7.Метания.
4 марта 2023 г., 22:30
Мы подолгу говорили, молчали,
но мы не признавались друг другу
в нашей любви и скрывали ее робко,
ревниво. Мы боялись всего, что могло бы
открыть нашу тайну нам же самим.
А.П. Чехов "О любви".
Женя вернулась в Москву. На улице прохладно - осень уверенно вступает в свои права. Почему-то снова грустно и тоскливо. Видимо, Сочи помогает только пока ты из него не уехал, на самом деле, на контрасте еще хуже. Не хватает осенних вечеров с Этери после изнуряющих тренировок в ее кабинете или странных ночных чаепитий на ее кухне. Пойти к Тутберидзе безумно боязно, а сама она не зовет. Женя вновь, как чуть больше года назад, петляет улицами вокруг "Хрустального", ностальгируя и погружаясь в несбыточные мечты, сгорая в желании встречи и боясь ее сильнее всего на свете. Это ее любимый способ поломать свою душу еще больше. Вроде вот она, там, за окном, но прикоснуться не представляется возможным. В тепле под южным солнцем ей казалось даже иногда, что любви больше нет, осталась только привязанность, как к человеку, с которым прошел через многое. Но сейчас, здесь, шурша начинающей опадать листвой, девушка точно ощущала, что нет, не прошло. Еще приятно щемит что-то внутри и загораются глаза при мысли о кудрявой женщине. Мимо идут люди, все по каким-то делам, важным и не очень. Это то самое время года, когда они познакомились, когда большие глаза смешной девчушки впервые загорелись, едва увидев высокую строгую женщину, поправляющую привычным жестом кудри. Эта женщина скользила по льду, как в своей стихии, слившись с коньками в одно целое, а внутри, где-то в глубине ее глаз горело теплое яркое солнце нежности и любви. - Люблю… - зашуршало в воздухе мягким шепотом Жени Медведевой. Этери Тутберидзе стояла в гостиной своей квартиры, оперевшись бедром о диван, и наблюдала за номером Медведевой с ее новым партнером. Не то чтобы она хотела на это смотреть. Скорее заставляла себя. "Смотри, кажется, она наконец счастлива и без тебя. Ты этого хотела? Уверена? Или теперь уже нет?" Кажется, уже не ее Женя кладет свои руки на чужие плечи, смотрит доверительно и спокойно в чужие глаза, так привычно касается чужого тела. Чужие руки уверенно ложатся на стройную талию, чужие глаза смотрят с неприкрытым восхищением, чужая светлая голова ложится на аккуратное округлое плечо. Этери мучает сама себя, неотрывно наблюдая за всем этим. Ни на что кроме беспроглядной густой боли уже нет сил. Этери так хочет быть рядом, позволить любви вести ее вместе с ее девочкой, но, видимо, девочка уже не ее. Женщина резко допила остатки кофе, выключила телевизор, она планировала еще немного поработать, пересмотреть видео с сегодняшней тренировки, но нет. Кроме как провалиться в забытье сна, ничего не хотелось. - Саша! Опять перекручиваешь. Куда взлетаешь-то? Еще один такой четверной и будешь сегодня только тройные прыгать. Чувство контроля тоже должно быть. - Аня, выезд грязный, еще раз иди. - Камила, солнце мое, ты долго там еще будешь ботинки зашнуровывать? Ну давай, давай, хватит спать! - Майя, корпус отклонился, переделывай. Уже около месяца крики в "Хрустальном" не прекращались, шутки были слышны все реже, а вот язвительные комментарии в речи главного тренера появлялись регулярно. Но никто не говорил ни слова, все знали, как сильно Тутберидзе переживает, даже несмотря на то, что она редко позволяла другим видеть свои эмоции. Все лишь устало переглядывались, когда Снежная королева вновь приходила без настроения. Тяжело всем, особенно тренерам, на которых в конечном итоге будет вся ответственность. Этери редко позволяла себе перегибать палку, несмотря на слухи, которые о ней ходили уже много лет. Но и не была мягким пушистым облачком, особенно в последнее время, когда Чемпионат России приближался с неимоверной скоростью, а вместе с ним и Олимпиада. "Еще эта Медведева вместе со своим новым мальчиком", - злилась Этери, когда вновь и вновь не получалось заснуть. Ледовая тренировка уже заканчивалась. Все были взвинченные и уставшие. Щербакова у противоположного борта со стойким спокойствием выслушивала раздраженную