Искалеченные

      — Вон! — громкий крик Прокопенко разнесся по всему управлению, которое моментально затихло в ожидании продолжения. Из кабинета генерал-полковника вышел хмурый Гром. Последние два месяца, с того самого его похищения, настроение майора становилось все хуже и хуже, если это вообще было возможно. И судя по возросшей раскрываемости и увеличившемуся количеству вызовов к начальству, улучшений не предвиделось. Даже Цветков с Зайцевой обходили его стороной, а Дубин старался не находить лишний повод его волновать.       Весь участок разом решил, что это из-за того, что похитителей так и не нашли. Не было никаких зацепок. Гром ничего не рассказывал, молчаливо сцеплял зубы, рычал что-то в ответ на вопросы и мрачной тенью сидел за своим столом, если не носился по Питеру, колошматя мелких и не очень бандюг.       Единственный раз, когда он был в другом настроении, произошел еще в самом начале. То с каким садистским удовольствием майор засадил Вениамина Самуиловича Рубинштейна за решетку знал, кажется, каждый. Дело, которое ему подкинули похитители оказалось очень кстати. Главный психиатр ставил такие эксперименты над своими пациентами, что каждый, кто был в курсе деталей, невольно начинал сочувствовать всем этим «особо опасным». Никто никогда бы не интересовался судьбой таких людей, но похищение Грома и таким образом привлеченное внимание к деятельности Рубинштейна сделало свое дело.       Общественность срезонировала сразу, не без помощи вездесущей Юли Пчелкиной, которая каким-то образом, не трогая Игоря, смогла разрыть информацию, что Вениамин Самуилович, кроме клиники-тюрьмы, работал еще в частной больнице для богатых, в которой пару лет назад проходил лечение от тяжелой формы депрессии Разумовский. Вот же совпадение, да? Естественно, у многих возникли вопросы. В интернете тут же стали говорить о том, что Рубинштейн мог повлиять на психологическое состояние создателя Vmeste. Игорь не вникал. Игорь ищейкой метался по Петербургу.       Многие из «особых» пациентов Рубинштейна от его экспериментов оставались овощами, а некоторых вообще не смогли найти. И в список пропавших без вести вошел и сам Сергей. Вениамин Самуилович все же признался, что все пропавшие просто не выжили. Но с Разумовским было сложнее. Все большее количество людей начинало считать, что скрыть пропажу такой знаменитой личности, как Сергей было бы сложнее и поэтому Рубинштейн сам устроил «побег». Не без подачи Пчелкиной, все же нашедшей как-то медицинскую карту Разумовского, где было четко прописано, в каком плачевном состоянии тот находился перед пропажей.       Игорь не злился на нее. Не давал ей возможность нарыть побольше, систематически вытаскивая из участка за шкирку, как котенка, но развивать мысль и представлять ее общественности, что Сергей Разумовский — жертва экспериментов психиатра, позволял. Хотя и осознавал, что в этой истории все было не так просто, как это звучало со слов Юли.       Да и он сам прекрасно знал, что Разумовский жив и относительно здоров. Поэтому цеплялся за каждую ниточку, ища его. Понимал, что искать Сергея в стране глупо, но куда тот мог уехать тоже мыслей никаких не было. Каждая зацепка приводила его в тупик. Словно Разумовский действительно умер от рук Рубинштейна, а все, что слышал Гром — галлюцинации, сон.       Привычное «думай-думай-думай» перестало помогать. И он бы продолжил загонять себя до сих пор, если бы уставший и злой Прокопенко не заставил написать заявление на отпуск, выгоняя нерадивого майора из участка.       И сейчас Игорь шел по питерским сырым серым улицам, кутался в свою (Прокопенко до сих пор злился из-за мотоцикла, но кожаную куртку отдал) куртку и снова думал-думал-думал. Обычно воспоминания о тех событиях приходили именно ночью, когда он оставался один в своей квартире, но в последнее время мысли об этом перманентно крутились где-то на задворках. Даже спустя два месяца Гром отчетливо помнил запах дешевого ментолового шампуня-геля для душа, нервный выдох на щеке, щекочущие волосы и странное ощущение в груди, когда к его губам прижались чужие через скотч.       Сам не понимал, какие ощущения вызывали в нем эти воспоминания, но где-то в районе солнечного сплетения неприятно крутило от какой-то незаконченности. Игорь ненавидел незаконченные дела, а от осознания, что было что-то, что он не сделал и сам не знал, что именно, становилось тошно.       Ноги по привычке принесли его к воротам детского дома «Радуга». За эти полгода после дела Чумного Доктора он все чаще стал появляться здесь. Сначала Татьяна Михайловна звонила ему, когда Леша пропадал или ввязывался куда-нибудь из-за своего чувства справедливости. А потом Гром сам стал приходить. Забирал Макарова с собой и к отбою возвращал. Внимание майора пошло на пользу. Парень теперь мог постоять за себя и стал больше думать, а не кидаться в гущу событий с горячей головой. А после выматывающих тренировок, которые ему проводил Игорь в зале Бустера, сил на всякие опасные авантюры не хватало.       