Отыскивая все в глазах напротив

Не молчи про звезды

Не молчи про маму

Не играй словами

Не учи меня, я с тобой

Чужой, но родной

Страшно

Как люблю тебя

Страшно

Уберегу ли тебя

Страшно

Стереть в песок твою судьбу

И свою

Rozhden "Страшно"

      Этери Тутберидзе была на нервах, хотя старательно это не показывала.       Она сходила с ума от своих же собственных мыслей, непрерывно меряя шагами комнату в одном из множества отелей Санкт-Петербурга, хотя пора было ложиться спать.       Этери вошла в ванную и, посмотрев в свои глаза через зеркало, произнесла:       - С этим пора заканчивать.       Даже сама не совсем понимая, что именно заканчивать, она включила кран и намочила лицо холодной водой.       Когда женщина взяла в руки полотенце, в дверь номера уверенно, но негромко постучали. Вытерев остатки воды с лица, она пошла открывать.       Стоя рядом с дверью, Женя яростно боролась с желанием уйти и не идти на сближение первой.       Насколько раньше, несколько лет назад, было привычно и правильно стоять вот так перед дверью номера Этери Тутберидзе, настолько сейчас оказалось непривычно и странно делать то же самое.       Вся решительность последних дней куда-то трусливо сбежала. Но уйти девушка все-таки не могла. Так не могло больше продолжаться.       Этери положила руку на ручку двери, уже готовясь решать чьи-то проблемы "вселенского" масштаба, и открыла дверь.       На долю секунды на ее лице мелькнуло непонимание. Затем Тутберидзе отошла от двери, как бы указывая девушке на то, что она не против, чтобы та вошла.       Когда за спиной Жени щелкнула дверь, отделяя двоих от остального мира, она замерла, оглушенная тишиной и присутствием любимой.       Этери смотрела на нее обреченно-открыто. И девушка поняла, что это именно тот момент, чтобы они наконец сказали друг другу все то, что не могли или не хотели раньше.       Тутберидзе прошла вглубь комнаты, указала Жене взглядом на единственное кресло, а сама села на край кровати.       Опустившись в удобное мягкое кресло, Женя только сейчас почувствовала, как была напряжена и болела спина, и внезапно поняла, что именно поэтому Этери выбрала для нее это место для их, возможно, долгого разговора. Она, как и раньше, переживала о спине фигуристки больше самой Жени.       Девушка хотела сказать так много и одновременно не могла составить ни одного ясного предложения.       - Так, ладно…  - замялась, подбирая слова.       - Этери, я люблю тебя, - после паузы наконец произнесла Женя.       В прошлый раз эти слова звучали, как приговор, в этот - как важное признание. Признание, которое еще совсем недавно Женя боялась произнести, а Этери боялась услышать.       - Люблю… - повторила она, вслушиваясь в отзвуки своего глубокого голоса. Это было так правильно.       "И ведь действительно люблю, Этери…"       Этери слегка тепло улыбнулась, глаза ее блеснули в мягком свете прикроватных светильников.       Женя удивилась такой реакции, она ждала, что ее выпроводят, наорут, посмотрят фирменным убийственным взглядом, на крайний случай кинут в нее чем-нибудь тяжелым. А эта реакция… она будто бы не могла принадлежать Этери Тутберидзе. А, может, не могла принадлежать только той Этери Тутберидзе, которую знали все.       - И я люблю тебя, Жень, - сильно и на повал, просто и легко, будто она уже миллион раз говорила ей эти слова.       Может, так и было… может, и говорила.       Заботой, беспокойством, рукой, поправляющей воротник, волосы или шапку, обнимающей, закрывающей от всего мира, глазами безумно часто, почти всегда, словами… даже резкими… и жесткими тоже, обидой и страхом, доверием и уверенностью, честностью.       Безумно хотелось обнять, поцеловать, хоть как-то прикоснуться, утвердить реальность происходящего. Но обе знали, что тогда никакого разговора скорее всего не выйдет, а он был необходим.       Девушка выдохнула и произнесла:       - Хорошо… Что мы теперь будем с этим делать?       Вопрос звучал осторожно, но уверенно.       - Послушай, иногда я абсолютно невыносимая, даже для себя. И я долго игнорировала то, что… то, что мы любим друг друга. Но сейчас даже у меня уже закончился запас прочности.       - Я люблю тебя, а ты любишь… меня, - повторила женщина, задумчиво кивая головой.       - Да ладно! Вот бы никогда в жизни не догадалась, Этери Георгиевна.       - Не язви и слушай.       - Ты знаешь мою историю про теракт, я рассказывала тебе ее... давно.       Тутберидзе прервалась, будто собирая разрозненные мысли по крупинкам. Затем продолжила, выводя подушечками пальцев на покрывале кровати произвольные узоры. Ощущение грубоватой ткани помогало чувствовать себя живой.       - Но я не рассказывала, что тогда пообещала себе никогда не прятаться от жизни и любить так сильно, насколько это возможно, пока любимые рядом, не отвергать их.       - Это было мое единственное обещание себе, которое я не сдержала. Причиной этого стала ты. Мой страх за наше будущее, твое и мое.       - В моем изначальном представлении наши чувства были неправильны, ошибочны. Я боялась того, что такой же будет реакция мира, если я, следуя своему обещанию, пойду на это.       Женя слушала внимательно и серьезно, будто вглядывалась в саму душу Этери.       - Если человек оказывается в такой ситуации, когда кажется что умираешь, когда вокруг пахнет смертью и все теряют близких, конечно, он думает о том, что успел дать этому миру, смог ли он вписать себя в его историю, реализовал ли свой потенциал. Но больше всего он думает о том, смог ли он сделать счастливыми тех, кто сделал счастливым его, и о том сколько времени счастья он потерял из-за своей глупости, гордости… Да… в первую очередь об этом.       Женщина отвела взгляд, посмотрев куда-то в пол.       - Тогда я думала, что я больше никогда не буду совершать прошлых ошибок, никогда не буду прежней. Но вот прошло несколько десятков лет, и я стала забывать. Забывать, какого это, когда твоя жизнь держится на последней ниточке, а ты так мало был рядом с близкими, даже по каким-то причинам не сказал им, как сильно любишь.       Женя не выдержала и переместилась на кровать, к Этери. Взяла ее руки в свои, они были холодными, как это часто бывало. Этери думала, продолжать разворачивать клубок воспоминаний или нет, она уже начала входить в запретную зону.       - Мама…       Нет, она не плакала, она оставила все свои слезы в таком сейчас далеком 2018, который стал ее личным адом.       - Ее болезнь, а потом и… смерть поставили меня на другую сторону. Не тот, кто теряет возможность жить в этом мире, а тот, кто теряет родного человека. И, возможно, это даже хуже.       - Тогда, на Олимпиаде, мне впервые стало не хватать тебя. До этого тебя было так много, но я не замечала, не ценила. А потом… мне было так больно, я потеряла мое солнце, мою маму. И тебя в моей жизни потеряла. Я выливала на тебя всю темноту моей души в каждом новом интервью и закрыла все эмоции, я до сих пор их ненавижу, потому что они делают меня слабой.       - Недавно у меня в голове возник вопрос, прощу ли я себе то, что отвергаю тебя (пусть на то есть множество причин), если снова окажусь в шаге от смерти или… там окажешься ты? Голос ее заметно дрогнул.       - И ответ был: нет, не прощу. Не прощу себе, если не буду держать тебя за руку, смотреть в твои глаза, катать с тобой программу всей душой, единым дыханием…Не прощу, если не позволю нам попробовать, даже если мы в итоге сгорим . Даже не смотря на все наши обстоятельства, не прощу.       - Да я люблю тебя, и, если спрошу свое сердце, оно скажет, что хочет, чтобы ты была моей. Поэтому у меня к тебе вопрос. Хочешь ли ты, Женя, быть со мной рядом не только в качестве самой любимой ученицы, но и в качестве любимой девушки?       Теперь уже Этери внимательно вглядывалась в глаза Жени, высвободив руки из ее рук и обхватив их.       - Ты никогда не сможешь забыть то, что я оставила тебя, еще и в один из самых тяжелых периодов в жизни, -  очень тихо произнесла Женя, будто только для себя, как бы пытаясь в очередной раз убедиться, что эти отношения не могут существовать в реальности, только в ее голове.       - Жень, ну перестань. Да, я не забуду, возможно, даже не прощу. Но ведь и ты не забудешь те слова, которые я говорила в тот год, то, как я вела себя после. Мы обе действовали из боли. А сейчас… сейчас, Жень, нам нужно жить дальше и как-то исцелять друг друга от этой боли. Раз уж по отдельности мы не можем.       - Мне даже иногда казалось, что я ненавижу тебя. Так же безумно ненавижу, как всегда любила.       - Это ничего, так было, но в наших силах сделать, чтобы этого больше не было. Любовь так близка к ненависти. Ведь ты подпускаешь так близко и держишься так сильно.       Женя согнула одну ногу, чтобы было удобнее сидеть, и обняла Этери, по любимой привычке утыкаясь носом в ее волосы. Женщина рвано выдохнула, ее рука утешающе начала плавно поглаживать спину Медведевой.       - Я согласна, Этери… Я больше не могу держаться, у меня на это не осталось сил. Я так люблю тебя…Как же сильно я люблю тебя. Наверно, это не нормально, но я до сих пор чувствую запах твоих духов, когда мне попадается твоя фотография в соцсетях или в новостях. Это невыносимо, - девушка говорила тихо, почти на ухо Этери, все еще крепко прижимаясь к ее телу.       - Я очень давно пыталась закрыться, спрятаться от чувств к тебе в отношениях с парнями. И все они раз за разом выходили неудачными, делали только больнее, ни на шаг не приближая меня к возможности забыть тебя.       Женя опустила голову на плечо Тутберидзе.       - Я не хочу больше к этому возвращаться.       - Да даже Даня Милохин, не знаю, видела ли ты… Мы в Ледниковом периоде с ним в паре. Он пытается меня завоевать. Но я не могу, мне нужна ты. Он не умеет так любить, он не знает, что такое настоящая любовь, а не эта пусть и светлая, но недолговечная мальчишеская влюбленность. Он очарован, но он меня не чувствует.       Услышав имя парня Тутберидзе поморщилась, но поняв контекст, успокоила свое чувство собственности.       - Раз уж мы друг друга иногда не понимаем, что уж там мужчины. Все-таки женщина всегда ищет женщину, - совершенно безразличным тоном произнесла Этери.       Женя, которая спустя пару минут молчания подняла голову  с плеча Тутберидзе, желая посмотреть в ее глаза, замерла, будто пораженная электрическим разрядом. В глазах этой непривычной родной Этери пылало пламя, всполохами озаряя множество ощущений в душе девушки. Этому пламени хотелось подчиниться, но столь же сильно хотелось его подчинить.       В соединении их взглядов, в равенстве сил рождалась такая мощь, которая, казалось, могла создавать и рушить вселенные.       Они почти одновременно встали, не разрывая зрительного контакта, расстояние между телами было минимальным. Женя накрыла дрожащей рукой желанные губы и почувствовала горячий поцелуй на сползающих пальцах. Рука соскользнула, останавливаясь чуть ниже ключиц, скрытых кофтой, еще ниже в грудной клетке, сердце, наполненное долго подавляемыми чувствами до краев, рвалось наружу.       Правая рука Этери параллельно, очертив пальцами скулу Жени, замерла на подбородке.       - Ты - мое сладостное падение, Евгения Армановна…       Рука, ощутив нежность кожи, переместилась на затылок. Женщина с пылающей темнотой в глазах, приблизилась до предела. Губы чувственно едва касались друг друга, опаленные единым дыханием. Рука, все еще лежащая на груди Этери, оказалась зажата между двумя телами и теперь ощущала биение сразу двух сердец.       - И самый терпкий взлет.       Время этого уже позднего вечера застыло, подчиняясь вечности.       И, когда пылающие тела, устав показывать свою силу, сдались, сплелись, став единым, более сильным, целым, пространство расширившись, схлопнулось. Это было и концом, и началом одновременно.       С губ девушки сорвался последний стон, и она расслабленно опустилась на подушку, вдохнула аромат волос любимой  женщины, наблюдая, как успокаивается пламя в глазах напротив, тихонько потрескивая.       Рука с длинными пальцами знакомым нежным жестом убрала мешающую Жене прядь темных волос за ухо.       - Ты - моя любовь, - услышала Женя бархатный голос, порождающий дрожь в сердце.       Все так правильно, как не было, кажется, никогда или было миллионы раз прежде.       Что-то маленькое и мокрое, дотронувшись до кожи между лопаток девушки, вырвало ее из сна. Большие выразительные глаза сонно распахнулись, с непониманием останавились на светлой стене номера. В голове почти сразу наваждением всплыли вечер и ночь…с Этери. Тут же Женя явно ощутила легкую руку, лежащую частично на боку, частично на животе. От этого сразу стало так знакомо тепло в груди.       Желая понять, что же ее разбудило, Женя, аккуратно придерживая руку крепко спящей женщины, развернулась и тут же положила ее уже на другой свой бок, длинные пальцы легко щекотнули спину.       - Мишель, - будто отгадав загадку, еле слышно произнесла девушка.       