Трусову. Валиева и Хромых яростно пытались сосредоточиться на работе, лишь бы не слушать очередное высказывание тренера. Кто-то перешептывался в дальнем углу в надежде, что на них не обратят внимание. Морис, откатав положенное, попрощался с тренерами, сел, поправил что-то на ботинке и ушел, вглядываясь в непрочитанные сообщения на телефоне. - Этери Георгиевна, я думаю, пора сворачиваться, все уже никакие, - шепнул Глейхенгауз, наклонившись к уху женщины. - Никакие они! Халтурят полтора часа, а потом делают вид, что сильно устали, - Тутберидзе хотела было развернуть возмущенную речь, но осознала, что тоже устала, и быстро остановила себя. - Ладно, Сереж, скажи всем, что они на сегодня свободны, - почти мягко попросила Этери, собирая все свои вещи в сумку. Когда женщина выходила с катка до ее слуха донесся обрывок диалога фигуристок: - А кто-нибудь смотрел последний выпуск "Ледникового периода"? Видели, как Женя с Милохиным … Остальное, потонув в девичьем смехе, осталось за дверью, закрывшейся за спиной Этери. В этот день Тутберидзе до вечера занималась скопившимися документами, а закончив, отправилась в довольно неприметный, но приятный парк, в котором можно было спокойно провести время и не встретить толпу почитателей своей личности. Женщина медленно прогуливалась между голыми деревьями. Голова была пуста, как бы уберегая от лишних нервных потрясений. Уже почти по-зимнему холодный воздух успокоительно заполнял легкие, мир будто убаюкивал. Этери выдохнула, и ее дыхание растворилось в воздухе легким облачком пара. Заметив знакомую скамейку, а на ней не менее знакомую девушку, женщина присела рядом. Глупо было думать, что нет вероятности найти Медведеву в их общем любимом месте. Стало заметно холодать, были уже сумерки, а все более темнеющее небо, кажется, собиралось пролиться дождем. Этери молчала, не желая начинать разговор, будто боялась того, что может услышать. Она всматривалась в даль, вслушивалась в тишину заснувшей природы. В этой тишине звучала лишь нервная и беспокойная сейчас энергия Жени, желающей сказать так много, но будто лишившейся возможности произносить слова. Так они просидели несколько десятков минут. А потом начался дождь, резким сильным потоком он нетерпеливо обрушился на пару, потонувшую в молчании. Девушка надела капюшон, женщина встала, абсолютно ледяными пальцами перехватила ее руку, поправляющую волосы, и потянула не оказывающую сопротивление Женю в сторону выхода из парка, к машине. - Тебе включить подогрев сиденья? - хрипло после долгого молчания спросила Тутберидзе, когда они промокшие сели в машину. - Мм? Женя была в какой-то прострации и, видимо, даже не поняла вопроса. Этери, злясь и не желая разговаривать, скинула мокрый капюшон, завела машину и включила подогрев сидений. Остановившись возле своего дома, Этери внимательно посмотрела на Медведеву. Она любила ездить за рулем, и это ее даже немного успокаивало. - Когда на права будешь сдавать? - неожиданно произнесла женщина, не зная с чего начать. - А вам какое дело? Или надоело меня возить? Так я не просила. Лучше бы она ничего не говорила и дальше сидела в своей прострации, это ее состояние маленького колючего ежика было почти забыто для Этери и от того сильно раздражало. - Да, лучше бы я тебя оставила в парке под ливнем почти зимой в двадцати минутах от метро. Выходи, пойдем. Этери держалась, чтобы не нагрубить, она еще ощущала послевкусие того ощущения беспомощности, которое почувствовала, когда увидела Медведеву с Милохиным. А беспомощность, невозможность повлиять на ситуацию Тутберидзе не выносила. - И какого ты привезла меня к себе, Этери? Я что тебе удобная компания на вечер? - девушка как будто защищалась от той боли, которую может в очередной раз испытать, уходя с утра из квартиры любимой женщины ни с чем и не понятно на какой срок. - Нет, Медведева. Ты - несчастье, свалившееся на меня четырнадцать лет назад. Медведева, раздраженно фыркнув, вышла-таки из машины и направилась к подъезду. В квартире Этери дала девушке одежду и втолкнула ее в ванную, а сама пошла переодеваться в спальню. Мокрые вещи