Их разлучит смерть

      У него были голубые глаза – а я всем говорила, что они зеленые, не знаю, почему. Может, потому что я не хотела признаваться, что он в чем-то не «мужчина моей мечты», а может, потому что не хотела, чтобы в моих историях о том-самом-мужике узнали его.       Это было очевидно. Все знали. Все видели, как меня размазывает, как я теряю рассудок – как становлюсь похожей на него, раздраженной, неадекватной, заходя в психоз – от него, как от электрошока, как от укола в задницу огромной шпилькой.       Он приглашал меня на спарринг – каждый раз. Он видел во мне игрушку для соревнований – в уме, в широте взглядов, в опыте и успешном успехе – и в чем-то я объективно проигрывала. Меня это злило – я была в ярости – и в ужасе одновременно.       Он был достойным противником и партнером. Я считала его лучше себя – единственного на тот момент из представителей рода человеческого.       Он брал меня за жабры показной легкостью своих достижений. Я ощущала себя неудачницей, я завидовала – и его телу, и его семье, и его карьерным достижениям, при этом забывая напомнить себе, почему он выбрал меня.       Я думала, он выбрал меня, потому что я шут, потому что со мной легко. Потому что я ничего никогда не просила – и с легкостью согласилась играть в игру взаимовыгодного сотрудничества, секса по дружбе, близости без любви.       Я думала, он выбрал меня, потому что я разделяла его взгляды на отношения: хочу – беру, надоело – отпускаю. Я думала, он понимает меня… И берет то, что ему подходит – и ошиблась практически во всем.       Я подходила ему не потому, что мы были одинаково циничны. Я подходила, потому что кормила его – своим вниманием и стремлением выделиться для него, стать еще лучше – чтобы он, наконец, выбрал меня. Ему нравилось, что я чего-то стою, ему нравилось смотреть со стороны, как меня тоже хотят – и как я выбираю его.       Я помню этот несчастный корпоратив и эти переглядывания через толпу, это винное казино, где мы вербально дрались и выпендривались на глазах у ведущего, всего несколько раундов, пока ему было интересно; где он выигрывал, а я была уже пьяной, где он ушел внезапно и уехал домой раньше.       На том самом корпоративе я нашла себе одного из тех двух котят, которых я позже называла его именем.       Я говорила ему, что использую его так же, как он использует меня. Я говорила, что лгу о любви – как лживый поэт, – и упражняюсь об его холодность, как с безопасным тренажером. Я говорила, что меня вдохновляет то, что происходит – как на поиски еды мотивируют лютый голод и животный страх смерти.       Я заверяла, что мне не нужен ни он, ни его любовь – потому что я понятия не имею, что делать с этой дурацкой любовью, если она случится.       Он выбрал меня, потому что я заполняла его пустоту, через меня он видел себя, он питался от разрывающего эффекта своего присутствия со мной, как от батарейки.       Проклятая лживая морда – которую еще несколько лет я продолжала видеть в толпе, даже зная, что он больше не живет в этом городе и этой стране.       Потом я, конечно, узнала, что он вернулся – и злорадствовала, недолго, о том, что он в каком-то роде тоже неудачник… Раз вернулся. Я сочла крах его грандиозных планов неудачей, а не его личным выбором – потому что выбрала так считать. Мне было так легче… Я не хотела больше ничего о нем знать – о нем настоящем – чтобы, наконец, распутать этот клубок и больше не возвращаться в объятия удушливого, синтетического, электризующегося шарфа.       Шарф мы вязали оба – и он был красивый – но на изнанке были узлы, а нитки были будто вымочены в зелье из моих нервов.       Нарциссичная скотина.