This is the Way the World Ends

|

Кевин пропускает свой первый будильник. И второй. После третьего он подумывает о том, чтобы написать своему профессору в 8 утра по электронной почте, что он болен, но не думает, что это ее хоть сколько-то волнует. В каком-то смысле он правда болен. Болен всем этим дерьмом. Со стоном он хватает свой телефон, лежащий на столе рядом с ним, и перечитывает сообщения. Он отправил их прошлой ночью после своего возвращения от Ники, которому он помогал с репетиторством Нила. Сообщения показываются прочитанными, но ответа нет. Молчаливое Поведение. Наглость, на самом деле. Это Кевин должен игнорировать Эндрю. Это Кевин не должен мириться с маниакальным блондином, которого никогда не волновало ни свое, ни чье-либо еще благополучие. И все же. Вода отравлена смолой, и Кевин опасается, что в этом есть доля его вины. Он вроде как не ожидает найти Эндрю, сидящего за их обычным столом в студенческом центре, просторном помещении, в левой стороне которого преобладают диваны и столы, а мелкие торговцы располагаются с правой. Каким-то образом Кевину удалось дотащить себя до класса. Всю лекцию о человеческом поведении он провел, обдумывая то, что сказал бы, если бы все-таки столкнулся с Эндрю. Он знал, что любой гнев будет встречен безразличием; любая отчаянная мольба пресечется раздражением. Оставался только один вариант: прямая речь. Теперь же, окруженный послеобеденной суетой центра и увидев Эндрю во плоти, Кевин только приободрился. В нормальной обстановке блондин торчал бы, как больной палец. Но одетый в черную кашемировую водолазку, коричневые замшевые штаны и армейские ботинки, Эндрю — обычный старшеклассник Фоксборо. Латунные кольца и ободки Burberry дополняют образ и придают ему ожидаемую ауру… Эндрю носит свои ужасные очки только тогда, когда проходит через отходняк. Не то чтобы он когда-либо говорил об этом, но Кевин считает, что это приобретенная привычка. Эндрю по-прежнему отказывается признать, что у него есть «проблема», а для Кевина это само по себе проблема. Но выбирайте свои сражения, не так ли? Кевин не Леонидис и не Менестрат, но если он должен пожертвовать своим достоинством ради того, кого он л-ю-б… — он не может закончить мысль, — он может пойти ва-банк. Dulce et decorum est pro amatore mori. Смог-таки закончить мысль. Он направляется на восток к Эндрю, который уткнулся в новую книгу. Судя по всему, она для одного из его курсов по литературе. Он что-то пишет на полях с бесстрастным выражением лица, но рука быстро и скурпулезно летает по странице. Он прекрасен, и Кевин бесчисленное количество раз желает того, чтобы это не было так чертовски больно. — Привет, — здоровается Кевин. Вначале он выбирает мирный подход, протягивая собственную оливковую ветвь, несмотря на кипящие эмоции, бурлящие в его животе. Он садится за дубовый стол напротив блондина. — Пытался написать тебе раньше. — Если бы у меня было что сказать, — растягивает Эндрю, его голос соответствует вытянутому движению его пера по странице, — я бы сказал еще несколько часов назад. Я занят. — Эндрю… — Кевин сдерживает желание выбить ручку из рук Эндрю. Мир, Кевин. Мир. — Мы можем поговорить серьёзно? Хоть раз? — Нет. — Почему? — Ты задал мне вопрос. Я дал тебе ответ, — Эндрю делает паузу в своих каракулях, но по-прежнему не поднимает глаз. — Если твоя единственная цель — получить ответ, который тебя удовлетворит, то ты ищешь не в том месте. Смольные пузыри. — Я не… — Кевин замолкает. Он наблюдает, как чернила растекаются по руке Эндрю, окрашивая кожу в темно-фиолетовый цвет. Это напоминает Кевину о фиолетовом пятне, расцветшем под челюстью Нила, созвездии лопнувших кровеносных сосудов. Как и планировал Ники, накануне вечером они вдвоем занимались в главной библиотеке Уизерспир. Здание было смоделировано по образцу церкви Святого Игнацио, увековеченное барочное отражение своего итальянского аналога. Волнистые стены и витражи привлекают