Искалеченные

      — Игорь? — Гром повернул голову, смотря на то, как Сергей замер перед дверным проемом ведущим на улицу. Естественно, что без помощи он выкатиться на крыльцо не мог и в некое подобие сеней с большой вероятностью выбраться ему помог Олег. Но хмурого Волкова не было видно. А Разумовский, вцепившись пальцами в эти железные штуки на задних колесах, с помощью которых можно было передвигаться самостоятельно (Игорь не знал, как они называются), смотрел на него.       — Да, сейчас, — мужчина быстро поднялся на ноги и выкатил коляску на крыльцо.       — Спасибо, — неловко улыбнулся Сережа. — Я хотел поговорить.       — Да мы, вроде, только и делаем, что разговариваем, — хмыкнул Гром, садясь обратно на ступеньки и щурясь от солнечных лучей.       — Потому что это правильно, — сообщил Сережа, взмахнув драматично руками и едва не зарядив Грому по голове. Стушевался. Пробормотал извинение. Замолчал, покусывая губы. И тихо добавил: — Если разговаривать, можно избежать многих проблем.       Игорь понял его. Даже слишком хорошо. А еще понял, что эта фраза была выстрадана Разумовским. И Олегом.       — Да уж, с разговорами у нас всех явно сложно, — вспоминая их долгий диалог до звонка Леши, саркастично хмыкнул Гром.       — Однако, они есть. И мы слушаем друг друга. И слышим. И… — Сережа снова замолчал, словно не знал, что сказать. — И ты здесь. А мог бы уже быть в Питере. Оформлять нас с Олегом.       — Я в отпуске, — ну вот опять они вернулись к этой теме.       — Да даже когда тебя отстранили, ты не остановился, пока не поймал Чумного Доктора, — возразил Разумовский, посмотрев неожиданно потяжелевшим взглядом на мужчину. И Игорь словно вспомнил, что рядом с ним сейчас тот самый Чумной Доктор, которого они почему-то (хотя почему почему-то?) продолжают называть отдельной личностью.       — Я в отпуске, — с большим нажимом повторил Гром.       — А если бы я снова начал убивать? — бросил Сережа, сильнее вцепляясь в подлокотники пальцами.       Подловил, подумал Игорь. Четыре месяца назад, да даже два, он бы ответил, что да, он бы при любом раскладе вернул Разумовского в психушку. А потом вскрылась правда о Рубинштейне. Сначала появилось чувство вины. Он всегда стремился наказать преступников по всей строгости закона, но жестоким не был. А после этого чувства пришло глупое осознание, что что-то не так. Его вечное думай-думай, которое никогда не подводило, вдруг запнулось на нем самом и дурацких эмоциях, которые он никак не мог идентифицировать.       — Почему ты меня поцеловал? — ответил вопросом на вопрос Гром, замечая, как начинает краснеть Сережа.       — Я первый спросил, — попытался он отбрыкаться от ответа.       — Ну вот, ты не получишь прямой ответ. Я не получу прямой ответ. Мы в расчете, — заключил Игорь и отвернулся, рассматривая, как какой-то жучок ползет по травинке.       — Потому что ты мне нравишься, — пробормотал скороговоркой Сережа. Гром даже подумал, что ему послышалось. Но полностью покрытое алыми пятнами лицо, опущенное вниз, и сжатые до побеления костяшек пальцы говорили об обратном.       — У тебя есть Волков, — сообщил очевидную вещь Игорь, чтобы хоть что-то ответить. Такое развитие событий он и предполагал. Не верил, но мог предположить, что что-то в больной голове Разумовского могло переклинить. Больше всего он не понимал собственных чувств от такого признания.       — Ты не понимаешь, — отчаянно зашептал срывающимся и дрожащим голосом Сережа. — Ты понравился нам. В тот момент, когда мы были разделены. Ты понравился мне и Птице.       — Он попытался меня убить, — напомнил Игорь и тут же прикусил язык, смотря на то, как задрожали плечи Разумовского.       — Я знаю. Я видел. Но Птица не виноват, что он такой. Он болен. Я болен. Он не понимает разницы между добром и злом. Для него нет норм морали. Есть только чувства, которым он подвержен, несмотря на все его гениальные схемы, — сообщил Сережа, обхватывая себя руками. — Особенно, когда мы на пике рецидива. Я знаю, что это сложно понять. Как можно любить и причинять боль. Но в этом весь Птица. Он не знает, как правильно проявлять свои чувства. У него все просто, практически на уровне инстинктов. Появилась угроза — устранить. Что-то расстраивает — устранить. Если что-то понравилось — забрать себе и никому не отдавать. Мы пытались ему объяснить, что так делать нельзя.       — Мы? — вскинул бровь Гром, отгоняя картинки-воспоминания из детства, которые почему-то отчетливо всплыли в голове на слова Разумовского.       — Угу, — кивнул Сережа. — Олег знает, что Птица помешан на тебе. Я ему рассказал.       — И это Птица меня поцеловал в усадьбе? — с иронией спросил Игорь, чуть улыбаясь.       — Я ответил на твой вопрос! — вскинулся Сережа, как-то весь нахохлившись.       — Ладно-ладно, — приподнял руки в защитном жесте Игорь. — Моя очередь, верно?       Сережа тут же хмуро кивнул и в ожидании уставился своими невозможными голубыми глазами на Грома.       — Честно, я сам не знаю, почему я здесь. Хотя должен был еще два месяца назад рассказать, что это ты похитил меня. Вот только не сказал. И сейчас тебя все считают мертвым, — пожал плечами Игорь. — На самом деле и хорошо, что не сказал. Теперь хотя бы есть возможность поговорить и самому узнать все ответы на вопросы.       — Почему ты постоянно повторяешь это, но вопросов практически не задаешь? — неожиданно перебил его Сережа. Игорю хотелось сказать, что ответ за ответ, но не стал.       — Потому что сам не знаю, что должен спросить, — вместо этого ответил он.       — Игорь, — протянул Разумовский. — А Леша…       Он снова замялся. Имел ли он право спрашивать? Это Игорь был рядом с ним, когда шел суд. И после. В то время, как Разумовский сидел у себя в башне, как принцесса. Стало стыдно.       — Умный парень. Все у него будет нормально, — отзывается Гром, наклоняется вперед, срывает травинку и крутит ее в пальцах. Сергей смотрит на него сверху вниз, кусает губы и решаясь на следующие слова. Даже воздух в легкие набирает. Часы оповещают коротким звонком о том, что пора принимать лекарства. Игорь поворачивает голову, смотря на поникшего Разумовского.       — Таблетки, — грустно оповещает Сергей. Игорь поднимается на ноги, встает за спиной мужчины, осторожно разворачивает коляску и вкатывает ее сначала в сени, а потом в большую комнату. Олег уже достал баночку и наливал воду в кружку. — Олеж, представляешь, оказывается все думают, что я мертв.       Волков вскидывает бровь, осматривает внимательным взглядом их процессию и фыркает. Игорь думает, что Олег знал. Не мог не знать. Вопрос. Почему этого не знал Сергей?       — Ты знал? — Разумовский щурит глаза. Олег не отвечает. Подходит ближе, протягивает таблетку на ладони. — Ты знал!       Возмущенно-обиженно вскрикивает Разумовский и даже коротко подпрыгивает. Игорь чувствует, как дергается коляска и продолжает ровно держать ее, чтобы это неугомонное создание не свалилось на пол. Олег закатывает глаза. Гром давит смешок, улыбаясь уголками губ.       — А если бы я считался сбежавшим? Ты бы не позволил нам вернуться в Россию! — продолжает бесноваться Сергей, размахивая руками. Волков хмурится и почти рычит, когда таблетка чуть не вылетает из его руки. Он едва успевает сжать кулак.       — Так, сначала таблетки, потом выяснение отношений, — разбивает их недоссору Игорь. Сережа вздергивает нос. Олег тяжело вздыхает.       — Вы что, спелись против меня? — вспыхивает Сергей. Голос скачет. Гром морщится и думает, нет ли у Разумовского еще одной личности-истерички.       — Да, спелись. Иначе как еще тебя поставить на ноги? У меня всего полторы недели отпуска осталось, — между ними повисла тишина. Олег смотрел на него нечитаемым взглядом. Сережа задрал голову, вскинув удивленно брови. В итоге Волков покрутил пальцем у виска, а Гром на это лишь невесело фыркнул. — Согласен. Если тебе так будет проще — я облажался и теперь хочу заткнуть эту чертову совесть.       