неприятно липли к телу, окно в комнате было открыто на проветривание (женщина забыла закрыть его с утра) и холодный влажный воздух ледяной волной окатил и так замерзшее тело. Этери закрыла окно, переоделась в шелковую домашнюю пижаму приятного бежевого цвета и, устало выдохнув, вышла в гостиную, где угрюмая Женя гладила ничего не понимающую Мишель, усевшись рядом с диваном. Женщина села на его край, аккуратно переложила собаку к себе, успокаивающе поглаживая. Маленькое существо, почувствовав запах хозяйки, радостно подняло голову и завозилось, устраиваясь удобнее. - Переночуй сегодня здесь, плохая погода будет всю ночь, - почти спокойно произнесла Тутберидзе. - Это лишь предложение. Если хочешь ехать куда-то почти ночью в такую погоду, я не держу, - довольно жестко добавила она, помолчав. "Да нет же, Этери Георгиевна, держите. И очень сильно. Вы привязали меня к себе и издеваетесь - поманите пальцем, а потом оставите одну. Как же я вас ненавижу. Чертова стерва. Даже собака достойна вашей любви и внимания, а я - нет". Женя сильно себя накручивала, злилась и ревновала, но уходить не собиралась, в очередной раз сдаваясь в руки ведущему потоку жизни. Девушка вскипала внутри, однако завороженно наблюдала за нежностью и мягкостью ледяной глыбы по имени Этери по отношению к крошке Мишель. Сердце хорошо знало ранимую душу Этери, а мозг твердил, какая она жестокая, уверял, что она не способна любить. "Я ненавижу тебя за то, что так больно, но все равно люблю". - Вы ломаете меня, Этери Георгиевна. Ломаете под себя, - четко, но достаточно тихо произнесла Медведева, смотря на Тутберидзе снизу вверх. - И тогда ломали, раз за разом выбирая не меня, карьеру, Федерацию, Алину, свое спокойствие. - Вместо того чтобы поступить так, как должен был поступить тренер, работающий на результат, вы связали мне руки, прикрываясь травмами. - Вы - ужасная эгоистка, Этери Георгиевна. Однако я вас люблю. И, к сожалению, как бы вы не прятались от этого, что бы ни выбирали, мы связаны. Очень крепко, - срывающимся нервным голосом добавила Женя, прикрыв глаза рукой. Она не ожидала от себя этого признания, так как думала, что никогда не сможет решится заговорить об их взаимоотношениях первая. Этери внутренне вздрогнула на словах девушки о любви. Она так долго боялась это услышать. Но сейчас… сейчас была почти счастлива, после долгих месяцев тотальной разлуки, беспросветной тоски и ревности. Однако другие слова ударили больно, они злили и заставляли вспоминать про рану прошлого, которую Этери "для собственного блага" пыталась скрыть от себя. - Знаешь, Жень, ты можешь сколько угодно не верить мне. Я всегда на все имею свои причины. И, да, я тоже всего лишь человек. - Но ты не имеешь права говорить мне эти слова. Ты не представляешь, какого мне было день за днем наблюдать, как после почти разрушительного для организма количества обезболивающих, после тренировки ты плакала в раздевалке от боли. Я сделала все, чтобы вообще довезти тебя до этой Олимпиады, была рядом с тобой, только с тобой. И, черт возьми, ты не смеешь снова напоминать мне о прошлом, я имею право забыть о нем, как о страшном сне, - Этери слегка повысила голос. - И не думай, что ты одна тогда потеряла мечту. За своей жизнью и эмоциями ты не замечала, с каким ужасом я жила, наблюдая за тем, как рушилось все то, что мы вместе создавали более десятка лет. Травмы и проблемы одна за другой; невыносимое давление со стороны Федерации, в которой хотели быть уверенными, что хотя бы кто-то из России выиграет, не важно, кто. Или ты думаешь, я тогда сильно хотела двигать вперед Алину, осознавая, чем все это может закончится, - женщина зло усмехнулась, привычными движениями поправляя сползающую Мишель. Эта крошка в короткий срок стала островком ее спокойствия. - Это все было стечение обстоятельств в пользу Алины. Но будем честны, она тоже много работала. И нам нужно наконец принять, что именно она -олимпийская чемпионка, именно ее высшие силы решили наградить этим званием, а мы ничего не могли с этим сделать. Закончив говорить, женщина встала вместе с собакой, чтобы уйти на