Они

Его не пускали к маме. Эраст пытался скандалить, топать ногами, уговаривать. Даже сам предложил месяц, а затем и два и три без сладкого и видеоигр. Только бы зайти в неприступную комнатку. Папа оставался непреклонен. Что такого ужасного Эраст успел сделать, что мамочка больше не хочет его видеть? Он хотел знать. Отец говорит, что она больна. Но когда он сам болел, мама всегда была рядом. Так почему же ему нельзя? Уже не маленький мальчик, уже почти одиннадцать! Он всё знает о бактериях и заразе! А в маске можно? Да почему нет-то?! Днём Эраст был в гимназии, а вечером ему не давали ни то что увидеть, даже подобраться к запретной комнате. Через окно пробраться на второй этаж тоже не вышло: снег оказался не самым надёжным товарищем. Конструкция лепилась, строилась. Получалась вполне приличная лесенка из разноразмерных шаров. Но пройти по ней оказалось невозможно: комья из снега то откатывались, то ломались. Впервые захотелось, как впечатлительные одноклассницы после очередной плохой оценки, забиться в уголок и думать: вот буду сидеть здесь и помру. А вы все потом плакать будете! Но он был мужчиной. А мужчины так проблемы не решают. Застать отца вечером на кухне оказалось огромной удачей. Тот задумчиво мешал карты и пил дурно пахнущую бурду. В свете голубоватых неоновых лампочек над столом его до недавнего времени незаметные морщинки оказались грубее и страшнее. Будто разом сделали человека на много лет старше и измученней. Эраст уже знал, что такое алкоголь и кто такие алкоголики, но никогда не видел в живую, чтоб так бездумно и методично напивались. Папа, кажется, увидеть его не ожидал. Бутылка тут же была забыта, а недопитое вылито в раковину. Эраст залез на стул напротив. Сложил перед собой ручки и, как можно решительнее посмотрел прямо папе в глаза: - Мамочка больше меня не любит? - именно этот вопрос мучил мальчика весь последний месяц. Именно ответа на него он так боялся и ждал. И спросил чётко и прямо. Как мужчина мужчину. Папа молчал. Эрасту казалось, что тот даже не дышит, так вдруг сделалось тихо. Пётр моргнул раз, другой и вдруг бросился к сыну, прижал его сильными руками к своей груди и задышал глубоко и прерывисто. - Пап, ты чего? - небольшие ладошки почти привычно потянулись к сильной шее. Давненько его на ручках не катали. Говорили - вырос. - Она б-болеет, сынок. Сильно. Очень сильно, - в этих словах было слишком много глухого безнадёжного отчаяния. - И, конечно, она тебя любит, лапка. Наш маленький ангелок. И безумно скучает. - Но не хочет видеть? - всё ещё ничего не понимая, пробубнил мальчишка в грудь отца. Грубоватые пальцы мягко пригладили его непослушные вихры на затылке и с нажимом потянули, заставив вновь встретиться взглядами: - Больше всего на свете мама мечтает увидеть тебя вновь. Но ещё сильнее не хочет, чтоб ты запомнил её такой слабой и больной. - А если глазки завязать, мне к ней можно? - ещё не до конца поняв полный смысл последней фразы, выпалил Эраст. Потом мама выздоровеет, и всё будет как раньше. А сейчас он и повязку потерпит. И даже честно не будет подглядывать. - ... По виду отца можно было сразу понять: подобное даже не приходило ему в голову. После довольно продолжительной паузы мужчина неуверенно ответил: - Я у неё спрошу... Следующие несколько недель Эраст снова был счастлив: пусть он не видел мамочку, но слышал её голос, ставший вдруг из мелодичного и звонкого слегка хрипловатым. Она даже иногда, как в забытии, касалась его волос и улыбки похудевшей ладошкой. И он тараторил без умолку обо всём: что весна скоро, а они даже коньки новенькие ни рузу не опробовали, о скверной математичке, которая злится, потому что одинокая, о папиной причуде - помыть раковину спиртом. Иначе почему от неё так воняло? Несколько недель... Больше всего он жалел, что, когда в тот самый день убегал на занятия, не успел сказать мамочке: "Пока!" - и поцеловать впалую щёчку... На похороны его не пустили. На поминки - тоже. Они с папой остались вдвоём. А он ведь так и не попрощался... Отец, казалось, не замечал его. Эраст быстро научился сам выкидывать мусор, собирать кривенькие бутерброды на завтрак, желать себе доброго утра и сладких снов. Папа