В конце они умрут.

      «Порой мне кажется, что это никогда не закончится. Зима становится с каждым днем всё более суровой и одичалой, и мираж бесконечного плена вселяется грязной истиной в мой уставший мозг. Каждый день я выглядываю наружу в жалких попытках сыскать любой намек на первые признаки весны, но вместо этого в лицо мне бьет колючий снег, за шиворот задувает стужа, а горло хватают тиски января, плавно перекатывающегося в февраль. Этот серо-белый пейзаж вызывает неимоверную тоску, от которой никак нельзя спрятаться и уж тем более победить. Наверное, только с приходом ночи жить становится легче, как бы парадоксально это ни звучало.       Когда я и остальные собираемся вокруг трескающегося пламени очага, отбрасывающего рыжий свет на наши исхудавшие физиономии, это будит внутри меня уют. Я люблю слушать то, как мы обсуждаем банальные вещи, пересказываем в очередной раз истории, происходившие с нами до всего этого кошмара, или хихикаем над очередной словесной перепалкой между двумя Чхве. Далекое воспоминание беззаботного детства просыпается в момент единения, гонит прочь ядовитые думы из черепной коробки. Единственная отрава – это страх. Страх за то, что рано или поздно это закончится. И самое ужасное – это то, что я не могу предсказать, каким образом мирное время вновь покинет наши края.        Меня вгоняют в состояние остолбенения фантазии, где кто-то из нас умрет. Может быть, даже я. Они приходят совсем неожиданно и нежеланно, застают врасплох и заставляют тяжело сглатывать комок в глотке. Мне хочется надеяться на то, что слепое будущее будет благосклонно к каждому из нас. Но… Мы все прекрасно знаем, что судьба — та еще дрянь и негодяйка, любящая строить козни и пакости вопреки всем законам морали и справедливости.        Доказательство тому лежит вдали отсюда, прикрытое грязной тряпкой и с отрубленной рукой. Я до сих пор вспоминаю Юнхо. Каждый из нас это делает: кто-то часто, кто-то совсем редко, поскольку заботы и работа не дают думать о покойниках. Мертвецы на то и мертвецы, что их путь по запутанной тропе жизни подошел к концу, а живые неустанно бредут по нему, не зная своей конечной цели. Тем не менее, мы всё равно скучаем по нему и говорим вскользь, дабы не потревожить раны на растрепанном сердце. Особенно это не стоит делать при Минги. Да, он ведет себя так, будто окончательно смирился с кончиной Юнхо, но по глазам видно весь спектр этого сожаления и горя. Ему дерьмовее, чем остальным, – он же пристрелил его тогда.       Порой я позволяю себе помечтать о том, какого бы было, если бы мы все встретились при других обстоятельствах. Я имею в виду, если бы вирус не перекосил половину или всё население земли, продолжалась бы будничная суета людей, учеба в университете, грохот метрополитена по дороге на занятия. Наверное, это было бы весело, хотя и маловероятно.       По крайней мере, может быть, Рюрико и Минги уже давно поцеловались и делали все те вещи, что делают парочки.       Время от времени я наблюдаю за этими двумя. Ну, в целом, это трудно не делать, когда мы живем под одной крышей. И знаете, такое ощущение, будто бы они вновь застряли на развитие своей симпатии друг к другу. А я уверен на все сто процентов, что между ними что-то есть: что-то эфемерное, недосягаемое, но способное перерасти в крепкую нить или даже трос, соединяющий их обеспокоенные сердца. Такаяма опять начинает впадать в себя, сомневаться о целесообразности общения с Соном за рамками дружбы или товарищества, а он робеет проявить большую инициативу, боится того, что слишком рано переступит роковую черту и всё разрушит. По мне, это глупо. Никто не знает, сколько нам осталось, и терять эти драгоценные моменты неприлично… Ну или какое слово лучше подобрать, а?       И всё же порой хочется дать подзатыльник обоим.        Не то чтобы я готов устроить пляски и сочинять песни в честь этих двоих, но мне определенно хочется… Хочется, чтобы они наконец-то перестали мучить эту дорогу друг к другу и нашли свой финал. Мы к ним вообще не лезем по этому поводу, хотя и остаемся наблюдателями, чем смущаем и Рю, и Ги, который уже укоризненно косится на меня и Чонхо, когда мы исподтишка созерцаем их потуги завести непринужденный разговор о книге, которую Сон третирует уже какую неделю, едва осилив до середины. Он порой наглядно делает вид, что неимоверно увлечен чтивом, чтобы произвести впечатление на свою даму сердца, хотя толком не вникает в написанное и перечитывает снова и снова одну и ту же страницу. Я как-то попросил его одолжить «Искупление» на вечер-другой, чтобы развеять скуку, так он отмахнулся и сказал, что отдаст, когда сам закончит. У меня до сих пор сидит обида, знаете ли. Другим он тоже не отдает книженцию, чем выставляет себя дураком и жадиной.       