кухню. Женя хотела что-то сказать. - Я прошу тебя, молчи. Ты сказала уже достаточно в мой адрес. Если не хочешь снова все разрушить, молчи, и пойдем ужинать и спать. - А еще есть, что рушить, Этери? - покачав головой, спросила Женя. - Молчи. В этот вечер они больше не произнесли ни слова. Тутберидзе разогрела ужин, но обе почти ничего не съели. Этери постелила девушке в гостиной на диване и, даже не посмотрев на нее, забрала Мишель и ушла в спальню. Жене хотелось плакать, но слезы не текли, она сидела на диване и внимательнее, чем в последние разы рассматривала комнату. На столике лежал планшет, пара оберток от мятных конфет, стояла пустая кружка из-под кофе. Раньше Этери никогда не позволяла себе оставлять что-то вот так, всегда сразу за собой убирала, а еще писала от руки, у нее хранилось множество рабочих тетрадей для пометок, новых идей, продумывания программ, прописывания планов. Сейчас же Женя часто замечала в руках у тренера этот планшет. На полках стояли сувениры, многие из которых девушка узнавала, она помнила все, что Этери покупала на память в тех городах, в которых они были вместе. Тут же были и немногочисленные фотографии. Старая со смешными Дианой и Женей , добродушно улыбающейся Этери Петровной и светящейся младшей Этери. Женя не помнила, в какой день был сделан этот снимок, но помнила то ощущение бесконечного счастья и легкости бытия, в котором тогда они жили. Еще более старая фотография с молодой Этери, со спины обнимающей маму. И недавнее фото, на котором счастливая загорелая Диана вместе с Глебом и собаками. На полках было достаточно пустого места, раньше там были еще фотографии. Женя знала это точно. Девушка глубоко вздохнула. "Она так давно стала моим миром, что сейчас мне почти невыносимо тяжело строить что-то, к чему она не имеет отношения. Жить жизнь без ее присутствия. Стоит признать, эти месяцы хотя и были спокойными и почти счастливыми, но без нее жизнь - уже не жизнь, лишь существование, присутствие в этом мире. Головой я могу вспоминать ее ошибки бесконечно, но сердце… оно напрочь все забыло и тянет обратно, к ней, раз за разом. Я сколько угодно могу обижаться, резко высказываться, от этого правда не изменится. Любви всегда будет больше, чем обиды. Той самой любви, что была и раньше, однако того, что было раньше уже нет. Но есть возможность создать что-то новое. Только как? У меня не хватает решимости, а у нее… я вообще уже мало понимаю, что у нее в сердце. Мы так близки, но я так мало знаю ее сегодняшнюю. Она и самая родная, и чужая одновременно". Слабая улыбка, промелькнувшая на губах Жени, имела привкус горечи и грусти. Девушка легла, укрылась одеялом и почти сразу же заснула, успокоенная запахом хозяйки дома, витающим повсюду в этой квартире. Этери же долго не могла уснуть, взбудораженная воспоминаниями, мыслями о прошлом, резкими словами и неожиданным признанием. Она ожидала и боялась этого признания в предолимпийский сезон 2016-2017 от той светящейся благодарностью Жени, но сейчас оно прозвучало так неожиданно, однако странно уместно и вовремя. Женщина понимала, что накал эмоций в этот вечер оказался слишком сильным и никаких адекватных рассуждений уже не получится. Поэтому попыталась успокоится насколько это было возможно и медленно погрузилась в сон, зарывшись длинными подрагивающими пальцами в кудряшки Мишель. Евгения просыпалась медленно и тяжело, будто выпутываясь из липких нитей паутины. Осознание того, где она находится и что произошло вчера, пришло резко и бесцеремонно. В квартире было странно тихо. Девушка села, потерла лицо рукой, зевая. Затем оглядела комнату, ее наполнял дневной свет, на столе ничего из того, что было там вчера, не осталось (кружку Этери помыла, фантики выкинула, а планшет забрала с собой). На темной поверхности стола лежал теперь тетрадный лист. Женя подхватила его пальцами и прочитала: "Я ушла на тренировку. Завтрак на кухне, твои вещи сухие в ванной. Если Мишель будет просить еды, не корми, она поела. Извини, что не разбудила, я пока не готова говорить. Ключи в коридоре, будешь уходить закрой на нижний замок. Можешь оставить