Их разлучит смерть

      Зверь никогда не обманывается, зверь не ошибается в первом впечатлении – а впечатление было неприязнью. Рядом с нарциссом потенциальная жертва ведет себя нервно, у нее что-то падает из рук, она запинается, заикается, она дрожит под внимательным – оценивающим – взглядом, она будоражится от равнодушия, фонящего от фигуры незнакомца.       Лакмусовая бумажка – нелепость и клоунский красный нос на тугой резинке, который появляется как будто бы сам, внезапно, как будто бы ненарочно.       Нарцисс смеется – в лучшем случае. В худшем поджимает губы.       Нарцисс потом косится – потому что его вендиго, вечно голодный зверь, считывает невербальные сигналы, эти уязвимости в интерфейсе, сразу видит, как и куда присосаться при необходимости.       Он обязательно подойдет – или инициирует ситуацию, где вы вновь встретитесь. Он будто бы везде – и он будет попадаться на глаза до тех пор, пока жертва его не накормит.       Он был постоянно на виду, я его видела и слышала из каждого уголка опенспейса, на каждом этаже, он бесил меня, я хотела ударить его стулом, я хотела, чтобы он заткнулся, я даже представляла, как – якобы случайно – запираю его в каморке с оборудованием.       Позже у нас хватило ума не трахаться в этой каморке, потому что там камеры.       Когда я увидела его впервые, он просто шел по офису – так, словно весь мир для него – а я шла с кружкой в руках. Я влетела в него – потому что я оборачивалась на коллегу, потому что я тоже искренне считала, что весь мир для меня – и врезалась в него.       Я не облила его – я пролила кофе на пол, на сером ковролине тотчас расползлось мокрое темное пятно.       Я материлась, я испугалась, я ржала и, кажется, сразу написала в общий офисный чат, чтобы предупредить клининг – потому что за беспорядок надо брать ответственность… Он просто протопал дальше, он оглядывался – небрежно, с перекошенным лицом, в меру равнодушным, в меру обескураженным, – он сделал вид, что ничего особенного не произошло.       Пятно высохло. А я втайне надеялась каждый раз снова налететь на него в том месте – в любом месте – в коридоре, в опенспейсе, на кухне – чтобы вылить на него содержимое кружки.       На его коричневые брюки, его серые брюки, его синие джинсы; его белую футболку, его горчичного цвета водолазку, его синюю рубашку; всегда чистые – в любую погоду – туфли, ботинки, и никогда кроссовки – потому что он не носил кроссовки.       Он ощущал вседозволенность, он срывался на своих коллег, на своих подчиненных, он срывался на тестировщицу, которая мне нравилась… Он вел себя, как мудак – а я одновременно ужасалась и любовалась. Когда он довел тестировщицу до слез, я подошла к нему и потребовала, чтобы он извинился – потому что ни в личном порядке, ни в рабочем, он не имеет права вот так на нее наезжать.       Он в ответ обозвал меня бешеной лесбиянкой, которая лезет не в свое дело – потому что я, как и он, не ее непосредственный руководитель, и извиняться – и объясняться – он не собирается.       Иногда у него были ужасные шутки… Я пыталась видеть в них остроумие – но порой все было безнадежно.       Это было как столкновение двух гопников – под личиной двух интеллигентов: мое «Пойдем выйдем» и его «Ну пойдем», мое инстинктивное желание укусить и тут же убежать, его возмущенное недоумение.       Мы стояли у лифтов, мимо туда-сюда мелькали другие сотрудники, он смотрел на меня с любопытством – ожидая, когда его начнут развлекать. Это не было интересом – как я тогда полагала – это было лишь снисхождением, разрешением.       Я не сказала того, что хотела… Я, кажется, никогда не говорила всей правды с ним – я подстраивала ее под нужный ракурс, чтобы казаться более циничной, более защищенной, более независимой.       Я отшутилась тогда, что поскольку я местная мама-кошка, я не позволю переходить на личности – особенно с девочками, которые – как мы оба подтвердили – к нему неравнодушны.       Тестировщица писала ему в личные сообщения, задавала чересчур много вопросов – а он не нашел ничего лучше, чем просто публично ее высмеять. Я малодушно – будто бы демонстрируя свое отличие – посмеялась над его участью, невольно приняв его сторону…       Единственное отличие между мной и несчастной – счастливой – тестировщицей было в том, что меня он ел медленно, я держалась дольше, дольше оставалась вкусной и интересной.       Он потешался, как я неуклюже засыпаю в офисную кофемашину зерна – не выдвигая ее из ниши под кухонными ящиками, а пытаясь пролезть в узкое пространство. Он сказал, что я похожа на его сына, который все усложняет и делает назло.       Его сыну было пятнадцать. Он уже тогда был весь в татуировках и пирсинге, избалованный, заноза в заднице. Он ненавидел отца.       Про жену он говорил редко, даже потом – и только в качестве примеров, как они подавали документы на лотерею грин-карты, или упоминая ее в историях общих знакомых.       Он никогда не знакомил меня со своими знакомыми – несмотря на то, что у нас уже тогда было на удивление много общих знакомых – в том числе и через его жену.       Он не подпускал меня близко – и даже когда он спал рядом, я ощущала, что я одна. Мы оба начертили границу, через которую нельзя было переступать – однако все перепуталось и перемешалось, у нас было слишком много общего, чтобы отрицать, насколько сильно мы связаны.       Мы оба шутили, что как и наша многотысячная корпорация – город в двенадцать миллионов человек – это большая деревня, в которой все уже давно перетрахались. Мы еще тогда не знали, насколько мы правы…