Tastes like Obscenity

Съемка длится почти три мучительных часа. С каждой сменой наряда макияж и прическа Чонгука также меняются. Во втором наряде фотограф перестает давать указания Чонгуку и просто позволяет ему делать то, что ему нравится.  Чимину жаль его, видя частичку себя в его усталости к концу всего этого.   Пока Чонгук просматривает кадры с режиссером, Чимин возвращается в гримерку, ловя Хосока, когда тот собирает вещи.   — Это было сложно, — усмехается мужчина, и Чимин не мог не согласиться.  — Думал, бедняга несколько раз расплачется, — вздыхает он, падая на тот же стул, на котором сидел, пока Хосок красил. — Помнишь, каким милым он был раньше, — вспоминает Хосок. — Почему он в последнее время ведет себя так холодно? Чимин прижимает пальцы к глазам и молча обдумывает этот вопрос.  — Хотел бы я знать, но он не хочет со мной разговаривать. Как будто он замкнулся.  — Я удивлен, обычно он тебе все рассказывает, — хмурится Хосок, и Чимин чувствует, как его охватывает сильная печаль.  — Я чувствую, что подвел его, хён. Типа… может быть, я пропустил что-то важное и теперь разбираюсь с последствиями. — Не смей, — упрекает Хосок, успокаивающе обхватывая рукой затылок Чимина и нежно сжимая его. — Это не твоя работа — все за него исправлять, Чимин-а. Когда он будет готов, он расскажет тебе, что у него на уме. Он слишком сильно тебя любит, чтобы скрывать это от тебя. Наверное, поэтому он закатывает истерику. Не знает, как справиться с чем бы то ни было в одиночку. Чимин дарит ему улыбку, которая не достигает его глаз, надеясь, что он прав.  Прошло уже несколько недель. Хосок продолжает упаковывать свои вещи, когда дверь открывается, и входят Чонгук с Инхе.   Чонгук одет в спортивную одежду, которую они использовали для финального сета — концепция бокса — и легко сказать, что ему нравится эта одежда, потому что вместо того, чтобы спешить переодеться, он быстро движется к диванам, со стоном падает на подушки и допивает свой забытый кофе. — Чонгук-а, — зовет Хосок, бросая пачку салфеток в молодого человека, когда тот оказывается достаточно близко. Чонгук легко их улавливает, его глаза загораются, когда он видит, что это такое.  — В них есть масло, так что будет легче удалить макияж. — Спасибо, хён, — с благодарностью говорит он, и Чимин пытается не обижаться на то, что Чонгук без проблем называет других людей «хён». — Я сейчас ухожу. Увидимся завтра на генеральной репетиции. Они все прощаются, с его уходом в раздевалке становится тише.  Когда приходит интервьюер, Чимин продолжает зевать каждую секунду, его глаза приобретают то знакомое водянистое размытие, которое появляется, когда он измотан.  Само интервью проходит так же, как и фотосессия. Вопросы скучные и одинаковые, какими обычно бывают вопросы на интервью, а Чонгук, в свою очередь, дает одинаковые ответы, которые он отказывается уточнять. Единственный раз, когда он избавляется от своей апатии, это когда его спрашивают о его последнем сингле «Tastes Like Obscenity», но даже тогда это длится недолго.  Интервьюер, Ли Донвук, кажется, полностью очарован Чонгуком, ловит каждое его слово, как будто он объясняет смысл жизни.  — Можете ли вы описать вдохновение для этой песни. Что вы чувствовали, когда писали ее? Чонгук поднимает бровь, уголки его губ изогнулись в удовольствии впервые с начала интервью. — Это довольно очевидно. — Верно, — соглашается Донвук с застенчивой ухмылкой, проявляя свои чары, когда тяжело смотрит на Чонгука, опустив веки. — Но я надеялся на небольшой синопсис, написанный вашими словами. Вау, способ быть очевидным. Глаза Чонгука сияют, всегда, когда он собирается доставить неприятности, а его улыбка только становится язвительной. — Это о желании трахаться… — Возможно, это не лучший вопрос для статьи, — прерывает Чимин, игнорируя взгляд Донвука и изо всех сил пытаясь показать глазами, что Чонгуку нужно вести себя прилично. Рок-звезда только улыбается ему в ответ.  — Понимаю, — соглашается Донвук, явно недовольный этим. — Можете ли вы хотя бы сказать мне, что вдохновило вас на эту песню? Может быть, в вашей жизни есть определенный человек? Они не должны задавать такие вопросы. Журнал запросил список одобренных тем, и Чимин всегда непреклонен в том, что такие вопросы не допускаются. Личная жизнь Чонгука не подлежит обсуждению. Он собирается напомнить об этом Донвуку, когда глаза Чонгука смотрят на него, и он чувствует себя застрявшим, прикованным к месту и неуверенным, что сделать или сказать, чтобы прервать внезапную сильную неловкость момента. Это длится недолго, Чонгук смотрит то в одну, то в другую сторону на другого мужчину, но этого достаточно, чтобы его сердце бешено забилось в груди. — Я просто хотел написать такую ​​песню, — наконец отвечает Чонгук скучающим, но достаточно убедительным тоном. — Что-то отличающееся от обычного звучания Aurum. Я хотел посмотреть, как фанаты отреагируют на более медленный и чувственный трек, и здорово, что они оказали такую ​​поддержку. — Песня потрясающая, — соглашается Донгук, смело проводя языком по нижней губе. — Это определенно мой фаворит. Чимин успокаивает знакомое чувство ревности, когда другие проявляют интерес к Чонгуку. Не то чтобы это редкое явление, и он прекрасно понимает, что не имеет права так себя чувствовать. Он повторяет эту истину как мантру в голове, делая пометку на телефоне, чтобы подготовить еще одну копию о неразглашении.  Донвук сильно накручивает. То, как он практически бросается на рок-звезду, достаточно говорит о том, как все пойдет. Как ни странно, когда интервью подходит к концу и Донвук просит автограф, Чонгук просто дает ему автограф. Он не попадается на приманку, когда мужчина скрещивает пальцы, когда передает ручку, игнорирует явно заинтересованные взгляды и прекращает попытки продолжить разговор, прощаясь с ним даже не оглядываясь назад. Чимин вырывается из шока и в изумлении следует за ним за пределы студии, чувствуя, как смятение захватывает его мысли. Это случается не так часто. Этот мужчина был привлекательным, определенно тип Чонгука, а Чонгук никогда не отказывает таким людям, как он. Хотя его хотят миллионы, ему нелегко заводить отношения, не говоря уже о сексе, как обычному человеку. Донвук предлагал себя практически на блюдечке, но Чонгук отказался, даже не записав свой номер. Чимин обдумывает это, провожая Шинхе до ее машины, обещая написать, если ему нужно что-то сделать до утра, и благодарит ее за тяжелую работу. К тому времени, как он возвращается, Чонгук и Инхе уже садятся в знакомую черную машину, которая только что подъехала, Седжин улыбается за рулем. На улице почти полностью стемнело, и все, чего хочет Чимин, — это забыть о своих бегущих мыслях, вернуться домой и заползти в постель.  Когда он проскальзывает на заднее сиденье, Чонгук потирает виски, нахмурив брови от боли.  — Головная боль? — Терпел несколько часов, и становится только хуже, — бормочет он, и Чимин не может сдержать закатывания глаз.  — Ты мог бы мне сказать, — фыркает он, роясь в сумке. Он носит с собой обезболивающее для таких ситуаций, кладет две таблетки в ожидающую ладонь Чонгука и смотрит, как надуваются его губы, когда он проглатывает их вместе с бутылкой воды.  Следующее, что осознает Чимин, это то, что голова Чонгука лежит у него на коленях безо всякого предупреждения. Он оглядывается в поисках свидетелей, как будто окна не тонированы. Седжину и Инхе все равно. — Что... — Можешь почесать мне голову? Это не входит в мои должностные обязанности, хочет сказать Чимин, просто чтобы быть трудным, но он всегда был близок к этому человеку, возможно, слишком нянчился с ним, когда он был моложе, и расплачивается за это сейчас. Хотя это немного забавно, в какой-то степени бесит, как Чонгук кладет голову ему на колени, как послушный котенок, после того, как бесконечно усложнил его работу. Неуверенно он проводит пальцами по  длинным прядям темных волос Чонгука, липких от лака и геля для волос. Когда Чонгук скулит, Чимин начинает беспокоиться. — Ты в порядке? — Чертовски больно, — шипит он.  — Наверное, потому что впервые за несколько недель ты выпил столько кофеина, да еще и натощак.  — Не злорадствуй, — бормочет он с язвительным взглядом, который ничуть не беспокоит Чимина. — Это всё твоя вина. Почему ты дал мне выпить кофе, — возмущается он, уткнувшись носом в верхнюю часть бедра Чимина.  Чимин старается не напрягаться, снова и снова повторяя в уме «успокойся». — О да, я заставил тебя купить эту чертову выпивку, — усмехается он, продолжая успокаивающе круговыми движениями водить Чонгуку по лбу, несмотря на то, что продолжает вести себя так, как надо. — Я отчетливо помню, как говорил тебе, что это произойдет, и что ты будешь винить меня, так что я буду злорадствовать, сколько захочу. Ты делаешь так же со мной. — Но ты лучше меня, — рассеянно говорит молодой человек со вздохом, и Чимин смотрит на него сверху вниз, ошеломленный его искренностью. — Дерьмовый день, — стонет Чонгук. — Я ненавижу такие вещи. Это всё так бессмысленно. — Рекламная работа не лишена смысла. Так мы узнаем твоё имя и предстанем перед широкой публикой. — Думал, что все уже знают мое имя. Обладатель Грэмми Чон Чонгук, гордость Кореи, — саркастически бормочет он. — Я просто хочу выступать. — Ты буквально выступаешь через два дня. — Давай снова поедем в тур? — неожиданно взволнованно предлагает Чонгук, и Чимин не может сдержать смех. — Мы только завершили последнее мировое турне. Теперь начинается работа над твоим следующим альбомом. Чонгук фыркает без удовольствия, в его глазах горит огонь, когда он смотрит в сторону. — Я просто хочу петь, — шепчет он, и сердце Чимина немного разрывается, но он не знает, как его утешить. Остаток пути домой они молчат, Инха и Чимин следуют за Чонгуком до его квартиры.  Чимин входит внутрь, Инха идет домой.  Чонгук все еще отводит взгляд, потирая голову и моргая глазами, как будто у него проблемы со зрением.  — Я заказал еду, скоро должны принести. Я знаю, что ты неважно себя чувствуешь, но тебе будет легче, если ты что-нибудь съешь, — предлагает Чимин, когда его охватывает недоверие, на этот раз, вместо того, чтобы спорить с ним, Чонгук только кивает. — Тебе что-нибудь нужно? Глаза певца такие большие, что он выглядит слишком молодым, как у мальчика с глазами лани, которого Чимин встретил много лет назад, с такими же большими мечтами и талантом.  — Останешься со мной? — Чонгук… — с беспокойством начинает Чимин. Они еще не перешли черту, и не из-за того, что Чонгук не старался, но Чимин понимает, что это прямой путь к катастрофе. Но выражение паники, промелькнувшее на лице Чонгука, заставляет его забыть о предостережении и заверить, что все будет хорошо. Что бы они ни собирались сделать, это не изменит их. — Мы можем просто лечь и посмотреть что-нибудь, как мы делали раньше, — серьезно предлагает он. Он выглядит уязвимым, и Чимин чувствует головокружение от того, что он может видеть Чонгука таким, что он доверяет ему достаточно. — Хорошо, — слышит он свое собственное согласие, и Чимин даже не сожалеет об этом.  Когда приносят еду, Чонгук морщит нос над своей вегетарианской тарелкой с редкими кусочками простых неприправленных пулькоги*. — Что? — спрашивает Чимин, заметив его невозмутимое выражение лица. — Ты хотел что-то еще? — он уже достал свой телефон и открывает меню, когда Чонгук отвечает.  — Ты не мог заказать самгёпсаль или рамён? — жалуется он, как ребёнок, и Чимин сурово смотрит на него — Я заказал еду, которая вписывается в рамки твоего рациона. Ты уже выпил кофе. — Ты тоже выпил кофе. — Я не на диете. — Мы могли бы сделать этот день исключением. — Нет.   