Как-то Юля даже пошутила на этот счет, когда они сидели на крыше и ели шаверму.       — Может тебе стоит его усыновить? — она хитро блеснула глазами и улыбнулась.       — Да кто мне опекунство даст? — фыркнул Гром, смотря перед собой. Дима сидел, поодаль не вмешиваясь в их разговор и что-то быстро чиркал в своем альбоме (скетчбуке, Игорь, это скетчбук). Больше они эту тему не поднимали.       — Здрасте, — Игорь привычно поздоровался с охранником и пошел к кабинету Татьяны Михайловны. Та, конечно, не сильно горела желанием видеться с ним (Сережу она все же любила), но беспокойство за Лешу всегда брало вверх.       Даже после того, как Разумовского посадили и объявили психически нездоровым, детский дом не потерял притока денег. Было ли это благодаря самому Сергею или спонсоры продолжали вкладываться по своим причинам, Гром не знал. Кстати, компания Vmeste тоже продолжала исправно работать, увеличивая свои доходы. Кто теперь являлся ее владельцем Игорь не имел понятия, да и не хотел.       — Татьяна Михайловна? — женщина сидела за своим столом и рассматривала рисунки детей. Вид у нее был не очень, как бы она не старалась этого скрыть, но за два месяца, что они не виделись, она словно постарела на десяток лет.       — Игорь Константинович? — она удивленно посмотрела на него. — Если вы за Лешей, то они уехали в Москву на олимпиаду.       — Да, я знаю. Он звонил, — неловко произнес Гром и прошел к парте, садясь на низкий для него стул. Почему-то видеть ее было трудно. Он обозначил это чувство, как стыд. Правда, за что именно, не хотел думать. — Я вообще-то к вам.       Татьяна Михайловна нахмурилась. В прошлый раз, когда он пришел к ней, Разумовского посадили. А Игорь и сам не знал, почему решил зайти сюда. Мог же просто развернуться и уйти.       — Я подумал, что вы должны знать, — Гром прочистил горло. Он видел, как женщина переживала из-за человека, который помог ее любимому приюту, и новость о его смерти явно сильно ударила по ней. Игорь вообще был удивлен, что она не выставила его за дверь сразу. — В общем, об этом больше никому нельзя говорить, но Сергей жив.       Вот так резко, как пластырь с обожженной кожи срывать. Татьяна Михайловна ошарашенно смотрела на него, открывала и закрывала рот, пальцами вцепившись в столешницу.       — Об этом знал только я, поэтому, пожалуйста, никому больше, — попросил Игорь, чувствуя, как комок в груди немного ослаб.       — Я… Да. Хорошо, — закивала женщина, а у самой на глазах навернулись слезы. — А он…       — Нет, я не знаю где он, — отрицательно покачал головой Игорь. — Мы… встретились два месяца назад… Больше я ничего о нем не слышал.       Говорить, что ее Сережа похитил его, чтобы попрощаться, не стоило.       — Спасибо, — просто ответила Татьяна Михайловна. — Что сказали.       Уходить не хотелось, но тем для разговора больше не было, поэтому Игорь спросил самое первое, что пришло на ум, чтобы перевести тему.       — Леша никуда больше не влезал? — сам понимал, что нет, раз за два месяца ему ни разу не позвонили.       — Нет, что вы. Он вообще изменился в лучшую сторону, — с радостью подхватила новую тему для разговора воспитательница. — В драки не влезает. Оценки стали лучше. Учителя стали его хвалить больше. Вот историей искусства увлекся. Языками.       Игорь удивленно слушал. Про языки он знал. Леша с его подачи стал учить английский. А вот про искусство услышал впервые.       — На той неделе успешно защитил проект по эпохе Возрождения. Ну знаете Леонардо да Винчи, Микеланджело, Боттичелли, — продолжила рассказывать Татьяна Михайловна. — Знаете, я вам очень благодарна, что вы присматриваете за ним. После смерти сестры он мог натворить многого, а вы помогли ему. Наставили на правильный путь. Он много рассказывал про ваши тренировки и прогулки.       Игорь и не знал, насколько сильно он влиял на парня, раз он делился этим с воспитательницей.       — Да что я? — Гром смущенно поскреб пальцами под кепкой. В голове снова всплыло юлино «может тебе его усыновить». И правда, со стороны казалось, что все к этому идет. Вот только Игорь прекрасно понимал, что это невозможно. Только не с его работой и трудоголизмом. — Он парень сам умный. Просто свернул немного не туда.       — Благо, что вы были рядом в этот момент, — продолжила женщина.       — Татьяна Михайловна, я пойду, — Гром засобирался. Воспитательница поднялась следом за ним. Кажется, в ее глазах он получил несколько очков к уважению, рассказав, что Сергей жив. Что бы там она не придумала себе, Игорь не хотел разрушать ее взгляд на эту ситуацию. — Дела, как знаете, не ждут.       — Да-да, конечно. Спасибо, что зашли, — закивала женщина.       Территорию детского дома Игорь покидал в смешанных чувствах. Как добрался до дома не помнил. Заглянул в пустой холодильник, словно там что-то могло измениться, набрал в ванную едва теплую воду (опять какие-то перебои с горячей) и лег, расслабляясь. Мышцы тут же заныли.       