их себе". Все-таки в чем-то сохранилась привычка Этери писать от руки. Текст был написан слишком мягко для Тутберидзе, особенно учитывая то, что было произнесено вчера. "Может ли это значить, что не все потеряно? Еще и ключи оставила… Доверила бы эта женщина ключи от своей квартиры человеку, которого не хочет больше видеть в своей жизни? Навряд ли". В любом случае, Женя тоже не была настроена говорить, она так злилась на Этери за ее поступки, за ее отстраненную гордость. Девушка переживала и боялась, не просто так же ее слова о любви, сказанные не в самом светлом контексте, но все же прозвучавшие, остались без какого-либо ответа. "Но разве нельзя считать слова Этери о том, как она за меня переживала, переживала за… нас, ее заботу признанием в любви. … Все же мне важно услышать слова. Я не должна постоянно гадать, что же она чувствует на самом деле, не должна постоянно бегать за ней, как маленькая, влюбленная девчонка". - Мишель, какая она сейчас? - серьезно спросила Женя у подбегающей к ней собаки. Мишель недоумевающе-насмешливо посмотрела на девушку, будто уверяя ту, что она сама знает ответ на свой вопрос. Весь день Тутберидзе спокойно занималась делами, была полностью вовлечена в рабочий процесс. После того как закончился последний прокат программы и тренер, расписав все недочеты учеников, попрощалась с ними и ушла с катка, ее наконец догнали те эмоции, от которых она весь день отгараживалась. Женщина спрашивала себя, что она чувствует теперь, после признания Жени? Страх? Тревогу? Может ли она дальше делать вид, что ничего не происходит? И главное, хочет ли? Войдя в свой кабинет и закрыв его изнутри, Этери замерла в нерешительности. После минутного замешательства, она подошла к своему столу, открыла нижний ящик и достала оттуда небольшую коробку. Сев за стол, Этери долго не предпринимала никаких действий, серьезно но спокойно смотрела в одну точку, в почти незаметное повреждение дверной рамы, не серьезную вмятину. В пустой тишине кабинета почти реально прозвучало: "Мерзавка! Ненавижу!". Глухой звон разбившегося предмета, улетевшего куда-то в сторону двери. Затем тихое, еле слышное: "Зачем ты залезла мне под кожу? Это же слишком больно…" Женщина отвлеклась от тени прошлого (являющейся Этери Тутберидзе образца 2018 года), которая так отчетливо промелькнула перед ней. Будто две параллельные реальности наслоились друг на друга, и Этери увидела ту себя со стороны. Она медленно открыла крышку коробки, заглядывая внутрь впервые за несколько лет. Эта коробка хранила воспоминания… воспоминания, связанные с юной девушкой, пахнущей свежестью ночного морского ветра и солнцем с нотами сладкого апельсина. Она смогла отыскать любовь в женщине, которая закрыла ее в самом дальнем уголке своей души, доступном только для самых родных, и показала ее всему миру бережно и аккуратно, так, чтобы заметили немногие. А потом… изранила эту любовь, за своей болью не заметив, что творит. Девушка не видела, что то, что причинило ей боль, было любовью, ставшей большой до бескрайности от ее бережного отношения, эта любовь уже не вмещалась ни в какие границы, заставляя все и вся подстраиваться под себя. По сути Женя Медведева сама создала то, что потом ее разрушило. "Мы обе не понимали, что обрели больше, чем потеряли. Безусловно, наши чувства стихийны и способны все разрушить. Мне это не выгодно. Но… Но если и есть смысл в этой жизни, то это она. Ужасно упрямая, родная, невыносимо красивая девушка. Что ты делаешь со мной, медвежонок? Ты превратила меня в чувствительную тряпку. Я люблю тебя и теперь готова произнести это вслух". - Я люблю… люблю тебя, - на грани слышимости шепнула Этери, будто пробуя на вкус непривычные для нее слова. Из ее уст они звучали странно, но искренне и тепло. Отвлекшись от внезапного осознания сложных для себя вещей, Тутберидзе вернулась в реальность, фокусируясь на содержимом коробки. В ней было только самое ценное. То, что Этери даже в невероятно сильной обиде не решилась выкинуть. Перед глазами снова начали всплывать образы. Этери Тутберидзе объясняет четырнадцатилетней Евгении Медведевой