Чонгук молчит, смотрит в сторону и вытаскивает свой телефон, серьёзно глядя на экран. Чимин уверен, что в любом случае заказывает все, что хочет, просто назло ему.   Однако ему не приходится долго гадать, что он делает, так как пентхаус внезапно наполняется музыкой, играющей через установленную им аудиосистему Bluetooth. Это одна из грустных рок-баллад Aurum, и как только Чимин узнает ее, он зажмуривается и скулит.  — Только не это дерьмо, — бормочет он, борясь с желанием удариться головой о стойку.  — Приятно знать, что ты на самом деле думаешь о песне, на которую  ты  вдохновил, — фыркает Чонгук с слишком угрюмым выражением лица, когда его воспринимают всерьез, когда он подпевает своей лирике.  — Целая песня о том, как тебе разбили сердце, потому что я не давал тебе поесть курицу. Как будто ты прямо не сказал мне не давать тебе ее! "Что бы ни случилось, Чимин, как бы я ни умолял", — цитирует он, вспоминая, как тяжело было Чонгуку придерживаться своей первой диеты.  Ничего не поменялось.   — Ты жестокий. — Я жестокий? За то, что слушаю тебя? Даже несмотря на то, что всякий раз, когда я сдаюсь, первое, что ты делаешь, это жалуешься и обвиняешь меня, — бурчит Чимин, не желая ничего, кроме как задушить певца, и спокойно качает головой. — Я такого не делаю. — Ты сделал это сегодня вечером в машине по дороге сюда. — Не знаю, о чем ты говоришь. — Ага. Чонгук перестает жаловаться, но продолжает включать музыку, пока они едят в тишине, а Чимин следит за тем, чтобы он насытился, даже если для этого придется отказаться от части своей порции. Завтра генеральная репетиция, а потом концерт. Чонгуку понадобится вся сила, которую он сможет получить. Наевшись, они быстро убирают за собой. Что-то густое, похожее на предвкушение и неуверенность, тяжело повисло в воздухе, и никто из них не знал, что делать. Чонгук двигается первым, встречаясь с ним взглядом и жестом приглашая следовать за ним.  Они обходят гостиную и идут прямо в спальню, нервы Чимина накаляются. — Хочешь сначала принять душ? — неуверенно спрашивает Чонгук, и странно, что он почти кажется застенчивым и неуверенным в себе, проблеск того мальчика, которым он был, когда Чимин впервые подружился с ним.  — Давай, смой с волос весь этот лак для волос, только не тяни на час, — отвечает Чимин, надеясь, что это поднимет настроение и расслабит его. Когда Чонгук дарит ему настоящую, широкую улыбку, он знает, что ему это удалось.   — Я быстро, — мягко обещает он и исчезает за закрытой дверью.  Чимин садится на край гигантской кровати и падает. Проходит меньше десяти минут, когда Чонгук выходит из ванной в облаке пара, одетый только в пару свободных спортивных штанов, которые выглядят так, будто когда-то были черными, но их стирали столько раз, что цвет потускнел.  Волосы еще мокрые, маленькие капельки собираются на концах и падают на голую кожу груди, очерчивая мускулы. — Вот, — говорит Чонгук, вырывая Чимина из его неуместных размышлений, пока тот копается в комоде. Чимин наблюдает, как он рассматривает белую потертую футболку, явно считая ее приемлемой, и добавляет серые спортивные штаны и нижнее белье, прежде чем предложить их Чимину.  — Они будут немного великоваты, но зато чистые и удобные. — Спасибо, — бормочет Чимин, вставая, чтобы взять одежду.  Если подумать, для него было бы гораздо логичнее спуститься в свою квартиру, принять там душ и вернуться.  