Они

Баба Сима ушла, не дождавшись своих восьмидесяти пяти всего лишь десять дней. Не дожив до его выпускного целый год. Он хотел рассказать ей в день юбилея. Собрать небольшой столик на двоих, мелко-мелко настругать парочку салатов... -Не моими протезами стейки слюнявить! ...поставить небольшую бутылочку её любимого красного сухого вина: сам скопил с решений контрольных для богатеньких и удачливых. Даже пришлось кое-какой компромат вскрыть, чтоб алкоголь продали и никак на него не вышли. Всё, как в организации учили: никаких свидетелей, никаких хвостов. Чисто и не подкопаться. Он же теперь не просто какой-то там мальчишка. Он - Иван Бриллинг - один из самых талантливых и крутых Азазелей! Только его гениальные планы и стратегии, умение распознавать рычаги влияния и слабые точки системы могли так эффективно и главное - незаметно продвигать интересы организации! Да ещё какой! Тайное шпионское общество, наблюдающее и направляющее Великую Империю к светлому, просвещённому будущему! Сима Самуиловна будет в восторге! Она всегда говорила, что у юного Вани огромный потенциал и невероятные перспективы! Иван продумывал каждую фразу и жест. Дело было невероятно важным и требовало осторожности в каждом слове. В заповедях Азазелей чётко обозначалось: первое правило тайного общества - нет никакого тайного общества. Но как он мог? Не поделиться своим главным достижением! Не показать ей: не зря меня подобрали. Пожилая учительница никогда ему ни на что не пеняла. Только смешливо щурилась, когда он в очередной раз забегал с тремя пятёрками и одной двойкой... за дисциплину. - Да что я такого сказал! Просто на вопрос ответил! А она... -А что за вопросец-то, малёк? - Почему так много двоек за четвертную... - Хороший вопросец, риторический даже. А ты что? - Правду сказал. У неё же ногти и прическа, и косметики почти нет. Одинокая. Половинке своей верность хранит, ждёт принца какого-то. А на нас срывается, что личной жизни не имеет! Баба Сима посмеивалась, трепала его отросшие в приюте волосы и приговаривала: - Находочка ты моя, бесценная. Он так хотел ей сказать. Третьи похороны в своей жизни Ваня помнил урывками. Вот Сима Самуиловна лежит, одетая в свой парадный бордовый пиджак, в кажущемся огромным для неё, сухонькой маленькой старушки, гробу. Седые волосы, до последнего сохранившие густоту, аккуратно убраны заколками с цветками. Вот вереница немногих живых соседок и подруг медленно проходит мимо покойницы, шепчет: "Прости и прощай". В их глазах нет слёз. Возраст уже. Плачут, когда молодых хоронят. А Симочка свой век отстояла твёрдо. Вот он несёт на себе деревянный ящик - её последнее пристанище - и, на выходе из парадной его слепит неожиданно яркий свет. Вот свежевскопанная земля перед гранитным камнем и надпись: "Мария родила одного. Ты породила тысячи" На девятый день были поминки. На десятый семнадцатилетний юноша достал то самое вино. Она оставила ему всё: однушку свою, уже немного захламлённую, огромную коллекцию книг и нерастраченную любовь. Пил, не закусывая. Она не так учила... - Уж лучше здесь пить научишься. В приличной компании с приличным напитком, - Новый год, ему двенадцать, он достаточно взрослый для родственной души. Можно же пару глоточков дать - попробовать? Первый и последний раз. Он позволил себе слабость. Иван рыдал, лежал на прохладном тонком ковре, утыкался носом в грязные ворсинки и мечтал, чтоб никто и никогда его больше не трогал. Он выключил телефон, отрубил домофон и самозабвенно шептал её призраку: "Баб, а я - шпион, представляешь? Самый крутой. Веришь?" На следующий день Иван Бриллинг собрал в пакет то, что не мог оставить, забрал мусор, перекрыл воду и газ и, как он думал, навсегда запер дверь в квартиру, никогда не бывшую ему домом, но ставную его сердцем. До линейки Первого сентября - его последней, - оставалось чуть меньше месяца. Директриса их пансионата, леди Эстер, по совместительству - Глава и основатель Азазель, - предложила Ивану Бриллингу, как самому перспективному своему агенту, годовое обучение в Европе по обмену. Там он должен будет набраться знаний, заручиться поддержкой будущей элиты, наблюдать и создавать необходимые для организации связи. Предложение не оспаривалось. Это было его задание. Не первое, но самое ответственное и важное. Но Ваня... Скорбь