детали, которые помогут ей передать образ программы. Девушка сразу же понимает и перенимает советы своего тренера, некоторые еще до того, как они будут до конца объяснены. Ей не нужно слов, чтобы понять эту женщину. Они лишь подтверждают то, что Женя видит в глазах Тутберидзе. Параллельно Медведева ловит каждое движение тренера и каждую эмоцию в глубине серьезных глаз. Она смотрит и непроизвольно начинает искренне улыбаться. - Что ты улыбаешься, Медведева? Иди, дорожку откатай, со всеми поправками, - произносит Этери, уверенно выдерживая необходимый образ и характер тренера. Безусловно, она замечает каждый застывший взгляд, направленных на нее больших глаз. Н замечает и то, что от этого взгляда все становится правильным и обретает смысл. Женя уверенно кивает и, повернувшись , едет выполнять задание. Глаза Тутберидзе внимательно смотрят в спину девушки, на несколько секунд в них проносится страх того, чего не должно быть, но оно есть. Оно все еще висит в воздухе вокруг женщины, когда фигуристка ответственно и сосредоточенно оттачивает движения, показанные тренером, и каждый вздох, взгляд, поворот головы, каждое движение рук девушки являются продолжением Этери. В них видна вся ее в этот момент беспокойная душа. Этери неотрывно следит за юной фигуристкой, летающей по поверхности льда, сердце замирает каждый раз, когда коньки от него отрываются, а хрупкое тело легко взлетает вверх. Когда она там, на льду, весь мир для Этери просто перестает существовать, в ее реальности остается только она и Женя, они рядом, они вместе. Кажется, у Тутберидзе одновременно с Медведевой кружится голова после вращения, замедляется время во время прыжка, успокаивается сердце после финальной позы. Вот Женя уже кланяется и довольно улыбается спокойной светящейся улыбкой, они все сделали правильно, они снова смогли. Этери никогда и ни с кем из своих учеников такого не чувствовала. Единение, стирание личностных границ. И пока зрители купают ее девочку в аплодисментах, Тутберидзе незаметно улыбается, счастливая счастьем Евгении Медведевой. Тренер приходит в себя и начинает давать какие-то советы, она хочет больше, она хочет лучшего для родной девочки. А Женя внимательно слушает, иногда улыбаясь, ее Этери всегда найдет, что исправить или улучшить, но видно, что она довольна и этого достаточно. Ее одобрения и гордости в глазах достаточно. Они садятся, Женя привычно прижимается к плечу Этери, у обеих спокойное тепло на душе. Они видят цифры, их заполняет радость: порывистая неуправляемая радость девушки сталкивается со спокойной хорошо контролируемой радостью женщины. Этери ловит на себе такой сумасшедший взгляд, что сама едва не выпускает все эмоции наружу. И вот это снова только их реальность. Если Тутберидзе все еще пытается делать вид, что ее волнует что-то вокруг, то Женя об этом даже не задумывается. В этот момент всем для нее является Этери, девушка смотрит на нее с всепоглощающей любовью. Не выдержав напора, женщина целует ее в щеку. И, кажется, больше ничего в этом мире не нужно… обеим. По коридорам "Хрустального" разливается смех целой группы людей, кто-то очень удачно пошутил, и все не могли перестать смеяться, рассеиваясь по своим делам. Кто-то искал Сергея Викторовича, чтобы поточить коньки, кто-то шел в раздевалку, кто-то дожидался своего друга. Этери широко улыбалась, все еще думая о шутке, а Женя неостановимо смеялась и привычно шла рядом с женщиной, иногда соприкасаясь внешней стороной рук. Тутберидзе вставила ключ в замочную скважину двери своего кабинета и начала его проворачивать. Почему-то посмотрев на уже успокаивающуюся Женю, она замерла не в силах отвести взгляд. Непосредственность и красота девушки завораживали. Этери только сейчас заметила, как сильно повзрослела Женя Медведева. Она так быстро успокаивалась, беря под контроль свои эмоции. Женя тоже застыла, медленно замирая взглядом то на глазах Тутберидзе, то на ее губах, которые в эту минуту нестерпимо хотелось поцеловать. Они стояли безумно близко, для них это было привычно настолько, что они чаще всего даже не замечали этого. Но не