был не с ним: безумный пустой взгляд иногда останавливался на сыне, но тут же проскакивал мимо. Он шатался призраком по дому, шарахался об стены и, казалось, забыл как воспринимать человеческую речь. В первую неделю, - она была самой тяжёлой, - ребёнка забрала к себе чета Грушиных. Женщина прижимала к себе трясущегося и уже икающего от рыданий мальчишку. Он же верил, он надеялся, он говорил, что мама вот-вот поправится. Почему она умерла? Разве это честно? Никто не сказал Эрасту, что его мама смертельно больна. Было ли это правильно - неизвестно. Скорее нет, чем да. Зачем порождать пустые надежды? Было ли возможно сообщить этому милому всё ещё маленькому чуду, что мамочка никогда не увидит его вымечтанные слова. Совершенно, определённо - нет. Младший Фандорин всегда думал, что покажет ей первой: гордо продемонстрирует, - смотри, я достаточно взрослый, у меня родственная душа уже есть. И она обязательно прочитает и скажет: "Это самые прекрасные слова во всём мире!" Этому уже никогда не бывать. В ту первую неделю его не пускали к отцу. На третий день вечером после поминок он очень случайно подслушал: -... ужасно, просто ужасно... такая крепкая связь. Он сына не помнит, воет раненным зверем. Жутко так. Я.. Я струсил. - Сава... Я понимаю. Но он же там помереть от тоски может. Не дай Боже, сделает с собой что-нибудь. У мальчонки-то он один и остался. Ради него, Сава... В конце мая папа впервые заговорил после того дня. Просто подсел вдруг, когда Эраст к контрольной готовился: итоговая это вам не эта. Отец упал на диван, неаккуратно примяв какие-то тетрадки и чуть не сломав последний наточенный карандаш(Эраст понятия не имел, куда они деваются. Не ест же он их во сне?). Он протянул руку, но остановился, когда уже почти дотронулся до мальчишеских торчащих вихров. Пальцы неуверенно дрогнули: -Хорошо, что ты на неё не похож, - после долгого молчания и жуткого воя голос несчадно хрипел. - Я бы свихнулся окончательно... И мягко, как будто Эраст целиком состоял из тончайших льдинок, коснулся сначала щеки, потом затылка сына. Подросток наклонил голову и спрятал неожиданно проступившие слезинки, уперевшись лбом в его ключицы. Теперь должно стать лучше. Кризис миновал. А через полгода с небольшим они с папой дружно не спали в ночь с 19 на 20 января. Эраст знал, что фраза не обязана появиться, как Золушка, ровно в полночь. Да и вообще не обязана появиться(об этом он предпочитал не думать. Страшно). Но успокоиться и лечь спать было выше его сил. Они с отцом, как маленькие, настроили посреди гостинной крепость из подушек и одеял, засели внутрь с мармеладками и фонариком и играли в монополию желейными мишками и червячками вместо домиков и предприятий. Захватил улицу противника - съел все его вложения. Эраст подозревал, что папа поддаётся, но, пока рот был забит сладкими желейками, его решительно всё устраивало. А потом случилось ЭТО. Папа как-то странно прищурился, потом с кряхтением перегнулся через их поле битвы и отодвинул в сторону ворот незастёгнутой сверху пижамки. Его брови подскочили вверх, а губы сжались, давя озорной смешок: - Твоей душе понравилась наша фамилия, - уже откровенная зубастая улыбка, - Запишешь ей в паспорт? - и очень задиристо подмигнул, перед тем как впервые со смерти мамы радостно расхохотаться в голос. Подросток, ещё не видевший, чем одарила его вторая половинка, уже знал: это лучшая фраза из всех возможных. Мама бы с ним согласилась. *** Оставшись в пятнадцать без отца, стоя над могилами родителей, Эраст отчаянно прижимал руку к левой части груди. Могло показаться, что юноша, раздавленный потерей, пытается прикрыть болящее сердце. Как же: мать умерла, отец - отправился за ней, не выдержал разлуки с половинкой. Самоубийца. Эраст не пытался в это верить. Когда-нибудь он всем докажет. А сейчас главное, что знает он сам. На самом деле именно в этот момент, резко повзрослевший, юноша отчаянно клялся родителям, себе и своей единственной истриной душе. Он защитит последнее, что у него осталось. Ценой всего: жизни, мира, планеты. Чего бы ему это ни стоило. От врагов. От друзей. От боли и разочарований. Он убережёт соулмейта. От него самого, если придётся.