Маленькое "чудовище", уместившись между Женей и Этери и прижавшись к хозяйке, с недоумением обнюхивало девушку.       - Ну и зачем ты меня так рано разбудила? - все так же тихо спросила Женя, почесывая пальцами кудрявую голову собаки.       Отвлекшись от Мишель, Женя подняла взгляд выше, на обнаженную Этери, тело которой лишь частично было укрыто одеялом.       От вновь переполнивших ее чувств девушке стало сложно дышать. Сердце неистово бухало где-то в груди.       Такая утонченная и светлая, но гордая даже во сне… Этери.       Женя видела Тутберидзе спящей неисчислимое количество раз, и каждый раз наслаждалась, затаив дыхание. Но сейчас восторженность и любовь, переживания и страхи вчерашнего дня, все-все смешалось и увеличило и без того высокую ценность момента.       Спустя столько лет метаний, переживаний они лежали в одной постели абсолютно раздетые и душой, и телом. Только ради этого момента стоило жить эту жизнь.       Сколько Женя вглядывалась в каждую черточку любимого лица и тела, вслушивалась в ровное дыхание, она не знала. Может, несколько десятков минут, может, несколько часов, а может, жизнь или даже две.       Длинные ресницы дрогнули, и девушка оказалась в объятиях любимого взгляда.       Этери всегда просыпалась мгновенно, едва открыв глаза, она уже была готова ко всему, что могла преподнести жизнь. В этот раз Этери точно знала, что первой этот день преподнесет ей ее любимую.       В воздухе зависли приятная утренняя нега и тишина.       Говорить не хотелось. Слова, казались, чем-то страшным, способным разбить всю магию.       Женщина плавно подняла руку и начала выводить беспорядочные узоры на нежном лице девушки. Женя же замерла, совершенно очарованная этой родной Этери, которая раньше только едва прорывалась наружу.       Подушечками пальцев Этери скользнула по шее к ямочке между ключицами, очертила правую ключицу, слегка задела грудь и, опустившись на талию, осталась там.       Тутберидзе всегда называла Женю слишком тактильной, но на самом деле сама, часто даже больше фигуристки, нуждалась в постоянных прикосновениях. И как же удобно было, прикрываться необходимостью влиять на Женю, чтобы постоянно ее касаться.       Женя, когда хотела, могла найти все ответы в глазах любимой женщины. Сейчас там были наслаждение, восторг и спокойствие, уже замутненные волнениями, страхом за их общее будущее. Более всего в глаз Этери было любви и нежности. И Женя считала, что они все смогут решить, со всем справятся, пока где-то внутри мягко греет их одно на двоих чувство.       Пока Тутберидзе с Медведевой наслаждались недолгими минутами совместного утра, Мишель пропала из кровати, видимо, отправилась на поиски еды, так и не добившись внимания от поглощенных друг другом Этери и Жени.       Будто предчувствуя, что скоро у тренера зазвонит будильник и нужно будет встать и окунуться во внешнюю реальность, девушка собственнически потянулась к губам Этери. Они были такими же требовательными, как и сама женщина, но Женя тоже не сдавала позиции. Однако все же в этом поцелуе было больше нежности, чем страсти, в отличие от тех, что были вечером и ночью.       Насладившись моментом и вкусом любимой женщины, Женя мягко отстранилась. Глаза Этери смотрели на губы любимой, как на что-то безумно вкусное, так смотрят на спелую ягоду, не в силах остановиться.       Легко подхватив руку женщины и прикрыв сонные глаза, Женя медленно оставила нежный поцелуй на тонких пальцах. Трепет в груди щекотал ребра и норовил захватить горло, от чего девушке было сложно дышать.       Рука Этери выскользнула из руки Жени и накрыла ее, согреваясь теплом. Затем уже теплые пальцы, едва дотрагиваясь, погладили мягкую руку любимой и исчезли.       Когда девушка вновь открыла глаза, женщина уже сидела на краю кровати спиной к ней.       Взгляд больших карих глаз скользнул по светлым волосам, сумбурно рассыпавшимся по тонким плечам и спине, опустился ниже и, встрепенувшись, замер. На спине Тутберидзе Женя заметила несколько мелких, еле заметных, но все же существующих, шрамов.       