внимание; полки Bocote образуют лабиринт выходов к знаниям и разрушению. Над главным входом написаны слова Оукса Эймса, соучредителя и основного инвестора Фоксборо: Dove c'è Dio c'è Verità; Dove c'è Verità c'è Violenza Где Бог, там Истина; Где Истина, там и Насилие. Глаза Нила рассматривали богатый пейзаж с восхищением и одновременно негодованием. Одна из многих картин в натуральную величину, украшающих Уизерспир, могла бы вдохновить человека на всю жизнь. Осматриваясь вокруг, Кевин изучал нового, но уже знакомого человека рядом с ним. — Это был не он, — сказал Нил Кевину. Он. Имея в виду Эндрю. Нил заметил, что Кевин пялился на отметины на его коже, пока они занимались. — Я знаю, — сказал Кевин. Он рассеянно провел рукой по волосам. Все его нервы кричали Кто это сделал? но Нил уже смотрел в сторону, опустив глаза на свой блокнот, и ожесточился в невысказанной просьбе. Кевин решил не давить на человека, который, по сути, все еще был незнакомцем. — Эндрю никогда не … Он не жестокий тип. На самом деле наоборот; всегда наоборот. Нил наклонил голову, встретившись взглядом с Кевином. Ники был занят среди полок поиском другого учебника, но Нил все равно сделал паузу, как будто боялся, что его услышат: — Ладно? Кевин покраснел. Он не знал, почему почувствовал необходимость защищать Эндрю перед Нилом. В конце концов, Нил имел полное право злиться или насторожиться. — Извини. Неважно, — пробормотал Кевин. Он начал брать другую карточку, чтобы обсудить ее с Нилом, но Нил положил руку на карточку, чтобы остановить его. Кевин уставился на него, остро ощущая болезненную близость Нила с его собственной кровью и костям. Навязчивые слова Фицджеральда грохотали у дверей его разума. Послание святого, написанное руками грешника. Безбрачие проникает глубже плоти. Какое безбрачие? Какая плоть, если она вся разорвана и содрана? — Почему ты извиняешься? — спросил Нил. Участок обесцвеченной кожи нарисован на челюсти, там, где мышцы двигаются и сокращающаются под фиолетовой тенью. Кто это сделал? Тусклый свет настольной лампы подчеркивал разительный контраст между синяками и неповрежденной плотью на его шее. Может ли прикосновение исцелить то, что не могут слова? Кевин представил, как он наклоняется и целует это маленькое местечко, и все проблемы исчезают. Смола сгорела. — Хорошие новости, мальчики, — сказал Ники позади них на несколько децибел выше положенного. — Буржуазия снова в деле, — он обошел стол и положил на него найденную книгу. — Генри Хеллер возвращается. — А разве буржуазия — это хорошо? — спросил Нил. Он отстраняется, и только после этого Кевин понимает, как близко они сидели. — Я думал, что это они всех эксплуатируют. Типа, Daddy Warbucks of the Revolution. Ники разразился смехом, садясь. Несмотря на то, что время близилось к девяти вечера, вокруг слонялось довольно много студентов, и они получили порцию сердитых взглядов за визг. Кевин тоже рассмеялся, но значительно тише. — Что? Я же не ошибаюсь? — спросил Нил, но его глаза блестели. — Ты считаешь, что Папа Уорбакс — хороший пример эксплуатации? — спросил Ники, в то время как Кевин пошутил: — Папа Уорбакс был хуже, — и они разразились новым приступом смеха. Студенческому библиотекарю пришлось подойти и вынести за это предупреждение. Никого это не волновало. — Эй, земля вызывает Карен, — говорит Эндрю. Он щелкает испачканным чернилами пальцем перед лицом Кевина, фактически отрывая последнего от воспоминаний. — Du verschwendest meine Zeit. Кевин хмурится: — Я без понятия, что это значит. И перестань меня так называть. — Тогда перестань тратить мое время, — переводит Эндрю на английский. — Я говорил тебе. Я занят. Если тебе больше не о чем поныть, уходи, — он говорит это без всякой злобы, но равнодушно. С тобой это всегда равнодушие. Кевин вспоминает Нила, свернувшегося калачиком на земле. Пока это не «нет». Прежний гнев возвращается, черный и грязный: — Ты не имеешь права вот