Один раз он уступил почитать Сонхва, да и то по той причине, что Рюрико напомнила, что книга общая и нужно делиться. Минги от стыда покраснел, но, видимо, урок усвоил плохо. Я даже уверен, что наш Пак так и не увидел бы печатных букв, если бы не Такаяма.       Поведение Минги вымораживает. Но не так сильно, как густые дюны снега за окном.       Честно, я бы отдал последние трусы на то, чтобы время текло быстрее. Неимоверно хочется уехать отсюда, даже если впереди нас поджидают еще большие опасности. Трудно описать чувство, которое я испытываю, находясь в стенах нашего убежища.       Для пояснения скажу следующее: с начала января мы перестали вести работы по улучшению дома, так как погодные условия стали просто невыносимыми и опасными. Сейчас, по подсчетам Хонджуна, конец середины зимы. Нам, как минимум, еще месяц жить в западне своей неприступной крепости, ежедневно ломая голову над тем, чем же себя занять. Спим мы очень часто и долго — это приносит нам страдание, а не утешение и облегчение. Есть хочется мало – это единственный плюс от ситуации. Из развлечений у нас болтовня и готовка. Ну, Чонхо по сей день чинит машину. Я даже догадываюсь, что в гараж он уходит уже не из-за ремонта, а от желания побыть в своем личном пространстве и прочистить разум от потока словесного поноса.       И раз уж мы заговорили о машинах, то стоит упомянуть единственное знаменательное событие этой недели – мы перекатили авто для Рюрико ближе к дому. Это было полное дерьмо: мы вспотели, устали до чёртиков и поругались друг с другом, так как кусок металла на колёсиках чуть не улетел в кювет из-за непроходимой дороги. Но всё же у нас получилось. Наверное, как только оттает первый снег, то Чонхо приступит к ремонту корыта Такаямы. В конце концов, ей же было обещано своё транспортное средство.       К слову, Сонхва заболел. Обычная простуда, но такая вредная: у него был сильный насморк, слабость в конечностях, температура. Он нас напугал так, как никто другой. Мы уже стали беспокоиться, как бы его эта зараза в могилу не свела. Мы за ним ухаживали, кормили и поили, я отдал одеяло и ютился под куском ткани с Саном, чтобы Сонхва было не так мерзло, а Рюрико регулярно дежурила и не спала по ночам, проверяя его состояние.        За этим переболел Хонджун, сама Такаяма, вместе с ними Минги… Да все мы, в общем. Больше мы на улицу без надобности не совались и сидели в тепле, грея огрубевшие ступни о жар очага и растапливая окоченевшие кости в постели. Но стресс был знатный, хочу вам сказать.       Чем бы ещё поделиться?..       Ну, Соллаль прошел никак. Те еловые ветки, которые мы принесли из перелеска, едва ли добавили атмосферу праздника в нашу берлогу и помогли поднять настроение. Встретили новый год мы скромно и без особого энтузиазма, попивая чай и перемалывая одни и те же байки. Вот и всё на этом. Это был самый нелепый день за всю зиму. Но всё же по-своему чудесный.       Я стараюсь искать во всем свое очарование, чтобы не сойти с ума окончательно. Мой разум уже давно погружается в тьму и отчаяние. И, честно, достигнуть дна мне совсем не хочется…»       До того, как Уён поставил окончательную точку в своих записях, над которыми горбатился не меньше часа, его худого плеча коснулась чужая ладонь. Он вздрогнул от неожиданности и вскинул острый подбородок, поглядев прямиком в сонные глаза своего названного брата. Сан был уставшим и вялым, что отражалось на его внешности: глубокие темные следы под нижним веком, впавшие скулы и сухие уста, ни разу не сложившиеся в лучезарную улыбку за минувший день. Друг не проронил ни слова, лишь кивнул в сторону их спальных мест, где догорал теплый очаг, а пара товарищей уже свернулась под одеялами и погружалась в невесомость сна. Минги едва держал внимание на расплывающихся страницах, пытаясь узнать, чем же закончится ошибка Брайони. Ещё совсем немного, и потрепанная книженция упадет на его физиономию, как тонкая ладонь со стертыми пальцами схватилась за корешок. Ёсан, игнорируя протест Сона, убрал вещь подальше и шепнул тому, чтобы он отдыхал.        - Уже поздно, закругляйся, - прохрипел Чхве и, не дождавшись действий Чона, сам повернулся на пятках и направился к своему матрасу, прихрамывая на правую ногу. Где он повредил колено, никто не знал, но это было явление временное. В отличие от Чонхо, который уже несколько месяцев не мог ходить прямо и уверенно.        Уён тяжко вздохнул, положил ручку на корешок и закрыл свой набухший от чернил дневник, мягко погладив обложку. Его пальцы подрагивали в желании написать ещё что-то, покуда важные мысли не покинули свинцовую голову, но он понимал – это тщетно. Вьюга за стенами дома завывала с невиданной силой, пугала и подгоняла как можно скорее оказаться в защитном коконе тепла и в окружении своей новообретенной семьи. Юноша сложил драгоценное имущество на полку, припрятал её консервами и опустился на ступни, внимая хрусту суставов. Он лениво потянулся, тряхнул лохматой головой и поплелся к своему месту, затушив по пути фитиль свечи.       