Мысли снова вернулись к той ночи. Он несколько месяцев искал сбежавшего Разумовского. Переворачивал весь Петербург с ног на голову, а в итоге нашли его. Вырубили, вывезли за город в какую-то заброшенную усадьбу. И все это только, чтобы сказать «прости» и «прощай». И ведь знал рыжий, что успеет сбежать до того, как Грома найдут. Наверняка и это спланировал. Все просчитал. Вплоть до того, что Игорь продолжит его искать и после этой встречи. Даже когда его объявят погибшим в ходе экспериментов Рубинштейна. Ну точнее пока не объявили. Этот психиатр от слова псих так и не признал «убийства» Разумовского, но люди уже сделали, пусть и не верные, но свои выводы, в которые верили (спасибо Юле и ее способности убеждать свою аудиторию).       Игорь прикрыл глаза, откидывая на бортик ванной голову. Он устал. Следовало уже признать, что он не мог как десять лет назад продолжать носиться по городу. Старость, есть старость. И это неизбежно.       Воображение сразу же стало рисовать свои картинки. Игорь накрыл лицо сложенной футболкой, чтобы максимально приблизить себя к тому состоянию, в каком был в ту ночь. Чтобы под веками было настолько же темно, чтобы только звуки и запахи. Этот запах ментолового шампуня… Он так не вязался с образом Разумовского, что хотелось согласиться - ему все приснилось. Вот только этот сон был настолько… реальным. И этот недопоцелуй… Ну не могло же ему это присниться, верно? Как там говорят? Сон — это наши подсознательные желания? Он же не мог в действительности желать подобное. Или мог?       Думай, Игорек, думай. Думай до тех пор, пока не найдешь единственно верный путь. О своей собственной ориентации он не задумывался. Не до этого было. А тут ему вроде как и не противно было. Хотя это даже и поцелуем то не назовешь. А было бы ему неприятно, если бы скотча не было?       Мозг усиленно генерировал ситуацию за ситуацией, но стоило дойти до момента поцелуя, как Игоря коротило так, что дальше он ничего придумать и не мог. Он даже был уверенным, что губы Разумовского на вкус были бы сладкими, как его любимая газировка, или с легкой кислинкой от шампанского и мягкими. Потом правда он изменил свое мнение. Так было бы с тем Сергеем, который еще был создателем Vmeste и главой компании. Такого Сергея он запомнил. А еще запомнил другого. У которого сумасшедший золотой огонь полыхал в глазах. И губы были все в ранках и подтеках из крови, словно он бесконтрольно кусал их. Но этого, который извинялся перед ним слабым, хриплым голосом и пах дешевым гелем для душа с запахом ментола, он представить не мог.       Из ванной Гром выполз, когда вода явно стала той же температуры, что и сквозняк, гуляющий по полу. Натянул прямо на сырое тело серые штаны и прямо так завалился на диван, не расправляя его и укрываясь старым одеялом в пожелтевшем от времени пододеяльнике.       В общем за два месяца он даже принял тот факт, что, возможно, чисто гипотетически, делая отступление, что до этого он об этом не задумывался как-то, ему могли нравится парни. Даже не так. Не все. Дима ему не нравился (точнее нравился, но как младший брат), от мысли, чтобы поцеловать Игната или Цветкова, становилось одновременно смешно и противно. А вот представляя Разумовского… В груди явно что-то делалось не то. И если бы не плановые медосмотры, он бы подумал, что ему пора бы наведаться к кардиологу, но с сердцем у него все в порядке. Значит можно было предположить, что Сергей ему нравился. Ну чисто гипотетически.       Единственное, что Игорь до сих пор не понимал, так это как он мог понравиться кому-то, похожему на чертово произведение искусства, и почему он до сих пор искал это самое произведение? Для чего? Из-за своего больного чувства справедливости? Вспомнив через что, прошел Разумовский в психиатрической клинике, Игорь здраво решил, что тот очень даже отбыл свои грехи по убийству тех богатых ублюдков (ребенка все же было жаль, может быть из него и вышел бы кто толковый еще). Тогда зачем он продолжал трясти весь теневой Петербург, выводить из себя Прокопенко и доводить себя до состояния истощения, чтобы найти того, кто прямым текстом сказал, что искать его пустая трата времени?       Но дело было незакончено. И Игорь чувствовал это. И это чувство гнало его вперед, заставляя вгрызаться в любую возможность его закончить. Как сказал бы Сергей: закрыть гештальт (хотя это все же было несколько другим определением). Что именно он сделает, когда найдет Разумовского, сам Гром не думал. Найдет и найдет. А там посмотрим. Как дело пойдет. Может его на месте тут же прикончат.       К утру пришло осознание, что он на самом-то деле теперь и не знает, чем себя занять. Прокопенко его до конца отпуска на порог участка не пустит. Еще и остальным прикажет разворачивать его. М-да, это он конечно попал.