так отмахиваться от меня, — говорит он. — Не после прошлой ночи, — Не когда-либо еще. У него не хватает смелости добавить последнюю часть. — Я не отмахиваюсь от тебя, — говорит Эндрю. Он дважды постукивает концом ручки по странице, на которой находится. — Я просто сосредотачиваюсь на чем-то более важном. — Это определение слова «отмахнуться». — Кевин, — Эндрю впервые смотрит на него. Взгляд унылый, ему почти скучно; его выдает раздраженное постукивание пальцев по ручке. Кевин помнит, какими яркими его глаза были прошлой ночью, какими красными и обезумевшими. Наркотики и бред, бич его существования. — Чего ты хочешь? — Я уже говорил тебе, — напоминает Кевин. — Я хочу серьезного разговора. С тобой. Никаких отвлекающих факторов, никаких отклонений. Эндрю неопределенно жестикулирует: — Отвлекающие факторы, похоже, по твоей части, — Эндрю имеет в виду одно; Кевин думает о другом. Непрошеная вина нарастает: Эндрю преуспевает. Но Кевин не признает поражения. Пока нет. — Эндрю… — Прекрати. — Ты не серьезно. Эндрю вздыхает: — Ладно. Я слушаю. — Никаких отвлекающих факторов, — повторяет Кевин. Эндрю делает паузу, как будто раздумывая, не вонзить ли ему ручку, которую он все еще держит, в чью-нибудь руку. Может быть, в его собственную. Вместо этого он любезно ее отбрасывает. — Спасибо. И теперь Кевин мечется, понимая, что он не подготовил свои следующие слова. Честно говоря, он не думал, что продвинется так далеко. — Ну, давай начнем с очевидного, — решает Кевин после недолгого размышления. Он думает о глазах Эндрю, об этой маниакальной улыбке, такой яркой и обжигающей. — Я думал, ты завязал. Эндрю пожимает плечами: — Ты много о чем думаешь. — Эндрю, — сохраняй спокойствие, сохраняй спокойствие. — Ты знаешь, насколько это опасно, — он понижает голос. — После последнего раза… — В последний раз, когда я проверял, ты не был моим психотерапевтом, — говорит Эндрю. Он выдавливает из себя ровные, бесстрастные слова. — Не притворяйся им. Последний раз. Несколько месяцев назад, еще до смерти Сета. Кевин нашел Эндрю в комнате Эндрю и Аарона без сознания и с черными глазами. Не только его зрачки, но и склера, радужка, — все было черным и расширенным. Кевин думал, что Эндрю мертв. Кевин надеялся, что он сам умер, просто чтобы то, что он видел, можно было списать на какое-то адское наказание, а не на что-то реальное. Эндрю не умер. Но он был близок к этому. — Это был не кокаин, — попытался объяснить Эндрю Кевину, как только полностью очнулся в больнице. Капельница лилась ему в кровь, возможно, это была последняя ниточка, удерживающая его жизнь. — Я тебе не верю. Твои глаза, — прошептал Кевин. Он едва мог дышать. Он уже терял сознание, после того как вызвал экстренную службу кампуса. Говорить было просто еще одной рутиной, — они были черными. — Это был не он, — настаивал Эндрю, лицо было бледным, а на радужке все еще были пятна. — Наркотики не делают этого с человеком. Кевин заплакал, и к тому времени, как слезы перестали течь, он не знал, почему он вообще начал это делать. Было ли это из-за лжи, которую, как он думал, сказал ему Эндрю, или из-за лжи, которая чуть не убила его. Хотя, если бы Кевин открыл свои глаза, он, возможно, понял бы, что Эндрю на самом деле говорил правду. Но ведь слепой ведет слепого. Кевин говорит: — Не нужно быть психотерапевтом, чтобы понять, что ты зависим… — Достаточно, — Эндрю раздраженно поправляет очки на носу. — Если бы я хотел чьего-то мнения, я бы сказал об этом. Как будто раньше я не давал этого предельно ясно понять. — Эндрю, на этот раз это касается не только тебя, — Кевин расправляет плечи, сопротивляясь желанию отступить от огня во взгляде Эндрю. Ему доставляет болезненное удовлетворение тот факт, что он смог вызвать такую бурную ​​реакцию у обычно невозмутимого человека. — Твои привычки вредят людям. — О боже. — Ты ранил кое-кого прошлой ночью, — Кевин игнорирует выпад. — Без всякой на то причины. Ты хоть