сейчас. Девушка стояла, прислонившись плечом к стене рядом с дверью, а Этери - полу-боком и с застывшим взглядом нависала над ней. От близости физических тел было сложно сдерживать их притяжение друг к другу. Этери казалось, что она видит все в глазах напротив, читает их, как открытую книгу. Женя почувствовала, что вот-вот, еще немного, и Тутберидзе ее поцелует, она прикрыла глаза. А в следующую секунду ощутила, как замерзшая на катке рука легла на ее спину, а затем мягкие губы нежно-трепетно поцеловали ее в лоб. Женщина приложила все усилия, чтобы сдержаться и не поцеловать пухлые расслабленные губы девушки. - Езжай домой, Жень. Мне сегодня нужно доехать в Федерацию. Приходи завтра с утра перед тренировкой, мама испекла печенье, я принесу, - произнесла Этери, как ни в чем не бывало отстраняясь от Жени и открывая дверь. Женя тихо разочарованно выдохнула, женщина сделала вид, что не заметила. - Вы предатели! Я ненавижу вас! Не-на-ви-жу… Этери Георгиевна, - кричит Женя, пытаясь освободиться от рук женщины. Несколько часов назад фигуристка оставила все, что у нее было, на олимпийском льду и впервые в жизни ревела навзрыд, еще и на весь мир. А сейчас они были вдвоем, возле только подъехавшего такси. Мужчина за рулем по просьбе Тутберидзе терпеливо их ожидал, старательно вглядываясь в экран телефона, и не обращал на них внимания (ну или успешно делал вид, что не обращает). На, казалось, успокоившуюся Медведеву, снова накатила истерика. Она категорически не хотела ничего и уж тем более садится в одну машину с Тутберидзе. Жене одновременно хотелось бить Этери, сделать ей больно физически и спрятаться у нее на груди от всего, даже от себя. Девушка не хотела видеть и слышать этот несправедливый, жестокий мир. Этери приняла решение, что увезет Женю сама, как только закончатся все обязательные мероприятия, спрячет ее истерику от других, примет удар на себя. Везти ее вместе со всеми на автобусе было издевательством, а отдавать девушку кому-либо еще Тутберидзе не собиралась, она чувствовала, как ее Женька отстранилась, будто перекрыла Этери подачу воздуха. Женщина аккуратно прислонила рыдающую Медведеву к задней дверце машины, при этом крепко держа. Сначала Женя била ее кулаками, толкала и пыталась вырваться, ни на секунду не прекращая кричать и ругаться. Этери просто терпеливо принимала все эмоции девушки и ждала, пока закончится истерика. Спустя десять-пятнадцать минут Медведева стала затихать и, откинувшись назад, бессильно стекла по машине. Наступила стадия отчаянного опустошения. Тутберидзе, крепко обняв, прижала ее к металлу. Еще несколько минут они стояли в тишине: Женя, прижавшись лбом к груди женщины, беззвучно глотала слезы; Этери успокаивалась запахом ее волос, уткнувшись в макушку; где-то внизу в безумном ритме билось сердце, только Этери не понимала, это было сердце Жени или ее собственное. - Медвежонок, поехали спать. Завтра будет легче. Этери взяла телефон и, открыв контакт Жени, написала: "Когда будешь готова поговорить, найди меня". Но Медведева готова не была, и Тутберидзе с периодически ноющим сердцем снова ушла в работу. Женя занималась рекламами, давала интервью, много времени отдавала "Ледниковому периоду", занималась привычными делами. Однако как минимум каждое утро и каждый вечер она вспоминала об Этери. Первой мыслью девушки, когда она просыпалась было: "Как там Этери? Надеюсь она хотя бы высыпается", но Медведева тут же делала все, чтобы прервать эти мысли, так как могла завязнуть в них на целый день. А вечером, устало завалившись в кровать, она либо вспоминала моменты из прошлого, связанные с Этери, либо придумывала "а как могло быть". Любимым был сладкий мираж, созданный воображением девушки: Женя лежит на диване в гостиной Тутберидзе, положив голову ей на колени, и всматривается в ее глаза, а параллельно играет какая-нибудь песня про любовь. Это очень ее успокаивало и давало почувствовать хоть какую-то опору. Воображаемая Этери не могла сделать больно. Иногда Женя спокойно засыпала в своих грезах, а иногда, разозлившись на свою слабость, начинала думать о делах и тоже засыпала. Где-то