Игорь достал из кармана телефон, отключил его и протянул мужчине. Они стояли напротив друг друга, смотря глаза в глаза. Олег берет телефон и убирает в карман.       — Так, все товарищ гражданин, — Гром опускает тяжелые ладони на хрупкие плечи. — Если Олег сказал, что пора пить таблетки, значит пора пить таблетки.       Разумовский смотрит на них самыми несчастными глазами, но Игорь непреклонен и Волков, чувствуя это, тоже готов не уговаривать, а настаивать.       — Спелись значит, — грустно выдыхает Сережа. — Ладно, давайте свою таблетку сюда.       Олег протягивает ладонь. Сережа сверлит взглядом белую пилюльку, поджимает губы, а потом растягивает их в дьявольской ухмылочке. Волков слишком хорошо знаком с этим выражением лица, а потому сразу напрягается, ожидая подвоха.       — Но одно условие, — тянет Разумовский. Олег отрицательно мотает головой. Нет, никаких условий. Мало ли, что в эту гениальную могло прийти. Игорь обходит кресло и встает бок о бок с Волковым, чтобы видеть лицо мужчины. И сразу понимает, что дело пахнет паленым.       — Какое? — на пробу интересуется Гром. Олег возводит глаза к потолку, беззвучно шевеля губами — не понятно, ругается он или молится богам. В следующую минуту Игорь узнает о Разумовском еще две вещи. Во-первых, он — рыжая злопамятная бестия с сильнейшими эмоциональными качелями. Во-вторых, его месть всегда гениально-проста и одновременно с этим очень изощрена. И мысленно уже возводит стальным нервам Волкова памятник прямо в центре Дворцовой площади.       — Я хочу, чтобы таблетку мне дал ты, Игорь, — и вроде все хорошо, даже подозрительно хорошо, поэтому дальнейшее продолжение условия не удивляет так сильно, как могло бы, но выводит из равновесия обоих. — Без рук.       Олег натурально рычит, кажется, забыв на сильных эмоциях, что не стоит сильно напрягать связки. Игорь вспоминает все ругательства, какие только слышал.       — Еще раз. Как? — надеясь, что ему послышалось, переспрашивает Гром.       — Без рук, — абсолютно невинно объясняет Сережа. Волков прикрывает глаза. Вдох-выдох.       — А мы не можем ему насильно эту таблетку впихнуть? — почему-то спрашивает Игорь, хотя уже понимает, что нет. Тогда не предугадаешь, что за это сделает этот безумец.       — А что вы так напряглись? У нас же не отношения, а непонятно что, да, Олеж? — ехидно сообщает Разумовский. — Что в этом такого?       Игорь искренне считает, что нет у этого рыжего черта никакой ремиссии. Вот, вместо скромного милого Сережи выползла пернатая хтонь. Только без возможности сжечь кого-нибудь она издевается над ними.       — Извини, конечно, ты сам сказал, что у вас тут любовь, — поднимает в примирительном жесте руки Гром. — А я несколько консервативен в таких вопросах.       В голове болезненно-знакомым голосом сообщают, что его, Игоря, взгляды на отношения абсолютно не подходят под описание «консервативных». А потом добивают восторженным «браво, парень, высший балл за актерское мастерство». И хлопают в ладоши. И Гром совершенно не хочет думать о том, каким образом и когда его внутренний голос обрел образ человека, о котором он даже вспоминать не хотел.       — Тогда я не стану пить эту вашу гадость, — кривиться Сергей и откатывается назад. Волков каменеет лицом. У Игоря в голове крутятся шестеренки, которые через раз начинает коротить.       — Компромисс? — предлагает Гром, хотя у самого ничего в голове, кроме заевшего думай-думай, нет. Разумовский вскидывает брови, ожидая продолжения. Игорь бросает взгляд на Волкова, ища в нем поддержку. Но тот тоже ждет, что скажет майор. — Ладно. Чего ты хочешь?       — Чтобы вы поцеловались. По-настоящему, — не раздумывая сообщает Сережа. Игорь давится воздухом. Олег в который раз страдальчески возводит глаза к потолку. — Просто поцелуй и я выпью таблетку.       