помнишь это, или порошок заставил тебя забыть и об этом? Эндрю замирает, словно кто-то щелкнул переключателем. Не просто замирает, — онемение окатывает его с ног до головы. На мгновение кажется, что он не дышит. Он — статуя из песка и золота, залитая теплым солнечным светом, льющимся из больших окон, окружающих студенческий центр. Болтовня вокруг них продолжается, но Кевин сосредоточен только на человеке перед ним. — Эндрю… — Я помню, — хрипло говорит он. Застывший фасад ломается, и он глубоко дышит. — И я бы сделал это снова. — Извини? — Я не буду повторяться, — Эндрю выпячивает челюсть. Упрямый придурок. — Это не ты, — говорит Кевин. — Ты не… — Что ты хочешь, чтобы я сказал, дорогой? — Эндрю усмехается. Его голос с насмешкой режет, как нож. — «Как некультурно с моей стороны?» «Прошу прощения за свои ужасные действия?» «Ой, у меня соскользнула рука?» Одна из величайших загадок в маленькой вселенной Кевина — это стоящий перед ним парадокс. Как могут эти божественные губы произносить такие адские слова? — Я хочу, чтобы именно это ты и подразумевал, — говорит он чуть громче шепота. — Я просто хочу, чтобы ты имел это в виду. — А я хочу, — медленно произносит Эндрю, — чтобы весь этот шум и весь этот хаос утихли хотя бы на одну чертову минуту. Ты хочешь слишком многого. Продолжай мечтать, Дэй, и скоро ты обнаружишь, что тебя никто не слушает. — Это неправда, — начинает Кевин. Я здесь и я слышу тебя. — Ты не прав… Доля его вины. — Нет, Кевин, это ты не прав. — Эндрю выглядит почти извиняющемся, если бы не сердитая ухмылка, искажающая его черты. Существо противоречия. — И это жалко, потому что ты убедил себя в своей правоте. — Ты не можешь… — продолжать делать это с собой, — хочет сказать Кевин. Но он также будет неправ, если скажет это. Эндрю может делать это с собой, и он это доказал. Такое ощущение, что он тянется за ниточки, за которые никогда так отчаянно не пытался удержаться. — Ты не можешь поступать так с другими людьми, — вместо этого говорит Кевин. — Эндрю, ты мог серьезно его ранить. Нила. Ты не видел его лица, он… тебе повезло, что он отделался лишь синяками. — И что же ты сделал? — голос Эндрю становится почти веселым. — Поцеловал его бо-бо? Кап. Кап. Кап. — О, сотри это выражение со своего лица, — говорит Эндрю. — Ты выглядишь так, будто я убил твою маму или что-то в этом роде. Ты можешь целовать кого хочешь. — Я могу? — Пока ты держишь своих питомцев подальше от меня. Я не очень люблю лис… — Моих питомцев? — шипит Кевин. — Нежелание, чтобы ты бил других людей под дых, не делает их моими питомцами, — но его внимание по-прежнему привлекает первый комментарий Эндрю. — Может быть, в следующий раз он усвоит урок. — Избиение это не способ научить чему-либо! — изменение громкости пугает группу первокурсников, сидящих неподалеку. Один случайно опрокидывает свой кофе на стол. Алол, уборщица, сердито смотрит на беспорядок, а затем на Кевина. Кевин съеживается на своем месте, густо краснея. Эндрю потирает челюсть. Во всяком случае, он устал, и Кевин молча радуется, что Эндрю не совсем безразличен к тому, что происходит. — Нет, но это достаточно хорошо передает мою точку зрения, не так ли. — Твою точку зрения? Хотеть, чтобы кто-то сдерживал это… — Моя точка зрения, — перебивает Эндрю, — проста. Прикоснись к тому, кто принадлежит мне, разбирайся с последствиями, — он устремляет на Кевина многозначительный взгляд, от которого у Кевина в груди возникает не совсем неприятного ощущения. Оно заставляет Кевина гореть. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает он. Он думает, что уже знает ответ, но не ожидает услышать его. Эндрю слегка наклоняется вперед в своем кресле. Его собственный кофе с сахаром остался нетронутым, и он кладет тяжелую руку на крышку: — Я не потерплю, чтобы люди прикасались к тому, что принадлежит мне. У Кевина пересохло в горле. Он помнит и губы, и шепот, и нежные слова, которые никогда не были сказаны. Он помнит пыльную книгу и мальчика с фиолетовыми синяками. Он помнит, как Эндрю за несколько мгновений до этого сказал ему, что он может целовать кого хочет, но при этом предъявляет на него права, как на собственность. Дрожащим голосом Кевин произносит: — Я не твой. О, как все горит. — Ты ничто другое. Кевин старается, чтобы его голос не дрогнул. — Ты даже никогда не хотел меня. Впервые за этот день призрак улыбки — настоящей, искренней улыбки — приподнимает уголки рта Эндрю. В ней нет ничего недоброго. — Это первая правдивая вещь, которую ты сказал за сегодня. При этих словах Кевина озаряет откровение. Понимание затуманивает его зрение, и Кевину требуется весь его накопленный самоконтроль, чтобы не вспылить. — Эндрю, ты не… не говори так. Эндрю пожимает плечами. Его слова смертоносны, нераскаянны: — Ты сказал это первым. Это грустная ирония, Кевин знает. Эндрю ненавидит ложь, но иногда это все, из чего он состоит. Один упрямый, пылающий обман, порожденный другим. Достаточный, чтобы зажечь мир Кевина. Крещение огнем. — Знаешь, — медленно выдыхает Кевин. Непрошенные слезы наворачиваются на его глазах, но он не находит в себе сил беспокоиться. Он понимает, что это, возможно, самое дельное, что он когда-либо доносил до Эндрю, и это кажется не более успешным, чем разговор с кирпичной стеной. Решение появляется так же быстро, как и его предыдущий гнев, и он не тратит время на раздумья. Он хватает свою забытую сумку и встает: — Если ты продолжишь вот так разбивать мое сердце, — продолжает он, когда слезы вырываются наружу, — однажды у тебя не останется ничего, что можно было бы назвать своим. Используй и злоупотребляй сколько хочешь… — Кевин гордится собой за то, что его голос лишь слегка дрожит, — но, в отличие от твоего собственного эгоцентризма, у меня есть свои пределы и ты бьешь по каждому из них. И с этими словами он уходит. Или пытается, пока рука не хватает его за рукав. «Хватает» — это щедро сказано. Это скорее легкое касание, тень прикосновения. Оно похоже на тиски. Эндрю никогда бы не стал прикасаться напрямую без разрешения — это внутренний моральный кодекс, которому он твердо следует даже посреди такой суматохи. Единственными исключениями из этого правила, по-видимому, являются его маниакальные моменты, когда его одолевает воля наркотиков. Эндрю не говорит: «Подожди», или «Прости», или «Ты прав, Кевин, я перешел черту, которой не должен был касаться, и ты заслуживаешь того, чтобы злиться на меня из-за этого». Если бы он это сделал, Кевин закричал бы чушь и потребовал бы знать, куда делся настоящий Эндрю. Вместо этого он говорит: — Хочешь узнать секрет, Дэй? Нет. Кевин, затаив дыхание, ждет перед тем местом, где Эндрю все еще сидит, повернувшись к нему боком. — Что? Эндрю облизывает губы и вздыхает. Он вытягивает руку и постукивает указательным пальцем по все еще открытой перед собой книге, как будто в ней есть ответы на все тайны жизни. — Я видел Бога, — говорит он так тихо, что Кевин думает, что ослышался. — Прошлой ночью. Он пришел ко мне, Кевин, из праха и пепла моего греха. Что за бред ты сейчас цитируешь? думает Кевин. Вслух: — Ты имеешь в виду гота? Горько. — Если ты так это интерпретируешь, — Эндрю поворачивает голову на долю дюйма, чтобы встретиться взглядом с Кевином. Они настолько пустые, что это отражается в собственном сердце Кевина. Не останется ничего, что можно было бы назвать своим. — Перестань, Эндрю, — говорит Кевин. — Ты даже не веришь в Бога. — Я не верю и в сожаления, — он кладет свою руку перед рукой Кевина и, когда Кевин дает понять, что не отстранится, обхватывает запястье Кевина. Он сжимает нежно, и это болезненный контраст с пустым выражением его лица. — Но тем не менее, мы здесь. Кевин резко вдыхает. Он убирает руку, когда Эндрю отстраняется. Это самое интимное, что он сможет вытянуть из Эндрю. Этого не достаточно. Этого никогда не будет достаточно. Но на данный момент этого хватит.