Он говорит себе, что это потому, что душ Чонгука — это само определение гедонистического опыта, который он абсолютно не хочет пропустить. Управляется с помощью встроенного в стену экрана вместо рычагов или кранов. Чонгук показал ему, как это сделать, когда они впервые въехали, так что Чимин быстро просматривает варианты, выбирая температуру воды и доводя ее почти до максимально возможного нагрева, прежде чем убедиться, что все насадки для душа включены. Он чувствует себя немного неловко из-за того, что зря тратит воду, но говорит себе, что все в порядке, потому что он ненадолго. Удовлетворившись, он снимает одежду, открывает стеклянную дверь и позволяет усталости смыться. Вдоль задней стены есть скамейка, но Чимин не позволяет себе сесть, боясь искушения остаться и вздремнуть, поэтому он остается на ногах и быстро умывается. Чимин вроде как начинает понимать, почему Чонгук так долго здесь торчит. Когда он выходит, его кожа краснеет, и он чувствует себя невероятно расслабленным. Как и ожидалось, одежда ему немного великовата, рубашка спадает с одного плеча, а спортивные штаны приходится подворачивать на талии как минимум три раза. Чонгук был прав, они удобные и пахнут свежим бельем.  Прежде чем выйти из ванной, он проводит расческой по своим черным волосам, распутывая все узлы и убирая пряди с лица. Он критически смотрит на себя в зеркало, поворачивая голову то влево, то вправо. Удовлетворенно кивнув, он идёт в спальню.  Чонгук лежит на левой стороне кровати, его руки сложены у лица, а ноги подогнуты к себе. Он откидывает одеяло, приглашающе поглаживая матрас, и Чимину не нужно повторять дважды. Он быстро забирается на бок, вздыхая, когда Чонгук заменяет ему одеяла, а сам усаживается на мягкий матрас.   У него есть меню какого-то стримингового сервиса, уже открытого по телевизору, и они вместе читают краткие описания различных шоу, выискивая то, что их интересует.  Чонгук никому не рассказывает, но он любит хорошие дорамы. Он начинает первый эпизод, который, по их мнению, звучит прилично, и в молчаливом согласии они притягиваются к друг другу, Чонгук кладет голову на сердце Чимина, а Чимин снова проводит пальцами по все еще слегка влажным прядям волос Чонгука. Каким-то образом им удается бодрствовать на протяжении целых трех эпизодов, и оба они делают беглые комментарии, высмеивая сюжет, или съеживаются и стонут, когда персонажи делают что-то неловкое. Такое ощущение, что ничего не изменилось. Они такие же Чимин и Чонгук, какими были до того, как жизнь стала слишком сложной. По крайней мере, Чимин хочет притвориться, что на этот раз все снова нормально, но его вырывают из фантазий, прежде чем он может полностью погрузиться в них. — Ты понимаешь, что все их проблемы могут быть буквально решены простым разговором? — сонно бормочет Чонгук, заставляя Чимина вздрагивать, когда тепло его дыхания проникает в тонкую ткань его рубашки.  Чимин почти смеется, но потом слова начинают доходить до него. В какой-то степени иронично слышать, как Чонгук говорит это, когда он бесчисленное количество раз пытался затронуть тему того, что происходит с певцом. Все, что Чимин хочет сделать, это поговорить об этом, прояснить, почему он внезапно замкнулся. Но Чонгук не хочет этого разговора. По крайней мере, пока, и Чимин может продолжать быть рядом с ним только до тех пор, пока он не будет готов. Он возобновляет свой нежный массаж головы, напевая в знак признания того, что он сказал. — Но что бы мы тогда смотрели? — шепчет Чимин, улыбаясь, когда чувствует, как Чонгук хихикает рядом с ним.  — Ты прав. — Я всегда прав. Чонгук снова смеется, его нос щекочет ребра Чимина, когда он глубоко вдыхает. — Ммм, ты пахнешь мной, и собой. Чимин фыркает, слезы усталости наполняют его глаза и угрожают потечь по щекам.  — Так кем? Собой или тобой? — Ты пахнешь, как мы. Мне это нравится, — вздыхает Чонгук. Чимин обхватывает руками его спину и нежно сжимает, прижимая к себе. Он позволяет усталости захлестнуть себя, чувствуя, как будто его убаюкивают. Когда он больше не может отрицать, он поддается этому, твердый вес Чонгука давит на него, окружая его, и Чимин засыпает намного быстрее.