Отыскивая все в глазах напротив

Нет никакой разницы, женщина она или девочка. Ты же видишь, внутри нее такой стержень, что все испытания мира осилит. И не смотри на то, что бессильна - она на одном сухом энтузиазме выдержит более, чем любой профессиональный воин. Да,  воин - это, безусловно, про нее.

Заметь взгляд, всматривающийся далеко, в суть; мысль, рожденная на поле битвы двух ее сущностей; шаг, стремительный - точно знает, куда и зачем идет; каждое движение - не просто так, каждая хриплая нотка что-то выдает.

И вот она, зацепка, посмотри внимательнее.

Бессменный воин устал. Легкий скрип в груди, едва заметно скользнула по лицу суть, и ты поняла… Поняла ведь?

Она слишком заигралась, держит ответ за то, что не должна решать, выбрала одиночный бесстрастный бой, а создана, чтобы стоять с тобой плечом к плечу и быть твоим внутренним безграничным запасом.

Послушай ее душу, она плачет, увидь же наконец глаза ее внутреннего ребенка! Встань с ней рядом, бери меч и щит, защищай!

Дай ей свободу, и познаешь глубины вселенной…

Что ты говоришь? Сама выбрала? Почему ты должна за нее биться? Ну да, действительно, почему? Нет, ты можешь оставить ее одну против гигантского змея-Горыныча. И никогда не познаешь безграничность своих возможностей, не откроешь источник, дарующий силу в самый тяжелый момент, не обретешь бессмертие. Забудешь, что такое опираться на нее и подставлять ей для опоры свое плечо. Ты навсегда запомнишь ее сердце и этот взгляд…

Нет, ты можешь… Но не погаснешь ли?

      И Тутберидзе, и Медведева оказались увлечены упорным течением жизни, они почти не думали друг о друге, будто бы отложив все до лучших времен. Однако сердца помнили и ни на секунду не забывали, ради кого они на самом деле бьются.