||

Мир удивительно ужасное место. Только на одном дубе может произростать на полмиллиона листьев больше, чем количество людей, с которыми среднестатистический человек провзаимодействует в своей жизни. На Западной Лужайке растет особенный дуб, к которому студенты Фоксборо относятся с особым вниманием. Отношение к дубу варьируется от признательного благоговения до почти физического поклонения. Единственное общее свойство, присущее всем, кто сталкивается с этим деревом, — является несомненный страх. Они называют это дерево Петлей. Это смехотворно высокое дерево, гораздо более широкое и громоздкое, чем любой другой дуб сможет вырасти. Его ветви, опущенные, загнутые наподобие крючков, не оставляют места для воображения относительно того, какой цели лучше всего служит это дерево. Петля, идеально подходящее для наматывания веревки, был назван в честь ряда легенд кампуса. В лучшем случае фольклор, в худшем — трагедия. В Фокс живет свой садовник, который ухаживает за газонами. Его зовут Оремор, и некоторые говорят, что он старше самого дерева. Если вы пробудете здесь достаточно долго, чтобы услышать имя Петля от этого человека, то вы, вероятно, сможете услышать песню, которую он поет, пока подстригает:

Нашли пятерых, ушел один

Сентябрь 1873 года. Через два года после основания школы. Пятеро студентов встретились у Петли перед рассветом. Только один ушел.

Увидели четырех, не встретился ни один

Кэтлин Джоанна Фердинанд. Смотрительница газонов, что наткнулась на Петлю через час после восхода солнца. Помесь неправильного времени и неправильного места. Она провела остаток своих пятидесяти трех лет жизни привязанной к металлу и проводам, в безуспешных попытках очистить свой разум от ангелов, которые, как она утверждала, мучили ее с тех пор.

Трижды споткнулся, не смог убежать

Джона Холстром, наследница Holstrom и Howard Standard Oil. Известная светская львица и любительница кинжалов. Пострадала от дедовщины во время своего первого года работы в Фокс и случайно наткнулась на повешенных студентов. Умерла четыре дня и девять часов спустя. Причина смерти: перелом шейки бедра. Ахиллесовы сухожилия прострелены насквозь. Официальное заявление: самоубийство. Никто не поверил в эту ложь, но никто и не боролся с ней.

Дважды моргнул, глаза пошли погулять

Самая большая загадка, окружающая смерть четырех студентов, заключалась не в том, почему они покончили с собой, а в том, почему они выбрали именно такой способ смерти. Одно дело повеситься. И совсем другое — выколоть себе глаза и вырвать язык за несколько мгновений до этого.

Один человек, пришлось отменять.