была ещё так сильна... Он хотел только одного: в последний раз встать на линейку там, где стояла она. Даже когда баба Сима уже перестала преподавать, она упорно надевала свою длинную в пол юбку, заправляла белую выглаженную рубашку, переплетала толстую седую косу и шла с ним под руку до крылечка здания, в котором проработала всю жизнь. За шестьдесят пять лет должна была случится первая встреча первоклассников без неё. Иван не мог этого допустить. Никто не стал смеяться, когда рослый юноша со слишком серьёзным для глупой шутки взглядом, встал на линейку не в парадной гимназической форме, а в тёмно-синей юбке, едва прикрывающей коленки. Белая рубашка немного успела смяться, волосы, так и оставшиеся нестриженными, были собраны в жибленькую косичку с торчащими петухами. Слева небольшая прядка выпала из причёски и парень то и дело заправлял её за ухо. Кто-то смотрел на него с уважением, кто-то с жалостью, кто-то с откровенным непониманием. Старая коллега ушедшей преподавательницы, медленно приблизившись, поднесла свою морщинистую руку к его лицу: - Вот и ты, Симочка. Без тебя не начинаем, - она грустно улыбнулась. По щекам пробежали две маленькие слезинки. Женщина быстро убрала их платочком. Потом вдруг радостно и чисто улыбнулась и, посмотрев ему прямо в глаза, искренне произнесла: - Спасибо, Ванюш, спасибо... - и отошла в сторону. Иван Бриллинг знал: больше здесь никогда не появится. Он изучал глазами мельчайшие детальки здания, ставшего для него судьбоносным. На вечер был уже назначен рейс. Дальнейшее будущее пугало и радовало своими перспективами. Но он же всегда хорошо умел планировать, продумывать возможности. Может поэтому и не успел заметить, что по ровным рядам гимназистов пошло всё нарастающее оживление: кто-то начал удивлённо перешёптываться, кто-то откровенно хихикать, кто-то совершенно беспардонно толкал соседей локтями, привлекая внимание к чему-то интересному. Только когда маленькая ладошка потянула его за юбку, Ваня соизволил вернуться в реальность и уставился вниз на малявку с огромными любопытными глазками. Не успел юноша открыть рот, чтобы брякнуть пацану, что он не его мамашка, как мальчонка, поняв, что его слушают быстро протороторил: - Здравствуй, я - Эраст, а ты - самая красивая! - и застенчиво протянул ручку. Не. Может. Этого. Быть. Надпись на правой ключице кольнуло фантомной болью. В голове оказалось слишком тихо на одну оглушающую секунду. А потом рой мыслей побежал невероятным потоком. Что сделать? Что сказать? А что говорить? А надо ли? Чёрт, чёрт, чёрт... Это же он? Ошибки быть не может? Как много Эрастов ещё скажут, что он - красивая? Надо что-то делать. Надо... Из толпы быстрым шагом вышел довольно высокий , крепкий мужчина и строгим громким голосом гаркнул: - Эраст! У ну быстро ко мне! - мальчонка втянул голову в плечи, ещё раз с ожиданием глянул Бриллингу в глаза и побежал в сторону взрослого, тут же покрепче перехватившего ребёнка за протянутую ладошку. И только тогда Иван понял, что кружится не мир, а его конкретная голова. Для жизни надо дышать. А он как-то умудрился об этом забыть. Мальчишку надо найти. Хоть фамилию узнать. И где живет. И что любит. Стоп. А зачем? Что он скажет? Подойдёт к его родителям и выпалит: "Здравствуйте, я, кажется соулмейт вашего семилетнего миленького сыночка, который ещё даже до слов не дорос. Не подумайте ничего страшного, мне просто любопытно. Скорей всего мы можем больше никогда не встретиться, потому что чем дальше он будет от меня, тем большую безопасность можно ему гарантировать. Я же знаете, как бы, шпион". Можно и самостоятельно нацепить смирительную рубашку, разыграть, например, раздвоение личности, и загреметь в психушку к мягким стеночкам и разноцветным пилюлям. План был отстойный и состоял в полном бездействии. Как бы глупое порывистое сердечко не стремилось сейчас же нестись за мальчишкой, хотя бы по вихрам непослушным потрепать. Так, проходя мимо, паренёк один раз на него глазками хлопнул, а уже выбил из-под ног опору и заставил импровизировать. Кошмар. "Надеюсь, мы никогда больше не встретимся," - думал Бриллинг, когда самолёт в новую жизнь оторвал колёсики от родной Российской земли. "Какая странная тётя," - думал маленький Эраст, глядя в глаза своей судьбе, - "Жаль, ничего не отвечает..."