она увидела еле заметную слезинку, сбегающую по щеке явно изможденной и сильно расстроенной девушки.       - Жень, я понимаю, что тебе страшно, больно, но стоило найти силы написать мне хотя бы сообщение. Почему о том, что ты снова в больнице, я узнаю только от Федерации? - сильно смягчившись произнесла Тутберидзе.       - То, что я очень занята и не могу позвонить, не значит, что я не переживаю, - а это уже почти откровение.       - Медведева, скажи хоть что-то, а! У меня уже складывается впечатление, что я с твоей фотографией разговариваю.       - Ну что с тобой? Куда ты дела Женю Медведеву? Так долго терпеть и уговаривать Тутберидзе могла только Женю, ну и, пожалуй, Диану, но второе совершенно понятно, все же Диша - ее дочь.       - Грустно, Этери Георгиевна… Знаете такое грустно? - выдает девушка, с трудом взяв себя в руки.       - А что, такая я вас не устраиваю? - вырывается резко, неожиданно даже для самой девушки.       - Какая, Жень, какая? Не неси чушь, говори, пожалуйста, точнее.       Терпение Этери не было бесконечным, но почему-то она чувствовала, что сейчас не стоит делать Жене больнее. Женщина будто бы ощущала сама всю глубину боли и отчаяния  девушки, не понимая до конца причин этих чувств.       - Сбегающая на другой конец мира, напивающаяся ночами до состояния, при котором невозможно без помощи добраться до дома, слабая, поломанная, проигрывающая…       - Еще что-то сказать, чтобы было точнее?       - Во-первых, не груби.       - Во-вторых, ты можешь не устраивать болельщиков, Федерацию, даже меня, как тренера. Это не значит, что, как человек, ты меня больше не волнуешь. Ты дорога мне... Так соизволь же ставить меня в известность, что с тобой происходит, Медведева, хотя бы ставить в известность. Не начинай заново молчать, избегать, убегать, мы это проходили. И, кажется, ни к чему хорошему это не привело.       - Жень, я рядом, как и много лет назад. Даже если тебе кажется иначе.       "Почему так сильно бьется сердце?" - мелькнуло в голове Жени.       Пару минут с обеих сторон экрана было абсолютное молчание. Этери не была уверена, что стоило произносить эти слова, она взвешивала, не зашла ли слишком далеко. Женщина считала, что пока сама не разберется в дальнейших действиях в этих запутанных отношениях с множеством несказанного, но очевидно, известного обеим, лучше придерживаться нейтральной позиции. Но с другой стороны эта нейтральная позиция, как и в недалеком прошлом, могла привести к недоговоренности, в которой Женя могла что-то не так понять и натворить глупостей.       Несколько лет назад Этери уже утаивала реальное положение вещей. Тогда она панически-безумно испугалась за здоровье девушки и не позволила ей катать усложненную программу, и в итоге получила клеймо "предательница" и от самой Жени, и от ее многочисленных поклонников. Если бы тогда Тутберидзе рассказала Медведевой, что у нее на душе, возможно, ситуация закончилась бы иначе.       Женя дрожала целиком, до кончиков пальцев, придерживающих телефон. Она так по этому скучала, по их плохо скрываемой нежности и заботе по отношению друг к другу, по этому теплу в глазах Этери, которое знала целую вечность. Это тепло моментально согревало и успокаивало, как объятия близкого человека, как дом.       В такие моменты Этери совсем не была похожа на того строгого тренера, маску которого надевала на катке, казалось, эта женщина не могла быть Снежной королевой.       Женя знала, что обычно этот момент не длится долго (Тутберидзе возьмет себя в руки, закроется) и по привычке наслаждалась этим волшебством, которое могло исчезнуть в любую из ближайших секунд.       При этом девушка беспрерывно рассуждала, как же сказать Этери о спине. Она прекрасно понимала, что после такого открытого разговора не имеет права скрывать такую важную информацию, но не могла произнести ни слова, как будто внезапно пропал голос.       Жене хотелось пить, горло пересохло, голова после сложной ночи была невыносимо тяжелой. Однако фигуристка собрала все оставшиеся силы и начала говорить тихим хриплым голосом.       - Этери Георгиевна, эти слова… это очень важно для меня. Извините меня за то, как я поступаю.       Женя начинала тягуче-медленно, Этери была готова слушать сколько угодно, она ведь не железная, тоже скучала и переживала.       - Я сейчас в больнице. Думаю, вы знаете, по какой причине. Но это меня волнует меньше всего. Я… у меня… Боже, как сложно…       Она говорила прерывисто, взвешивая каждое слово. Женя подняла глаза к блеклому больничному потолку и сморгнула пару слезинок, где-то в груди боль сжимала тисками.       - Ты можешь мне все сказать. Жень, я пойму. Пожалуйста, не молчи…       Этери сама уже еле держалась.       - Я, думаю, я больше не смогу… я ухожу из большого спорта, Этери Георгиевна. Моя спина… это конец. Я не знаю, что делать дальше.       Слезы стояли уже и в глазах Этери. Только она до конца знала, какой сложный был путь фигуристки Евгении Медведевой. Если ее Женя так говорит, значит, все действительно серьезно, значит, выхода нет. Какая ирония, она сама вырастила девочек, в погоне за которыми ее Женька сломалась. Но, как тренер, она не могла не позволить им развивать фигурное катание, даже ради самой дорогой девочки на свете. Кажется,  их "дело" разрушилось не тогда, на Олимпиаде восемнадцатого, а в кабинете, на приеме у хирурга.       - Я пробовала прыгать на полу, моя спина не тянет почти никакие прыжки, даже на полу, что уж там говорить про лед… Ни о каком акселе и четверных и речи быть не может. А это при лучших раскладах только третье-четвертое место, и только через боль в спине и риск, постоянный риск. Этери, я хочу быть здоровой, мне всего двадцать с небольшим.       Из-за эмоций Женя не заметила, как назвала Тутберидзе по имени вслух, впрочем это прозвучало так привычно, что сама Этери промолчала.       - Медвежонок, не плачь… Я чувствую, тебе больно, очень больно. У меня даже нет слов, честно нет.       - Я могу сказать только, что во всем тебя поддержу. Это просто нужно пережить. Ты сильная, сильнее меня, у тебя все будет хорошо. Береги себя, восстанавливайся. Будешь пробовать, искать то, в чем будешь работать.       - Я не могу без фигурного катания.       - Это твоя жизнь. Я понимаю. У меня будут шоу, поставим тебе показательный, если хочешь, для начала выступишь там. Еще Кубок первого канала будет, ты же знаешь. Потом будешь решать, куда двигаться дальше. Жень, только не расклеивайся.       - Буду по шоу прыгать, как все, кого списали.       - Далеко не всех кого, как ты выразилась, "списали" берут в шоу. Ты не просто фигуристка, и те, кто тебя любит, любят тебя далеко не за то, что ты прыгаешь.       - Мне пора на тренировку. Соберись, пожалуйста, Жень… И держи меня в курсе, я никогда тебя не блокировала, и ко мне везде доступ открыт.       Тутберидзе, как и предполагала Женя, вернула себе самообладание, незаметно смахнула слезы и пустила толику стали в голос.       - Спасибо вам. Вспомните меня, Этери Георгиевна.       И хотя Этери не смогла понять, к чему Женя это сказала, она ответила, как-то просто и совершенно не задумываясь:       - Я никогда и не забывала.       Экран потух. Женя зависла взглядом в одной точке с мокрым от слез лицом и искренней улыбкой. Голова, как часто бывает после слез, была приятно пуста, где-то в сердце щекотало знакомое тепло.       - Э-те-ри… - очарованно прошептала девушка.       Если бы кто-нибудь увидел глаза Жени Медведевой в этот момент, он бы точно никогда не смог их забыть. Они были наполнены светом и любовью, в них впервые за долгое время загорелся огонек жизни.       Конечно, девушка не тешила себя надеждами, что все будет легко и просто как в ее жизни, профессиональной деятельности, так и в отношениях с Этери Тутберидзе.       Ее просто будто укрыли мягким теплым одеялом от всех невзгод. Это чувство можно испытать только из-за действительно любимого человека, кем была Этери для Жени уже многие годы. Это чувство невозможно передать словами, будто весь свет мира стал светить через тебя и твои глаза. Оно, как наркотик, Женя прекрасно понимала, что только так, только с этим чувством она начинает по-настоящему жить.       Точно так же светились глаза Жени Медведевой, когда вечером после тренеровки, сложив руки на бортике и положив на них голову, она внимательно слушала своего тренера Этери Тутберидзе и еще внимательнее вглядывалась во что-то, только ей понятное, в глубине усталых глаз. Так было и два года назад, и три, и четыре, и когда-то давно, когда Женя только начала доставать до этого бортика. Эти глаза напротив, казалось, всегда были самым родным из того, что вообще существует. И это двигало фигуристку вперед. Она каталась для этих глаз, работала для этих глаз, выигрывала и хотела быть самой лучшей. Только бы вечно смотреть в глаза самого понятного и вместе загадочного человека в своей жизни и видеть там восхищение и одобрение.       Этери никогда не давила на Женю. Просто… просто в ней было что-то такое, из-за чего фигуристка воевала с возможностями своего тела, чтобы принести Тутберидзе очередную медаль, чтобы заметить гордость в ее глазах, чтобы доказать, что что-то может…что-то значит.       Если бы не существовало этих чувств Жени к Этери, этой их связи, возможно, мир никогда и не услышал о фигуристке Евгении Медведевой.       Здесь в этой однообразно-скучной больничной палате, из которой, казалось, уже никогда не выбраться, Женя поняла, что никогда не будет в силах добровольно отказаться от этой любви навсегда. Пусть никто не поймет, пусть она должна скрывать эти чувства, иногда даже от самой себя. Женя не помнила себя вне этой любви, она была рядом даже в далекой Канаде, за океаном. Она была ее бессонными ночами, ее спортивной злостью и ее добрым отношением к людям…       "Я не знаю, куда себя деть и как подняться из этой пучины, но, если мной будет руководить моя любовь к Этери, я обязательно найду верный путь и обязательно все смогу. Потому что только с ней я чувствую себя сильной. Мне не был настолько близок ни один человек, я никого так не любила, как ее. И она меня любит, я это знаю. Значит, я буду добиваться ее, даже если она будет строить из себя невыносимую железную леди. Мы обе знаем, что она не такая. Я чувствую ее, а она меня". Ближе к вечеру Женя слушала музыку и, наткнувшись в своем плейлисте на песню, которую начала слушать лет пять назад, подсознательно связывая ее с Тутберидзе, поняла, что поставит показательный сама, для Этери. И она все поймет, они всегда общались на этом языке искусства.