По рассказам Этери Петровны на кухне за чаем со вкусными булочками, которыми в тайне от дочери она кормила и внучку, и часто приходившую в гости Женю, девушка знала, в каком состоянии была Этери Георгиевна после злополучного теракта много лет назад, и знала, что часть шрамов со временем исчезла, а часть (на самых видных местах) Этери удалила. Но видеть в живую свидетельства того, что пережила ее Этери, было почти физически больно. Ее Этери не могла быть там. В этом ужасе, на грани.       Женя беззвучно села, подогнув правую ногу, и пальцем зачертила неровные дорожки от одной белой линии до другой, даже не заметив, как вздрогнула женщина.       Этери развернулась и, перехватив руку Жени, хриплым, низким голосом произнесла:       - Не стоит.       Затем поднялась и накинула первую попавшуюся рубашку, выключила будильник, который должен был сработать через несколько минут.       - Нам нужно собираться, Женька.       Этери была все та же, до дрожи родная и теплая, но все же она продолжала прятаться и уходить в себя. Пытаясь скрыть чувства, она прятала взгляд.       Женя недовольно покусывала губы, наблюдая за тем, как Тутберидзе доставала из чемодана одежду.       Шумно выдохнув, будто что-то для себя решив, она накинула на свои плечи одеяло, встала с кровати и подошла к женщине со спины почти вплотную. Почувствовав за спиной тепло тела, а не прохладу гостиничного номера, Этери развернулась. На ее талию тут же бережно опустились руки Жени. Левая рука осталась на талии, а правая по-хозяйски скользнула под только частично застегнутую длинную рубашку на спину, тут же, едва касаясь, начала гладить шрамы.       Одеяло, как ни странно, все еще послушно лежало на плечах девушки, частично закрывая и Тутберидзе. Светлые кудри женщины были лишь слегка спутаны и от этого выглядели еще красивее. На голове Жени же был полный беспорядок, что, однако, делало ее безумно привлекательной.              Этери легко коснулась щеки фигуристки, сладко спящей у нее на плече. Большие карие глаза медленно распахнулись и сонно-вопрошающе посмотрели на женщину.       - Медвежонок, мы приземлились.       Нежно-насмешливый взгляд упал на растрепанные после продолжительного сна волосы, улыбка женщины стала еще шире.       - Разве? Этери Георгиевна, я же только-только заснула…       Женя сладко потянулась, выглядывая в иллюминатор. Такая естественная и милая. И смешная…       - Ой, а вы не устали? Я, кажется, все это время у вас на плече проспала.       - Не смеши меня, я устала не больше, чем если бы на моем плече лежала пушинка.       Тутберидзе потянулась рукой к волосам Медведевой и разлохматила их еще больше.       - Как всегда, не пойми что на голове.       - Давай поворачивайся, сделаю быстренько что-нибудь с твоими волосами, а то твоя мама не поймет, что за чудовище я вернула ей вместо дочери.       Девушка скорчила обиженную гримасу, но все же повернула голову, чтобы Этери ее заплела.       В то время как самолет, вернувший в Россию спортсменов и тренеров, ехал по территории аэропорта, длинные пальцы Этери Тутберидзе ловко заплетали на голове Жени простую прическу, с тайным наслаждением утопая в мягких волосах.       Девушка же ощущала трепет и безмерное счастье, то и дело накрывая ладошками пылающие щеки, что, конечно же, не скрылось от цепкого взгляда Тутберидзе.       - Опять не пойми, что на голове, - по-доброму усмехаясь, произнесла Тутберидзе.       Глаза Жени слегка блеснули.       Девушка испытующе смотрела снизу вверх, желая поймать наконец взгляд Этери.       - Прекрати.       - Что ты переживаешь? Зачем суетишься?       В стремлении выяснить, что же волнует любимую, Женя была непреклонна.       Они выглядели так прекрасно и счастливо в это утро, несмотря на разум Тутберидзе, не дающий ей покоя и на то, как эмпатичная Женя нервничала, чувствуя переживания женщины.       Этери прижала Женю к себе в порыве отдать ей всю свою любовь, чтобы она ее не мучила. Девушка рвано выдохнула куда-то ей в ключицу. Они были почти полностью обнаженные, и это ничуть не смущало ни Тутберидзе, ни Медведеву. Это было так правильно, стоять кожей к коже, душой к душе. Одеяло все же начало сползать с правого плеча Жени, на его место тут же приземлились волосы Этери, лежащие до этого сверху, и защекотали нежную кожу. Недавно поднявшееся холодное зимнее солнце обнимало их своим светом. Казалось, будто не существовало ничего, только эта небольшая уютная комната, мягкое солнце, Мишель, путающаяся в ногах, и они, объединенные в одно.