Полумрак, к удивлению, не вызвал беспокойства. Остатки тлеющих огней вели его к спасению, и он с большим удовольствием следовал за ними и бросался в мягкость матраса, растягиваясь на нем и закутываясь, как следует. Стоило виску соприкоснуться с подушкой, как остатки сил испарились. Уён и не помнил, как уснул, провалившись в мгновение ока в сладострастное беспамятство, где ночные кошмары никак не могли дотянуться когтистыми лапами до его дрейфующего сознания.       «Январь подошел к концу. Остался только февраль. Это… обнадеживает, но ожидание терзает мои нервы и мысли. Я, как дурак, продолжаю выглядывать на улицу и искать признаки весны или таяния снега. Отчаянно хочется увидеть в серой мрачной вышине, загроможденной бездушными тучами, стайки перелетных птиц. Я оголодал по их заливистому пению и звону, отощал от бесконечного карканья ворон. Черные рассадники голода и безнадеги надоели мне не меньше, чем белый плен нашей «спячки». Они стали чаще кружить около убежища, чуя, что тут есть еда и кров, которыми мы не собираемся делиться. Они требуют пищи, а мы взамен прогоняем их и отстреливаем, переживая, что одна случайная особь может быть заражена вирусом. Я уже видел, как эти твари начинают есть павших сородичей, вгрызаясь своими острыми клювами в обмороженную плоть и раскидывая пух и перья, лишь бы добраться до мяса. И винить их не в чем. Это звери.       Но недавно я задумался о том, а что делают оставшиеся люди на этой планете. Наверняка кто-то выжил кроме нас и так же слоняется от одного места к другому, или остепенился в далеком краю. Стал ли кто-то из них каннибалом?       Меня беспокоит эта мысль не из-за страха стать потенциальным ужином себе подобному, а от того, насколько пала наша цивилизация. И их осуждать я готов. Да, можно сказать, что тяжелые времена толкают на крайние меры и всё такое… Но стоит ли оно в обмен на собственную человечность? Да и осталось вообще хоть что-то людское в нас или мы теперь ничем не отличаемся от тех же зомби?       Честно, если бы я оказался в ситуации, где мне пришлось бы убить и съесть себе подобного, без разницы, друг, член семьи или незнакомец, то я бы предпочел издохнуть от голода. Мне даже ходячий труп бывало жалко, пускай эта тварь способна выпотрошить меня и разорвать на клочки. Я все еще вижу за ними душу, которой не вправе властвовать. И от этого страдаю. Я понимаю, что должен повзрослеть и огрубеть, дабы выжить и защитить своих близких. Но мое сердце отчаянно протестует. И когда-то моя слабость и добродушие обернутся злым концом. Я уверен в этом.       Наверное, если когда-то мне и придется положить конец другой жизни, то меня не станет самого. Не физически, а ментально. Я стану сам себе чужим и возненавижу.       Ладно… Это всё вопросы неразгаданного будущего. Пока что у меня относительно всё хорошо, и моя главная забота – это скука и опостылое терпение.       На днях мне снился чудаковатый сон – я стоял в полной темноте: пространство вокруг меня покрылось несколькими слоями обсидиановой краски, где не было ни единой проплешины яркого цвета. И в центре всего этого безобразия возвышался дом, объятый холодным пламенем. Я смотрел на него, внимал треску и стуку сгорающего дерева, хлопкам лопающихся обоев и черепицы. В моих темных глазах отражался этот пожар, растекаясь золотом по каемке очей и пронзая меня насквозь. Казалось, будто бы дикая необузданная стихия попадала прямиком в мозг. И он также истлевал, темнел и превращался в пепел.       Больше во сне ничего не происходило. Но он запомнился мне отчетливо.       Минги в тот же день поделился со всеми нами, что и ему снилась какая-то чертовщина. Он стоял на лазурных волнах моря, промокший до нитки, и провожал взглядом удаляющуюся точку, которая слилась с горизонтом и испарилась. А он остался один на один с собой и с тысячей пустых зенок, взирающих на него со дна. Они не были голодными, жуткими или злыми. Они просто наблюдали и чего-то ждали. А чего – он и сам не помнил.       Кошмары преследовали каждого из нас, но по-разному. Чонхо, к примеру, вообще редко что-то мерещилось в забвении дремы.       Рюрико, как я успел заметить, часто просыпалась в середине ночи, озиралась и снова ложилась на место, натягивая одеяло и долго пялясь в углы, словно видела в них что-то. Мне хотелось как-то расспросить её об этом, но духу не хватило. Тем более, не мое это дело, несмотря на общий быт и всё такое. Наверное, ей мерещатся демоны прошлого.        По нашей «семье» психушка плачет, честное слово.       Не думаю, что кому-то будет интересно, если я напишу в своем дневнике детально о том, как на днях мы чистили унитаз и какая вонь стояла в доме. Сонхва, бедный, аж позеленел от этого смрада и отказывался закрывать входную дверь, покуда всё как следует не проветрится. Хотя больше всего я не завидую Ёсану и Сану, которые и выносили ведрами этот кошмар, выкидывая за пределы участка. Они несколько минут оттирали свои руки в снегу и издавали булькающий звук отвращения. Чонхо, засранец, смылся в гараж.       