за неделю до Чемпионата России Медведева поняла, что так уже не может продолжаться и она готова наконец поговорить с Тутберидзе, но времени все не находилось, да и решительность куда-то делась, поэтому девушка просто изо дня в день между делами прокручивала в голове возможное развитие диалога. Естественно, она надеялась на положительный исход, хотя после нескольких лет тотального непонимания, сложно было поверить, что что-то получится. Недели от встречи с Женей и до Чемпионата России Этери провела в максимально возможном одиночестве. Если не считать взаимодействие с командой и короткие видеозвонки Диане, Тутберидзе ни с кем не общалась, даже с родственниками. Впрочем все понимали. Этери должна была увидеть в ближайшие месяцы результат того над чем трудилась ежедневно на протяжении многих лет. При этом ее ожидал психологически самый сложный экзамен за последние годы. Поэтому никто из близких не требовал чего-то от Этери. Могло показаться, что ни о чем другом, помимо работы, эта женщина не могла думать, но только если не знать, каким большим исключением была во всем Евгения Медведева для Тутберидзе. Почти каждый раз, когда голова Этери хоть немного освобождалась от работы, она так или иначе вспоминала о Жене. С момента своего возвращения в Россию девушка стала личным наваждением Тутберидзе. До 2018 года Этери максимально контролировала ситуацию, отвергала вероятность развития между ними отношений романтического плана. И пугалась всего, что могло этому способствовать. Но даже тогда у нее не было сил до конца держать дистанцию, так как ее между ними просто не существовало. Изначально ни Женя, ни Этери не замечали, насколько близко всегда были друг другу. Маленькая Женька уже через несколько месяцев тренировок у Тутберидзе бесцеремонно влетала в объятия к Снежной королеве (так больше не делал никто) и постоянно хватала ее руки, когда что-то показывала, переспрашивала или объясняла. А женщина в свою очередь в случае с Медведевой чаще всего даже не обращала внимание на то, что нарушалось ее личное пространство, хотя для других оно было четко очерчено. Так начинала проявляться их духовная близость, позже переросшая в сильную любовную привязанность. Во время пребывания Жени в Канаде обе были безумно обижены, утопали в непонимании друг друга. Это помогало им хоть как-то отгораживаться от силы, притягивавшей их. Они со свойственным обеим упорством делали вид, что их друг для друга вообще не существует. Но сердце они, естественно, обмануть не могли. И вот сейчас, когда Медведева и Тутберидзе были снова в одном городе, когда Этери казалось, что из квартиры еще не выветрился запах, свойственный только любимой девушке, Женя полноправно захватила разум женщины, в сердце и душе которой она уже много лет правила бал. Она была уже не той малышкой, вызывающей у всех улыбку и желание затискать и заобнимать. И не только той девушкой, которую хотелось оберегать от всего мира, целовать в уголки бархатных губ. Она стала истинной богиней, наполненной страстью и силой, пусть и позволяющей себе иногда страх и слезы. Если бы Этери не любила Женю, она бы, вероятно, видела в ней противницу, настолько сильной она стала. И теперь Тутберидзе уже точно не могла сказать, кто из них сильнее. Ее впечатляла и та ипостась, которая осталась от прошлой Жени, мягкая и уютная, уязвимая и ранимая, и вторая, новая, еще не совсем знакомая Этери, экстравагантная и впечатляющая, сильная и оберегающая первую. Этери металась между присущим ей желанием подчинить и сломать и чистой силой любви, призывающей утонуть в море чувств и признать, как важна для нее Женя. В тех отношениях, в которых Этери позволила подчиниться другому, она страдала: в сложных отношениях с любимым отцом, которому она даже после его смерти пыталась доказать, что чего-то стоит; в отношениях с партнером, с которым они пытались покорить Америку, он был для нее всем, она позволяла ему слишком много; в отношениях с отцом Дианы, из под гнета которого она с трудом вырвалась, сбежав на родину. Для женщины не подчинить значило подчиниться самой, а это было ее страхом.