Жан Морт Клэр, единственный выживший. Ушел от своих товарищей в то роковое утро. Не сказал и слова ни о их мотивах, ни о их решениях. Никогда не объяснял, почему он не последовал за ними в следующую жизнь. Окончил университет через год, не проронив ни слова. Немой. Оремор может сказать вам, что Морт Клэр дал название Петле. Некоторые студенты говорят, что все было наоборот, что Оремор был инициатором. Вы можете верить кому захотите. В конце концов, это не имеет большого значения. Что действительно важно, так это то, о чем песня умалчивает. Вот как выглядит остальная часть истории: Пятеро студентов заключили договор — жестокий, какой делают искушенные взрослые. Видите ли, студенты убили одного из своих, и чувство вины снедало их. Не убийство грызло их совесть, а осознание того, что они не оборвали жизнь этого человека раньше. Если бы они поторопились, возможно, можно было бы спасти больше жизней. Но все это уже мертво и ушло, как и их собственные души. Но Жан. Жан, Жан, Жан. Он не смог довести дело до конца. Он был виновен, как и все они, но далеко не так саморазрушителен. Поэтому, когда его сверстники поднимали ложки, он подражал их собственным крикам пронзительной боли. Когда его сверстники сбросили свои веревки, он бросил свою вместе с ними. Но он не пал вместе с ними. Десятилетия спустя, когда Жан наконец пересек эту неизведанную страну, договор был заключен. Раны, которые Падшая Пятерка — как называли эту группу — нанесли на землю, наконец-то начали заживать. Только раны не зажили до конца. Самое забавное в историях то, что начало обычно не так важно, как думают люди. Причина, по которой началась эта история, — это совершенно другое дело. Человек, убитый Падшей Пятеркой, не имеет никакого отношения к этой конкретной истории. Даже мотив не имеет значения в долгосрочной перспективе. Что действительно важно, так это то, что произошло после убийства. После их смерти. Их жертве нанесли сорок девять ножевых ранений. Падшая пятерка, за вычетом Морта Клэр, повисла на сорок девять минут. А с 1873 года в кампусе погибло три человека. С разницей ровно в 49 лет. По правде говоря, погибло гораздо больше трех человек. Только за одно десятилетие было достаточно студенческих смертей, чтобы привлечь национальное, если не международное, внимание. Но опять же, Фокс известен критической продолжительностью жизни своего студенческого сообщества. Вы не наследники многомиллионных псевдокорпораций, если не попадете под несколько арестов в тот или иной момент. Только бесконечное богатство родителей и спонсоров учеников Фокс сумело удержать органы уголовного правосудия (в основном) от вмешательства в их дела. Сет Гордон умер последним в сорокадевятилетней цепочке. Потому что последнее, что скажет вам Оремор, — это секрет: Легенда гласит, что если человек умирает в кампусе и его тело находят в радиусе пяти миль от дерева, то это значит, что человек умер несвоевременной смертью. Вопрос о «несвоевременности» вызывает много споров. Некоторые говорят, что несвоевременность означает, что причиной смерти является убийство. Другие говорят, что причиной является несчастный случай. И еще несколько таких, как Эндрю Миньярд — у которого нет времени на суеверных поющих садовников и который просто хочет, чтобы весь этот шум и весь этот хаос стихли хотя бы на одну чертову минуту — верят, что причина именно в этом. Причина. Способ смерти. Без какого-либо междустрочья. Деревья не могут влиять на преступность. Пока… Тело Сета Гордона было найдено в четырех и девяти милях от Петли. Ирония не ускользает абсолютно ни от кого. И в кое-то веки, когда паутина нестабильного существования, которую он сплел для себя, начинает распутываться, Эндрю Миньярд понимает, что он был очень, очень не прав.

|||

Когда Кевин уносится прочь от него из студенческого центра, Эндрю постукивает по странице книги, на которой он находится. Листья травы. Только слова не Уитмена. Строки старого поэта, аннотированные, зачеркнутые и перечеркнутые с еще большим рвением по мере продолжения страниц, смотрят на Эндрю равнодушно. Пусть течет моя плоть волнами, льется кружевными извивами. Я завещаю себя грязной земле, пусть я вырасту моей любимой травой, Если снова захочешь увидеть меня, ищи меня у себя под подошвами. На полях строфы написано послание Эндрю. Он на мгновение делает паузу, чтобы возненавидеть себя за то, что был так резок с Кевином, но что сделано, то сделано. Это была необходимая жертва, для того, чтобы Кевин ушел как можно скорее. Он не мог рисковать тем, что у Кевина возникнут подозрения. Но тебе обязательно нужно было заставлять его чувствовать себя хуже дерьма? Это постоянный спор с самим собой. Нахуй совесть. Он помирится с Кевином позже. Он вырывает часть страницы с запиской и складывает ее: раз, два, три. Ему требуется отсидеть на своем месте еще шесть минут, прежде чем он увидит того, кого ждет. Он оставляет записку, сложенную теперь размером с десятицентовик, на крышке своей все еще не выпитой чашки кофе. И когда его цель открывает послание, в нем говорится только одно:

Они возвращаются.