Но в какой-то степени это было смешно. По крайней мере до того момента, когда меня заставили вместе с Рюрико и Минги оттирать полы. Я дольше своего названного брата и Кана купался в сугробе. Фу.       Теперь у нас относительно чистый санузел. Это радует.       Но далеко не радует состояние Хонджуна. Он вообще стал редко разговаривать и улыбаться. Его пострадавший глаз начал мучить капитана из-за меняющейся погоды, появилась мигрень, а также ещё второй здоровый глаз стал плохо видеть. Не слепота, но явная близорукость. Сонхва ему запрещает писать подолгу, а если что-то и нужно отметить, то вызывается за место кэпа строчить под диктовку. Надеюсь, что с Кимом будет всё в порядке. Естественно, мы его ни в коем случае не бросим. Но как долго он протянет, если мир перед ним в прямом смысле померкнет?       Подводя итог этой записи, сделаю вывод. Есть радости и горести. На этом всё.»       Уён поставил точку и потянулся, разминая затекшие мышцы шеи и кисти. Тяжкий вздох покинул его грудную клетку и вырвался паром в промерзшей комнатке на втором этаже. Он сбежал сюда, чтобы уединиться и как следует собраться с мыслями. Ребята на первом этаже шумели и отвлекали его. Личного пространства не было ни у кого, но это не самая большая проблема, и расстраиваться и нервничать от этого было глупой тратой эмоций и сил. И тем не менее порой хотелось оказаться в мыльном пузыре тишины, предаться разговору с самим собой и выкинуть накопившийся мусор из солнечного сплетения на листы бумаги. Эта своеобразная терапия разгружала свинцовую голову и очищала место для новых забот.        Темные отросшие волосы Чона были забраны в короткий хвостик, забавно топорщащийся во все стороны. Чёлка спадала на увенчанный волнами морщин лоб и надоедливо лезла в зенки. Он думал подстричься и побриться, но руки всё никак не доходили до этого. Да и в целом ему и так было комфортно. Никто не осудит его за внешний вид, ведь парни страдают от той же проблемы. Только у Рюрико всё хорошо: её каре слегка завивалось и обрамляло бледный лик, как у куколки. Пускай и потрёпанной, и как будто бы вытащенной из помойки. Впрочем, такой сомнительный комплимент он никогда не скажет вслух, иначе отхватит как от самой японки, так и от Сонхва с Минги. Последнему, судя по его блестящему любованию взором, нравилась новая причёска Такаямы. Но этот болван так и не осмелился сказать ей, стеснённый собственными рамками.        Чон засопел и провел ладонью по уставшему лицу и снова вернул внимание к дневнику, нежно перебирая пальцами исписанные страницы и довольствуясь проделанным трудом. Ему нравилось видеть результат своей работы, пускай она и не играет существенной роли в их выживании и толку от неё никакого. Но, может быть, если с ним или с другими что-то случится, то хоть что-то будет напоминать о том, что на свете в действительности жили такие люди, делящие быт, невзгоды и мимолетное счастье. Вдруг через пару лет кто-то откопает эти записи и внесет их в хроники самых тяжелых времен человеческой расы. А о них будут говорить на уроках истории или литературы, если, конечно, цивилизация возродится.        Ему отчаянно хотелось оставить после себя что-то. Забвение было страшным. Забвение было несправедливым к каждому из них.       Уён облизал сухие губы, на которых остался осадок от чая, и невзначай повернул голову, как тут же мигом дёрнулся и чуть не взвизгнул от испуга. На него в ответ удивлённо вылупилась Рюрико. Уголки её рта подернулись в потехе, покуда парнишка хватался за своё сердце и бурчал себе под нос проклятия и обвинения, что нельзя так тихо подкрадываться к человеку.        - Ты хотя бы по стене постучала, - проворчал он, тряхнув головой, и глянул на японку с раздражением, - я чуть в штаны не наложил от неожиданности. И как вообще давно ты тут стоишь?       - Минуту, наверное, - ответила она, удобнее устраиваясь на корточках и без интереса поглядывая на закрытый дневник корейца. Она никогда не просила его дать что-то почитать из записей. Но все же естественное любопытство прокрадывалось в уме, а вместе с ним желание хоть немного приоткрыть эту завесу таинственности. – Я думала, что ты услышал, что я подошла. У меня ботинки скрипят.       - Не слышал я ничего подобного, - насупился Уён и сложил руки на груди, непонятно для чего пытаясь прикрыться и защититься. – Чего пришла?       - Скучно стало… - призналась она и также обняла себя за плечи, внимательно наблюдая за парнишкой, который уже от недовольства переходил в некоторое подобие смущения. Не то чтобы ему симпатизировала Такаяма или он хотел бы увести её у Минги, но юношеские гормоны и отсутствие других девчонок насильно заставляли тушеваться и не очень прилично мыслить. – Ты всё также дневник заполняешь?       - Да… Не видно, что ли? – вякнул он с сарказмом, растерявшись и тут же прикусив язык. Не хотелось бы ему ругаться с Рю или обижать её, но поведение само собой рвалось в бой. Он прочистил горло и промолвил иначе. – Да… Заполняю, потому что других занятий тут не сыщешь. Эта глупая зима не хочет уходить. Даже на улице не погулять: морозно, да и приключений на задницу можно найти, несмотря на маленькие шансы… В общем. Поняла.       - И помогает?       - Писать? Да, помогает. Ну, по крайней мере, есть чем время занять и всё такое… - Он вновь погладил обложку дневника, но не стремился убирать его подальше. - А ты чего скучаешь? Взяла бы у Минги книгу эту... Он бы тебе без раздумий отдал, а не жадничал, как с нами остальными.       - Я эту книгу читала... - поведала Такаяма и слегка склонила голову, отчего отросшие волосы упали на её бледные щеки. Она немедля смахнула их и забрала за свои уши. Кисти девушки чуть подрагивали от нехватки витаминов в организме. На пальцах остались пластыри, скрывающие продольные рубцы и шрамы. Её руки были изуродованы, но это никому не мешало жить. Удивительно то, как после всех её приключений ничего не отвалилось. - Сюжет знаю, а перечитывать я не люблю. Да и тем более у... Минги занятие отбирать не хочется.       - Он скорее делает вид, что читает, - фыркнул Чон, не сдержавшись, и тотчас пожаловался. - Серьезно, это нечестно, что этот придурок насилует эти листы уже какой месяц, вместо того чтобы закончить и поделиться с нами... Или хотя бы раз через раз одалживать. Ты же в курсе, что он это делает лишь бы на тебя впечатление произвести?       Последнее Чон ляпнул уже тише, несколько смущенный, что лезет в чужие взаимоотношения. Но слова уже вырвались с его сухих уст и донеслись до слуха порозовевшей Такаямы, чей взгляд унесся на запыленное окно, бесцельно разглядывая проплешины грязи.       - Догадываюсь, - пробубнила она, зарывшись лицом в рукав своей кофты и вздохнув застоявшийся запах пота и гари, преследовавший её по пятам. – Ну… Я не осуждаю его за это…       - Да я тоже не осуждаю, но он ведет себя как ребенок, - перебил её Уён. Его челюсть защелкала, не зная, стоит ли увести этот разговор дальше и посплетничать с Такаямой как следует, выведать информацию о том, что творится между ней и Минги. Мораль и этика бунтовали, но выиграла юношеская дотошность. – У вас, к слову… что с ним?       - Ничего, - моментально ответила Рю, не смотря на своего собеседника и перебирая пальцами износившуюся ткань.       - Ой, не рассказывай сказки, - закатил глаза Чон и чуть поддался вперед, пытаясь разглядеть потаенные эмоции на лице Такаямы, - мы уже все знаем, что между вами какая-то химия. Так что давай, выкладывай, мы все тут свои.       - А с чего я должна? – нахмурилась японка.       - А почему нет?       Они застыли, глядя друг на друга как идиоты. Чон не желал отступать, потирая свои ладони в соблазне погреть ушки, а Такаяма упорно молчала, но в итоге что-то в ней щелкнуло. Что-то, рожденное из восставших привычек её девичьего возраста, когда её невинность и вера в людей не была запятнана и очернена суровыми реалиями. Рюрико даже приподнялась и расправила плечи, оставаясь наполовину в своем безопасном коконе, а наполовину готовая к диалогу.       - Ну… Он же мне признался, что я ему нравлюсь…       - Да, я это знаю, а ты ему неоднозначно ответила – мол, люби, но ничего не жди, - вновь перебил её Уён и тут же словил ошарашенный взгляд от Такаямы, которая не понимала, откуда он вообще знает о подобном.       - А откуда?..       - Свои информаторы, - отмахнулся Чон, поняв, что поспешил и проболтался. Ну ладно, оно и не критично. Наверное. - Ну, чтобы нам время не занимать, я знаю про признание, и его можешь не пересказывать. А дальше, что у вас?       Такаяма недовольно сморщила нос, но зацикливаться не стала.       - А дальше… Ну, он как бы делает то, что хочет: проявляет знаки внимания, ухаживает по возможности, разговаривает со мной и всё такое, - она чуть зарумянилась и затеребила кончик своих волос, справляясь с накатившей неловкостью. Её голова загудела, выбирая то, что можно поведать собеседнику. – И знаешь, как бы мне это всё очень приятно, на самом деле. Это для меня ново, так как раньше за мной мальчишки особо не бегали и не лезли из кожи вон, чтобы я их заметила. Это даже волнующе, но… Понимаешь, тяжело как-то сфокусироваться и принять это, учитывая обстоятельства вокруг. У меня разум забит заботами и планами на весну, а не тем, чтобы крутиться вокруг него, - она тяжко вздохнула и проглотила густую слюну. – А ты знаешь, что Минги мне предлагал со мной поехать, а не с вами?       - Что? – подскочил голосок Чона, отчего он немедля заткнул рот ладонью и затих, боясь, что ребята снизу могли это услышать. Такаяма сама толкнула его в плечо, призывая быть аккуратнее в реакции. – Прости… Что? Он реально тебе это предложил? – уточнил юноша, озадаченно нахмурившись и ощутив укол обиды в сердце. То есть Сон хотел променять их на девчонку? – А как же мы?       - Я ему и пыталась сказать, что нечего за мной тащиться, - тут же пояснила Рю, чтобы Уён не подумал, что она отбирает их друга. – А он всё упирался и упирался, говорил, что хочет со мной…       - И что в итоге?       - Не знаю, - пожала она плечами, - он не определился. Но, понимаешь, он был очень эмоциональным в тот миг и, может быть, ляпнул это из-за чувств, сам не поняв, о чем речь… Он твердил, что не хочет меня терять, что ему не страшно, если я заведу нас двоих в смерть, и… Он говорил так много вещей, от которых мне одновременно хотелось расплакаться и ударить его чем-то посильнее. И когда я у него спрашивала, почему именно я, то он сказал, что сердце выбрало.       - Пиздец… - прошептал Чон.       Юноша откинулся назад и облокотился об пол, кусая свои губы и переваривая полученные подробности о поступках Сона. С одной стороны, его почти умиляло то, как его друг впал в удушающие объятия любви и летел на её крыльях вопреки всем ужасам и опасностям, но с другой стороны ему было не по себе, что Минги оставит их. Он понимал, что друг подвластен самому себе и никто не имеет права указывать ему, как стоит поступать. Но есть ведь негласный кодекс товарищества, который он готов нарушить во имя девушки, что может и не ответить ему взаимностью в конечном счете.       - А ты? Что ты чувствуешь к нему? – спросил Чон и поглядел прямиком в темные глаза Такаямы. Он буравил её с прямолинейной дотошностью. – Говори, как есть.       - Трудно сказать, как есть, если я сама не разобралась… - запыхтела Рю и закинула голову назад, разглядывая невзрачный потолок и вслушиваясь к постукиванию крыши над ними. – Ну я сказала тебе, что я не определилась, хоть мне и приятно…       - Ладно, давай другим образом, - вздохнул со страданием Чон. – Если бы вы… встретились в нормальных условиях, и он бы оказывал те же знаки внимания, ты бы ответила «да»?       Японка застыла, не решаясь представить себе нечто подобное, воссоздать в памяти будничную неприхотливую жизнь, толпы обычных людей, спешащих по своим делам, шум большого города и покой. То, что у них было несправедливо отнято. Но всё же она дала волю фантазии, рисуя яркие абстрактные картинки и добавляя в них элементы, которые никогда бы не случились. Перед её глазами протекла случайная нелепая встреча с Минги: может, по дороге в университет или в метро, а может быть, на прогулке, когда её собака с интересом подбежала к незнакомцу, и между ними затянулся короткий разговор; за этим неловкие переписки в телефоне, редкие личные встречи, где они бы открывались постепенно, находили общие темы и проникались друг другом… И этот мыльный пузырь лопнул. Такаяма вновь узрела перед собой потолок и вернулась в серую действительность. Горло заскребло изнутри, на что она погладила его и вспомнила о заткнувшемся Чоне.       - Да, - выдала она хрипло и уронила подбородок на грудь, прежде чем уставиться на задумчивого собеседника. – Если бы все было иначе, то да… Минги… Он красивый: наверное, один из самых красивых или симпатичных ровесников, которого я встречала. Он в меру умный и неуклюжий, забавный и искренний. И… быть может, тогда бы получилась несколько сопливая драма. Типа встретились и на всю жизнь…       - Так почему сейчас не дашь однозначного ответа? Ты пересказала качества, которые тебе нравятся и которые узнала здесь и сейчас… - пробормотал Уён и сложил локти на свои разведенные колени, сгорбившись и впечатав взор в поникшую Рюрико.       - Потому что… Не будет долго и счастливо, - произнесла она шепотом и провела пальцем по пыльному полу, рисуя замысловатые символы. Она цокнула и объяснилась. – Мне страшно, что… Если что-то плохое произойдет, то у меня не выдержит сердце или остатки разума. Я и так потеряла за этот год много дорогих мне людей и даже собственного пса. Все, кто мне близок, умерли.       - У нас у всех близкие умерли, - напомнил Чон, сбавив тон и опустив взор на изуродованную руку Такаямы, следя за её движениями, словно под гипнозом. – Это не твое проклятие. Это наше общее проклятие. А если всё будет хорошо?       - Не будет хорошо, потому что жизнь уже показала свою истинную сущность.       - А если не попробуешь, то так и не узнаешь, каково в этой жизни по-настоящему любить и быть любимой, - отчеканил Чон и вновь скосился на неё, пронзая темным задумчивым взглядом. Он понимал её, понимал риски пойти на поводу этих трепетных людских чувств, но ему хотелось, чтобы Минги и Рюрико были счастливы. Пускай ненадолго. – Конечно, это твой выбор.       - И что, мне бежать и говорить, что я готова хоть завтра замуж? – попыталась пошутить японка.       - Для начала просто покажи, что твои чувства взаимны, - похихикал Уён и нерешительно пихнул локтем в плечо девчонки в знак солидарности. – А на свадьбу, чур, я подружка невесты.       - А почему именно ты?       - А у нас есть другие кандидатуры? – прыснул Уён и зажмурился, отчего-то ощутив в груди некоторое облегчение. Будто бы сейчас он в действительности сделал нечто значимое и важное, последствия которого разобьют его сердце в скором времени.         Несколько дней подряд Уён ничего не писал по той причине, что на место скуки пришла лень – тяжелая, гнетущая и невыносимая. Он прозябал днями под одеялом, то засыпая, то болтая с товарищами о всякой чепухе и продолжая те разговоры, которые ранее якобы были закончены. Иногда некий импульс подталкивал его помочь с чем-то на кухне Сонхва, порой он захаживал к механику, но не задерживался там подолгу, поскольку он и Рюрико были заняты уроками вождения. В теоретической части. В пару из дней ему удалось выбить из рук Минги заветный томик «Искупления», и он осилил сотню страниц, прежде чем вновь полениться.       В конце концов он вновь вернулся к дневнику.       «Жизнь идет своим чередом. Тоска одолевает все сильнее, вставать становится с каждым днем все труднее и труднее. Темы для бесед закончились. Нам становится скучно друг с другом, и это неудивительно. Нет, ненависти или злобы нет. Просто болтать уже глупо и бессмысленно. Иногда я перекидываюсь фразами с Саном. Он слушает внимательно, отвечает, но дальше это никуда не заходит. Друг выглядит донельзя потрепанным, анемия не отступает, но и не набрасывается снова. Недавно мы ели оленину, половину от оставшихся запасов. Мясо такое жесткое и странное, но все же вкусное и питательное. Сонхва приучился готовить сносно: в предыдущие разы он мог не дожарить или не доварить.       Кан снова жаловался на боль в зубах. Но на этот раз, к его счастью, ничего вырывать не пришлось, так как нестерпимый зуд был вызван нервотрепкой. Через пару дней все само стихло и, естественно, повторилось. Такая вот у него хроническая зараза.       Помните, в прошлые разы я описывал сны? Так вот, очередь дошла до Сана. Он рассказывал мне свое видение как бездушное, но одновременно покойное место, где было достаточно солнечного света, вокруг раскинуты поля золотых колосьев, и даже само небо обрело какой-то загар. Он лежал на земле в позе звезды и любовался куполом над ним, глубоко вдыхая душистый аромат и вслушиваясь в искаженное пение жаворонков. И он так расстроился, когда проснулся. Ему там понравилось, на что я ответил, что там не может быть настолько классно без меня. Он шутку оценил и согласно кивнул».       За этим вновь последовали дни тишины. Страницы оставались нетронутыми, покуда их владелец был занят своими делами. И вот очередная запись.       «Счастью моему нет предела.       Приходит весна.         Я выглянул сегодня на улицу, ожидая очередной удар снега и мороза, но вместо этого вдохнул полной грудью неведомый и неописуемый аромат жизни. Каждый из вас поймет, о чем идет речь. Этот запах просто знаком всем, но никто никогда не в силах дать точного определения ему. Он сочетает в себе душевный подъем, надежду и тихую радость.         А следом за этим я увидал, как с крыши упала капля, пробив дыру в снеге. Затем другая. Тепло наведалось в середине февраля. Еще не слышал я пения птиц, но они направляются к нам, чтобы отпраздновать окончание этой каторги и заточения. Цветы еще не скоро распустятся, примятые сугробами и талой водой, но вот в моей груди запестрели всевозможные бутоны, раскрываясь и щекоча нутро нежными хрупкими лепестками.         Я так и застыл, как дурак, улыбаясь широко и созерцая просветлевшее голубое небо. Клянусь, кажется, я стал плакать от облегчения. Другие, в том числе, разделили мои эмоциональные порывы. Мы весь день только и обсуждали изменения, приободрились и оживились, наповал обсуждая то, что предстоит сделать к отъезду. Более того, Чонхо добавил и свою прекрасную новость – машина была полностью готова к долгому пути с комфортом и безопасностью. И, если судьба благословит нас, то мы покинем несчастный Сеул до начала марта.       Одна печаль лишь охватила меня и парней – Рюрико уйдет. Она, в свою очередь, не высказывала мыслей на этот счет, сохраняла молчание и украдкой бросала взгляды в нашу сторону, переживая какие-то внутренние думы. Впрочем, они были понятны и так: она прикипела к нам, стала частью этой семьи и сомневалась в том, что ей действительно стоит идти своим одиноким путем. Минги тоже поник.       Я не удивлюсь, если Сон уедет с Такаямой.         За последние недели они вновь заимели прогресс в своих взаимоотношениях, пускай и не могли открыться до конца. Причиной этих рамок были мы. Мы смущали их.         