      Праздник Олимпиады быстро увлек Женю, видеть все со стороны было почти так же приятно, как и самой участвовать, только в разы спокойнее. Командник радовал, гордость захлестывала, расстраивало только то, что не было возможности обнять и поддержать ребят, которые все, безусловно, были родные и свои.       Но потом… начался страшный сон.       К Жене вернулись почти непрерывные мысли об Этери, к общим переживаниям и непониманию сердце девушки внезапно присоединило переживания за любимую женщину.       Женя знала, что, когда трогали семью Тутберидзе, а девочки для нее были семьей, она отдавала все на ее защиту, забывала про себя, не спала, не ела.       Медведева с трудом держала себя в руках, когда видела исхудалую, казалось, даже посеревшую фигуру любимой женщины, нервно цепляющейся за бортик или где-нибудь в углу вытирающей подступающие слезы. Но сложнее всего было то, что она не имела возможности не то что обнять ее, но даже и просто поговорить. Расстояние между ними, и физическое, и ментальное… Это было невыносимо.       "Этери любит тепло, не переносит холод, и эта холодная зима в Пекине, должно быть, ее личный кошмар… Она как будто платит проживанием очередного кошмара за очередной успех на Олимпиаде. Как тогда, с Этери Петровной. Только тогда было, вероятно, еще хуже, а я не замечала…"       Женя лежала в постели ночью и не могла заснуть, а спать оставалось всего несколько часов. Последние пару десятков минут ее мучила мысль: "Плевать на все. Нужно ей позвонить… или хотя бы написать". Она крутилась, не предоставляя иного выбора.       Телефон с прикроватной тумбочки привычно лег в руку, пальцы забегали по клавиатуре, то и дело попадая не на те буквы, яркий экран слепил уставшие глаза. Несколько написанных и стертых предложений, и конечный вариант отправлен. "Прости, что поздно. Ты спишь?"       Сообщение было прочитано почти сразу. "Лучше бы спала".       Не тратя времени на прочие вопросы и обсуждение, девушка открыла нужное приложение, и через полминуты увидела лицо любимой и услышала  странный для нее, дрожащий и срывающийся, голос.       - Почему не спишь?       - Ты серьезно думаешь, что я могу спокойно спать ночью, когда такое происходит и тебе плохо, Этери?       - Я последнее время ничего не думаю, Жень. Прожили день, переждали ночь, и ладно.       Тутберидзе была честна и не пыталась строить из себя не пойми кого.       - Хоть что-нибудь известно? Ее допустят к короткой?       Этери все время подносила руку к лицу, будто непроизвольно пыталась закрыться от ситуации.       - Они тянут. Специально изматывают ее и издеваются над нами.       - Она плачет, она все понимает, но ничего не может поделать… как и все мы, - голос Этери в очередной раз дрогнул.       Соленая жидкость упорно скапливалась в уголках глаз Жени, но она изо всех сил ее сдерживала.       - Боже, какая противная, глупая несправедливость! – неожиданно даже для самой себя произнесла Этери, прикрывая глаза рукой.       Около минуты они обе молчали, Тутберидзе пыталась подчинить эмоции, а Медведева жадно рассматривала каждую черточку ее задумчивого лица.       - Она закрывается, чувствует себя одинокой. Я не знаю уже, что говорить и что делать. Что говорить ее маме? Что говорить ей?       - Этери, слушай меня. Я прошу тебя, держись. Держись ради меня и держи ее.       Женя была готова отдать все свои силы, лишь бы любимой стало хоть немного легче. Во влажных глазах Этери даже через экран она видела глубокую сильную боль и уязвимость. Таким же на самом деле было сердце женщины - раненым и хрупким.        - Я люблю тебя, медвежонок.       Тутберидзе лежала в кровати на подушке, светлая и искренняя, в ее глазах была видна вся ее замысловатая тонкая душа. Она любовно  оглядывала родную девочку.        - Береги себя, Этери. Прошу. Ради всех, кому ты нужна… ради меня.         С этого дня они созванивались каждый раз, когда их свободное время совпадало. Этери рассказывала новости о ситуации, о тренировках, о девочках. Женя внимательно слушала, пыталась поднять настроение, смешила и бесконечно убеждала, что все будет хорошо. Иногда они смотрели друг на друга со стороны, совсем немного, с положенного расстояния, и чувствовали, как их и без того крепкая связь скрепляет их еще сильнее, помогая каждый день твердо стоять на ногах.       После произвольной Медведева попросила Тутберидзе, чтобы Камиле взяли место в самолете рядом с ней, и вместе с Сергеем Викторовичем увезла маленькое солнце домой, по дороге сделав максимум, чтобы успокоить и убедить, что дальше будет лучше и жизнь на этой чертовой Олимпиаде не закончилась.       