Игорю кажется, что он сошел с ума и давно уже сам сидит в белой комнате.       — А можно выпить таблетку без поцелуев вообще? — хмуро интересуется Гром. Разумовский поджимает губы и мотает головой. — Это бред…       Но его тут же прерывают, резко разворачивая и наклоняя твердой рукой ближе. Целоваться с мужиком — немного странно. Целоваться с бородатым мужиком, чья ладонь крепко держит его за загривок, — страннее вдвойне. Целоваться с бородатым мужиком, который одним движением может свернуть тебе шею, на глазах его вроде как парня, которому ты нравишься, — что-то за гранью понимания.       «Пиздец», — думает Игорь, когда осознает себя в пространстве.       — Пиздец, — произносит он, когда Волков наконец отступает и переключается на притихшего Сережу. А у Грома в голове что-то окончательно ломается и схлопывается.       — Пиздец, — уже громче повторяет мужчина, когда оказывается на улице и опускается на небольшую скамейку у дома. Потирает ладонями лицо. У самого уже щетина отросла и колется. А еще неожиданно хочется курить, хотя до этого он этим в последний раз занимался в академии.       Волков оказывается рядом спустя минуты две. С блокнотом в руках. Смотрит сверху вниз настороженно и зло. Защищается, мельком думает Игорь. Мол попробуй только сказать что-то не то, я тебя прямо тут разорву.       Олег слишком напряженно, но быстро выводит слова на бумаге и поворачивает блокнот майору.       «Сережа попросил посмотреть, как ты тут».       — Нормально, — щурится на солнце Гром. Волков тихо хмыкает и тут же выводит что-то еще.       «Не беспокойся, майор, никто не станет больше покушаться на твою гетеросексуальную задницу»       И в этих словах столько яда, что даже внутренний голос Игоря присвистывает в знакомой манере. Вот только у самого Грома видимо мозги еще работать не собираются. Потому что он выпаливает быстрее, чем понимает, что собирается сказать:       — Я вроде и не против.       Молчание определенно висит между ними достаточно долго, чтобы оба поняли, что что-то явно идет не так.       — Ладно, капитан, — выводит их обоих из оцепенения Игорь, — вводи в курс дела.       Олег снова красноречиво покрутил пальцем у виска, но все же свалил бытовые дела на Грома, пока сам вернулся в дом, потому что оставлять Сережу одного надолго — риск. На улице становилось душновато. Середина лета выдалась поистине жаркой. А к вечеру точно налетит мошкара.       Стянув футболку с себя, он пытался наладить перила на крыльце, которые держались только на честном слове и шатались, скрипя ржавыми гвоздями, когда на них опирались. Сам дом и пристройки к нему были добротными несмотря на то, что время и долгое отсутствие людей здесь уже оставили на них свой след. Вот, например, эти же перила или вот эта скрипучая вторая ступенька крыльца, или чуть покосившаяся дверь в баньку. Поэтому, порывшись в сенях, Игорь взялся за починку, отвлекаясь от мыслей.       Солнце уже припекало сверху когда Олег вышел на крыльцо, пару секунд смотрел, как Гром вбивал очередной гвоздь в потемневшее дерево, проверяя насколько крепко теперь были приколочены перила, и позвал его есть, возвращаясь в дом, стягивая кухонное полотенце с плеча. Игорь умылся на улице из покрытого ржавчиной рукомойника с облупившейся синей краской. Растрепал начавшие отрастать волосы, которые от пота и воды тут же собрались в первые неловкие колечки, потер лицо с многодневной неаккуратной щетиной на щеках — к концу недели, если он не решит вопрос с одеждой и хоть с какими-нибудь средствами гигиены, он будет выглядеть как тот бродяга, ошивающийся у участка, — и вошел в дом, все еще не надевая футболку. Кожу спины чуть стягивало. Если так и дальше пойдет, то Игорь точно сможет похвастаться загаром, полученным в заслуженном отпуске.       Сергей сидел за столом, на котором стояли тарелки с обычной жаренной картошкой, исходящей ароматным паром. Желудок призывно сжался, оповещая, что обед как-никак кстати.       — Игорь, я… — начал было Разумовский, но притих, стоило в комнату войти Волкову. Тот хмурой скалой навис над ними, хотя нависнуть над Игорем в силу его роста — задача трудновата для исполнения. Однако аура была именно такой — давящей. Воздух начал сгущаться.       Они молча сели за стол, принимаясь за еду. Молчание угнетало, но о чем говорить? Ребят, мы вроде должны быть врагами, но я вроде как хочу вас поцеловать? Поэтому, кстати, и приехал, ага. Интересно через сколько секунд Волков в таком случае точно всечет ему?       Воздух потяжелел. Запах леса стал еще гуще. Игорь бросил взгляд в окно. Цвета будто насытились. Ветер качал ветки деревьев. Вмиг все потемнело и первые капли застучали по крыше, забили в стекла. Олег поднялся, вышел, закрывая двери, потом прошелся по комнатам захлопывая форточки, и вернулся за стол, включив свет. И было в этой атмосфере что-то знакомое Игорю. Даже родное. Что-то, что было давно в детстве, но неизменно забывшееся. То, что вернуть уже будет нельзя.       — Игорь, я хотел… — Олег нарочито не обращал внимания на бросавшего на него осторожные взгляды Сергея, который снова начал вести себя невинно-смущенно, будто не он пару часов назад с хитрой ухмылкой предлагал… всякие интересные вещи, — я хотел извиниться.       Игорь бросил быстрый взгляд на Волкова. Тот напряженно накалывал картошку. Сделай что не так - и он так же легко воткнет вилку в твою руку, даже не моргнув. За окном уже вовсю лило. Так, ладно, а что делать, как реагировать?       Думай-думай.       — Нормально, — закрыть тему одним обезличенным словом. Ничего не нормально. Внутренний голос смеется. Нормально? Игорек, тебя поцеловал мужик, потому что так захотел другой мужик, которого ты сам хочешь поцеловать, и тебе это не было противно, а даже почти понравилось. Гром отмахнулся от этих слов.       Разумовский какое-то время недоверчиво смотрел на него, щуря глаза. Желтый свет лампы накаливания золотил его рыжие волосы.       — Мы можем… — начал было Сергей, но резко замолчал, потому что зубья вилки Волкова особенно сильно ударились в дно тарелки. «Не можем», — понял Игорь, чтобы там не имел ввиду Разумовский. Молчание стало еще тяжелее.       Стихия за стенами разбушевалась, кажется, вторя настроению в доме.       — Олеж, ну прости, — просит Сергей, тянет руку, касается плеча, скользит вверх, к шее, зарывается пальцами в короткие волосы на затылке. Игорь фантомно ощущает, как могли бы колоться жесткие волоски, если бы это он вел ладонью по задней части шеи. Прямо как борода. Призрачное ощущение отдается по щекам. Так вот какого это…       Ладонь Олега резко опускается на стол в опасной близости от руки Игоря, благо вилка до этого с тихим стуком была брошена в тарелку. В эту же секунду раздается раскат грома. Как забавно, думает Гром, хотя самому ни черта не смешно. Потому что электричество кипит не только на улице, в тысячах километрах над ними между черных облаков, а тут, в доме — искрит так, что двинься и шарахнет. От резкого звука вздрагивают оба — и Игорь, и Сергей, одернувший свою руку назад.       Снова молчат. Олег несколько секунд смотрит на перепуганного, виновато втянувшего голову в плечи Разумовского, а потом встает и уходит. На улицу. Прямо в стену из дождя. Игорь думает, что между ними двумя явно что-то произошло, пока он копался на улице. Испуганное и просящее «Олег» теряется в очередном раскате грома. Сережа смотрит на закрытую дверь заслезившимися глазами. Бледные губы трясутся, поджимаются, становятся красными под натиском зубов.       Игорь встает в тот момент, когда Сергей делает неосторожную попытку отправиться следом за Волковым.       — Эй, куда? Там дождь стеной, — Гром останавливает его. Даже сквозь футболку кожа Разумовского кажется слишком холодной. Да и его в принципе начинает ощутимо потряхивать. — Давай так. Где тут у вас плед можно взять и полотенца?       