Минги оставался таким же робким придурком, но улыбался чаще, болтал без запинок и меньше обращал внимание на то, что порой несет откровенную чушь. А Такаяма внимала каждому слову, кивала, не отводила взгляда и даже порой нервно теребила края своей одежды, охваченная волнением. Они оба краснели, оба хихикали над чем-то, стали больше проводить время наедине в пределах дома. Я даже видел, как Рю клала голову на плечо Минги, а этот тетерев замер, как лань перед фургоном, и страшился пошевелиться или приобнять её.       Впрочем, они все равно один раз обнялись при нас. Это была случайность, но не бессмысленная. Они дурачились, спорили о сюжете какого-то сериала, а после на краткий миг столкнулись и ухватились друг за друга, чтобы не упасть, и тут же мигом отскочили, делая вид, что ничего не было. Клянусь, их лица в тот момент были по цвету краснее, чем самый спелый помидор. Такая умора! Чонхо хотел их подколоть, но Сонхва ему ладонью рот заткнул и глянул грозно.       Вот такие дела, да. Пусть они будут счастливы. Больше мне добавить нечего».       Оставшийся февраль прошел в гулком ожидании и иссякающем терпении. Медленно, но верно ребята стали готовиться к долгому путешествию: собирали коробки, чтобы погрузить их с вещами в машину; составили списки того, что нужно будет взять с собой, так как вряд ли в долгой дороге будут не разграбленные продуктовые магазины или хоть какие-то остановки с провизией; составили примерный график вождения и провели по карте Хонджуна безопасный маршрут из города, просчитывая всевозможные опасности. Они планировали уезжать вместе на двух машинах, и лишь потом разделятся на черте: парни в сторону севера, Рюрико на восток.       Улыбки венчали уставшие лица, в глазах показались проблески радости и мечтательности. Даже Ёсан, которому в целом было все равно на то, что будет дальше, принимал активное участие в обсуждении, создал запас стрел и усовершенствовал их, чтобы они были точнее и острее. Лучник проникся грядущими событиями и словно бы был на пути к обретению нового смысла жизни. Пару раз он озвучивал фантазии о том, что в безопасности хотел бы опробовать гончарное дело, которое так любила его девушка. Сан, то ли в шутку, то ли всерьез, уже наметил заказ на большую чашку, из которой он будет пить чай под конец дня, лежа где-то там в спокойствии и тиши.        Снега становилось меньше, пошли смешанные дожди, стуча по крыше убежища и забаррикадированным окнам.       Приходило тепло, с которым Такаяма впервые села за руль своей машины вместе с Чонхо, который, как инструктор, объяснял механизм «сцепление-тормоз-газ» и помогал девчонке правильно держать руль. Тачку для Рю они чинили вместе, даже Минги подключился, подавая инструменты Чхве-младшему и иногда забирая часть работы девчонки себе, чтобы она не запачкалась и не поранилась об острые углы легковушки. Световые дни стали удлиняться, появился стимул выходить на улицу – вычищать остатки сугробов с тропинки и на дорожке, расположенной за забором их приюта.       Сонхва, к слову, когда прибирался перед крыльцом, первым заметил проросший в земле ранний зеленый побег. Он так и застыл в восхищении и тихом восторге, положив розовые ладони на черенок от лопаты, и любовался своей находкой нежно и вдохновленно. Его умиротворенные темные глаза с трудом смогли оторваться от этой непримечательной, но столь важной картины. И он, возвратившись, рассказал об этом друзьям, половина которых вывалилась на улицу и убедилась в россказнях старшего, веселясь, как малые дети.        «Миновала середина февраля. Белый покров падает под натиском широкой поступи весны, уже посеявшей в наших краях свои зачатки и сгоняющей прочь суровые ветра. Солнечные лучи наконец-то перестали падать на землю своими холодными столпами света – теперь они ласкали кожу теплом и заботой, пробуждая нас от затянувшейся поры. Воздух становился душистее и игривее, трепля наши волосы, когда мы снова и снова выходили наружу, дабы продолжить подготовку к скорой эвакуации. Каждый день был наполнен смыслом, просыпаться нынче легко, и даже приевшаяся одинаковая еда обрела какие-то новенькие вкусы. На днях мы смогли помыться как следует. Не хотелось бы постоянно вонять потом, машинным маслом, золой и пылью.       Рюрико и Сонхва подстригли Чонхо, Сана и Минги, которым надоела их длина. Вышло, на удивление, не так плохо. Механик даже не стал придираться и ехидничать. Впрочем, у него нет времени на такие глупости, когда тачка Такаямы ещё не была готова полностью».       Дневник на несколько недель оставался нетронутым.       За пару дней до отъезда он добавил только одну единственную запись.       «Через два дня уезжаем. Я сидел в гараже с Чонхо, когда к нам зашел Минги, улыбающийся от уха до уха и выглядящий так, словно выиграл миллион в лотерею. Он ничего не сказал о причинах такой искрометной радости: просто сел на ближайший стул и запрокинул голову назад.       Единственная фраза, вырвавшаяся с его уст, была таковой: «Вишня расцвела»».