В аэропорту, когда они передали Камилу ее маме, мужчина протянул Жене свернутый пополам листок.        - Это от нее.       В глазах девушки промелькнуло что-то светлое и спряталось обратно, как маленький ребенок убегает от гостей, стесняясь.        - Спасибо, Сергей Викторович.       Медведева слегка улыбнулась и зажала бумажку в ладони.        - Вы как? - абсолютно искренне поинтересовалась Женя.        - Ой, ну как, Жень? Наверное, лучше, чем было. Хотя неизвестно, что теперь будет. Аня - достойная олимпийская чемпионка, Сашу у нас с Этери получилось успокоить, правда неизвестно надолго ли, Камилу ты поддержала, теперь она дома. Можно немного подышать.       Они шли на парковку аэропорта, им было абсолютно комфортно. Они были близки, ближе Жене - только мама и Этери.        - Тебя подвезти?        - Нет, спасибо, меня мама заберет.        - Ну до встречи тогда, Женька.       Медведева крепко обняла Дудакова, привычно и по-родному. В его объятиях она неизменно чувствовала себя ребенком.        - До встречи, Сергей Викторович.        - Не дурите там с Этери, - тихо шепнул он на ухо Жене.         Она так и ехала в машине, с зажатой в руке бумажкой и глупо улыбалась в окно. Мама что-то расспрашивала, девушка что-то отвечала. По-зимнему прекрасная Москва светилась множеством разноцветных огней, она была родной и теплой, но пустой…без нее.        - Мам, а почему ты не взяла Джерри и Тофу?        - Представляешь, они заснули прямо перед отъездом, я не стала их будить.         Дома Женя вошла в свою комнату, села спиной к кровати прямо на пол и развернула записку от Этери. Провела пальцами по словам, написанным хорошо знакомым особенным почерком. Это было почти как дотронуться до ее сердца. "Надеюсь, ты в порядке. Если нужно, моя квартира в твоем распоряжении. Поговорим, когда я прилечу? Береги себя, мое сердце".       "Поговорим... Поговорим…", - отдавалось в голове Евгении.       Говорить не хотелось, хотелось любить.       Без этой женщины Жене было мало кислорода, поэтому она жадно хватала ртом воздух, будто задыхаясь. Когда она была рядом кислорода всегда оказывалось слишком много, кружилась голова.       С момента их последней встречи было так тихо, будто разверзлась какая-то пустота. Но ведь из пустоты всегда что-то возникает? Это возникшее что-то сейчас так уверенно и спокойно грело сердце, убаюкивало душу Жени.       Такой категоричной и серьезной Жене почему-то снова было необходимо верить в то, что у них получится быть вместе.         Несколько дней Медведева, выдержанная и почти спокойная, занималась навалившимися делами, общалась с друзьями, проводила время с мамой.       Вечером за сутки до прилета остатка российской сборной девушка с Жанной приехали домой, покормили собак, поужинали. Женщина осталась в гостиной и с серьезным видом высматривала что-то в ноутбуке. Женя же ходила по дому, бралась то за одно, то за другое, нигде не находя себе места. Ее сердце бесперебойно стучало где-то в ушах.       Медведева помыла за собой тарелку, забыв про грязную кружку, и задумчиво терла уже несуществующее пятно на столе. За окном было мокро, температура слегка поднялась выше нуля, снег был рыхлый и грязный.       В голове Жени была звонкая пустота, в душе что-то аккуратно скреблось, беспокоя и не давая нормально совершать привычные действия.       Повесив тряпку на место, она решительно направилась в свою комнату. Там девушка покидала нужные вещи в рюкзак, надела теплый свитер и любимые удобные штаны. Серебряный кареглазый мишка привычно был прикреплен к левой лямке верхней части нижнего белья и болтался под свитером в районе сердца, согреваясь от теплой мягкой кожи.       Повинуясь внезапно возникшей мысли, Евгения вытянула из ящика с кучей исписанных размашистым красивым почерком листочков, пестрящих отметками о выполнении фигурнокатательных элементов, тоненький плетеный браслет с едва заметным маленьким сердцем. Браслет был красным, а сердце - черным. Это была первая и единственная попытка Жени заняться плетением фенечек, ей не понравилось, а это выстраданное творение было подарено одной кудрявой женщине.         Япония. Сайтама. Чемпионат мира. Март.       