Сергей смотрит на него сначала, будто впервые увидел, а потом кивает в сторону спальной комнаты.       — Там. Полотенце в шкафу на полке. А плед на кровати должен быть, — сбивчиво и тихо говорит он. Игорь быстро идет туда, на ходу натягивает футболку. Плед быстро находится на диване у стены вместе с подушкой аккуратно сложенный с краю. Полотенце пришлось немного поискать. Простое темно-синее. — Держи.       Игорь вернулся в комнату, накинул на Разумовского плед, закутывая в него, и сам вышел на улицу под очередной раскат грома. Волков наматывал круги перед домом. Его силуэт мотался туда-сюда размытый от ливня, который явно утихать не собирался. Гром встал на крыльце под крышей, наблюдая за таким выплеском эмоций.       Заметили его достаточно быстро. Влетели под крышу, не раздумываясь взяли полотенце, вытирая лицо и волосы. Возвращаться ни один не спешил. Стояли, смотрели на то, как бушует стихия.       — Он чем-то на Питер похож, — неожиданно говорит Игорь. Олег удивленно вскидывает бровь. — Сережа. Такой же непостоянный в настроении, как погода. И это все его искусство… Стремление ко всему этому европейскому, новому, лучшему.       Олег встряхивает головой, разбрызгивает капли в стороны и зачесывает мокрые волосы назад. Борода спутанная, слипшаяся от воды, смешно завивалась в кольца. Вся его одежда была насквозь промокшей и липла к телу. Накинутое на плечи полотенце уже покрылось темными пятнами — только выжимать. Волков неожиданно понятливо как-то усмехается.       Они бы закурили, заполняя тишину, но ни один из них не курил. Разговор тоже не шел. Один не мог говорить. Другой просто не умел чесать языком просто так. Да и о чем? Их связывал лишь Сергей, оставшийся один в доме. Поэтому они молчали, оперевшись на починенные перила крыльца и смотря на то, как стену дождя временами окрашивало вспышками молний. Холодный ветер продувал их со всех сторон, бросая в них капли воды.       Отросшие волосы Игоря тут же среагировали на повышенную влажность, собираясь на концах в небольшие кудряшки. Выглядело это забавно. По крайней мере, Олег посчитал, что это совершенно не вязалось с хмурым майором, образ которого он успел выстроить в своей голове, пока готовился к побегу. Вообще, то что он увидел совершенно не было тем, что он надумал себе, прочитав досье.       — Пойдем, а то мало ли, что взбредет еще в эту рыжую голову, — Гром оттолкнулся от перил и развернулся к дверям.       Вошли в дом они практически одновременно, и Сережа сначала взволновано, а потом недоверчиво осмотрел их. Ждал что ли, что они друг другу бока намнут? Собрался было что-то сказать, но быстро сдулся под взглядом Волкова. Тот положил руку на плечо Грому, привлекая внимание и мотнул головой в сторону спальной комнаты. Разумовский последовал за ними и остановился в дверном проеме, не рискуя пересекать порожек самостоятельно.       Олег порылся в шкафу и выдал Игорю стопку одежды. Сережа вернулся назад в комнату, так и не сказав ничего. Первым с себя стянул футболку Волков. И взгляд Грома тут же прикипел к выцветшей татуировке волчьей морды, перекрытой несколькими шрамами. Пришлось поспешно отворачиваться, пока не появились лишние вопросы.       Одежда, которую ему дали, оказалась вполне по размеру, только штаны чуть коротковаты. Раздался уже знакомый писк часов. Игорь снова бросил взгляд на Волкова. Тот резко оправил свою футболку и быстро вышел из комнаты. Гром тоже вернулся назад. Олег достал очередную баночку с таблетками. В этот раз Сережа молча проглотил пилюлку, не выдумывая всякого.       — Леж? — позвал он, когда Волков начал собирать тарелки с недоеденным и остывшим обедом. Мужчина лишь потрепал его по волосам, взял посуду и скрылся на кухне.       Настроение было под стать погоде — чуть напряженное, хмурое и молчаливое. И тянуло этим настроением именно от Разумовского. Тот хмурился, кусал губы, бросал взгляды на дверной проем и тяжело вздыхал.       — Так, — неуверенно начал Игорь, чтобы немного разрядить обстановку, — чем вы тут обычно развлекаетесь?       Сережа то ли передернул плечами, то ли пожал ими — движение нервное, ломкое.       — Ничем. В основном, — Разумовский вздохнул, а потом склонился, пряча лицо в ладонях. — Если бы я только знал… Если бы я понял, что это все Птица…       Успокаивать истерики Игорь не умел. Знал, конечно, теорию, но на практике это не применялось. Совсем.       Он растерянно смотрел на подрагивающие плечи. Хотелось, чтобы Олег вернулся — он уж точно должен знать, что с этим делать — но тот чем-то шумел на кухне. Логичным решением было пойти к Волкову, и Игорь даже собирался это сделать, как неожиданно обнаружил себя сидящим на корточках перед коляской.       — Слушай, ну я понимаю… То есть совсем не понимаю, какого это… Ну все вот это, — захотелось дать самому себе затрещину за свое косноязычие. Но Разумовский вроде даже отвлекся, посмотрев на него сквозь пальцы и шмыгнув носом. — Ну, может, это и не совсем твоя вина…       На него скептично посмотрели повлажневшими красными глазами. Мол, и чья же это вина?       — Ну знаешь, Птицы там… Я ж не знаю, как это работает, — попытался снова Игорь. — Рубинштейна… Он мог что-то сделать… Это же он там в мозгах твоих копался… Может сделал что-то…       Игорь почувствовал себя идиотом под взглядом голубых глаз. Ну хотя бы в истерику не впал.       — Игорь, — как малому ребенку начал объяснять Разумовский. — Рубинштейн не может быть причастен ко всему этому. Просто, потому что я даже не знал о его существовании в то время.       Гром мысленно прокрутил все дело Разумовского в голове, нашел выписку из частной клиники, где работал, а точнее подрабатывал Рубинштейн и куда раз в неделю приходил Сергей с проблемой, якобы тревожно-депрессивного расстройства. Один из них явно врал. Но ни одному это не было выгодно.       Кажется Сергей тоже пришел к похожим выводам. В его глазах мелькнула паника.       — Олег, — позвал он, не отводя взгляда от Грома. Тот тоже смотрел в глаза напротив. Казалось, оборви они этот контакт, как гениальная мысль, что крутилась в их головах, резко упорхнет и не вернется уже никогда, как бывает обычно.       Во всем доме воцарилась тишина, прерываемая порывами ветра, все еще непрекращающимся ливнем и редкими раскатами грома, уходящего уже куда-то вдаль. Слегка проскрипели деревянные половицы, и в комнату вошел Волков, вскидывая бровь.       — Ту информацию на Рубинштейна собирал Олег, — произнес Сережа, как-то напряженно поджимая губы. Явно та папочка была добыта не совсем законными путями, понял Гром, но вслух говорить ничего не стал. У него тоже способы были не очень хорошие. — Так что все данные и выписки он знает лучше, чем я.       «Так что случилось?» — говорил взгляд Волкова, который напряженно поглядывал на Игоря.       — Выписка о пациентах Рубинштейна из частной клиники, — Гром хмуро ответил на волчий взгляд. Тот весь подобрался. Тема явно была скользкой. — Бумаги о том, что Разумовский Сергей Викторович посещал его сеансы. Она уже была, когда ты собирал ту папку?       Олег немедля кивнул, но не стал расслабляться. Сережа испуганно переводил взгляд то с одного, то на другого.       — Олежа, — наконец проговорил Разумовский. — Ты ее просто достал, как и остальные, или…       Что «или» было не нужно говорить. На улице сверкнула молния. Лампочка моргнула пару раз. Волков подошел к столу, взял свой блокнот и быстро и резко застрочил что-то.       «Вся папка была собрана. Сережа действительно, судя по бумагам, проходил лечение у Рубинштейна», — прочитали Игорь и Сережа.       — Но я… не помню… — прошептал перепуганный такой новостью Разумовский. — Совсем ничего…       — Разберемся, — прервал его начинающуюся истерику Гром, сразу становясь тем самым майором, досье которого читал Олег. И это слово означало лишь одно: что Игорь Гром докопается до правды. И он действительно разберется.