Евгения Медведева делает растяжку перед произвольной программой. Превозмогая ноющую боль в спине, она настраивает свой мозг, концентрируется на музыке в наушниках. Она должна. Должна. Она сделает. Стеклянный, но сильный взгляд больших глаз отражается в зеркале, однако эти самые глаза ничего не видят, вся концентрация - на внутренней работе.       Мимо проходят, девушка не оборачивается. Запах, сжимающий почти мертвое сердце, остается в помещении, въедливо заполняет каждый уголок, душит… ее запах.       Привычными движениями Женя выполняет знакомые упражнения, боль, кажется, бьется уже в висках. На плечо ложится теплая большая ладонь, Женя снимает наушники и поворачивается.        - Здравствуй, Женька.       Сергей Викторович. Один.        - Здравствуйте.       Собственный голос звучит странно, мир воспринимается тяжело.        - Я не хотел тебя отвлекать, но… кажется, это твое.       В дрожащую то ли от боли, то ли от волнения ладонь ложится что-то тоненькое и красное.  - Она собиралась выкинуть, я забрал. Думаю, он важен для тебя, - тихо поясняет мужчина.  - До встречи, Женька. И удачи тебе, - произносит он, так и не дождавшись ни слова от зависшей Жени, и уходит.       Медведева смогла.       "Смотрите, я могу. Могу! Когда вас нет за моей спиной, когда мне больно".         Тонкий побитый жизнью красный браслет тоже отправился в рюкзак. Девушка осмотрела комнату, убеждаясь, что ничего не забыла, и решительно вышла.       В гостиной на нее тут же налетела веселая собака, откуда-то с кресла смотрели два обреченных глаза, Джерри явно не разделял настроения Тофу. В полумраке горел неестественный свет ноутбука, но мамы не было.       "Эх, опять буду в шерсти…"       Женя взяла Тофу на руки, прижав к груди, и направилась на кухню.       Жанна и впрямь была там, заливала кипятком черный чай.       - Жень, ты куда собралась-то на ночь глядя? - спросила она, увидев в проеме кухни собранную дочь с рюкзаком и собакой в обнимку.       - Да так, по Москве что-то захотелось погулять, Насте написала, она свободна. Так что пойду.       Женщина знала, что, когда Женя пытается врать, она мнется в дверях и придумывает слишком банальные отмазки.        - И… я, наверное, у нее и останусь на пару дней. Мм?       Она знала эти чувства в глазах дочери и надеялась никогда их больше там не увидеть. А еще она знала, что завтра должна была прилететь причина этих чувств.        - Конечно, Жень. Ты только не пропадай. Если совсем не до меня будет, хоть сообщения присылай, что с тобой все в порядке.        - Без проблем, ма.       Девушка поцеловала маму в щеку и направилась к выходу, по пути положив Тофу на диван, впрочем она почти тут же подскочила и с новыми силами стала носиться по дому.       Когда женщина подошла в прихожую, силуэт Жени уже мелькнул в воротах. Жанна прекрасно знала, к кому так быстро убегала дочь. Они никогда об этом не разговаривали, но она давно заметила сильную, местами больную, привязанность Жени. Было время, когда она ревновала дочь, ревновала до тех пор, пока не поняла, что жизни в ее Жене без этой любви почти не остается. Как бы она ни давила, как бы они ни ссорились, ее дочь всегда выбирала эту любовь, даже когда сама была в ней не уверена. Как же глупо было надеяться, что все это прошло, что это были бредни непостоянного подростка, что Женя наконец полюбила обычного парня, а не стервозную почти пятидесятилетнюю женщину с садистскими наклонностями. Как же глупо было думать, что Женя может полюбить кого-то помимо этой женщины.       Жанна никогда не испытывала к Этери ненависти, но ей всегда казалось, что эта женщина не стоит любви ее дочери. Особенное отношение Жени к Тутберидзе было заметно с самого детства первой, Жанна только и слышала, Этери Георгиевна то, Этери Георгиевна это, хотя фигуристка явно пыталась скрыть свое отношение к тренеру. И ведь, когда они только познакомились, Тутберидзе было слегка за тридцать, и в ней не было и половины той силы, которая была сейчас и могла так привлекать, но маленькая Женька  сразу же выхватила ее из толпы людей, тогда окружавших девочку. Эта странная строгая женщина с первого взгляда стала Медведевой дороже прочих.       Жанна всегда была уверена, что когда-нибудь ее дочь пострадает от этой любви-привязанности слишком сильно, поэтому то, что случилось, не стало для нее неожиданностью. Как же женщина надеялась, что эта глава жизни Жени окончательно закрыта, она не просто так всячески подталкивала фигуристку к переезду из родной страны. Однако та сила, которая изначально связала Евгению Медведеву с Этери Тутберидзе, оказалась сильнее всех ссор и обстоятельств жизни.