В конце они умрут.

      Холодно. Несмотря на то, что улицы были освещены мягким лимонным светом, им было холодно. Стояла оглушительная тишина, нарушаемая скрипом сырого проклятого снега, проваливающегося под весом двух фигур, разделенных парой метров друг от друга. Они шли по-разному, дышали по-разному и смотрели на мир, увы, тоже совершенно по-разному. Поднявшийся ветер толкал одного из них в спину, принуждал двигаться усерднее, плевать на усталость и отвратительные вести, а второго - словно пытался втоптать в этот самый снег, заставить захлебнуться в нем в наказание за трусость и медлительность.       Минги даже не оборачивался на Уёна, спотыкался о собственные ноги, но активно переступал препятствие за препятствием, торопился, оглядывая округу в поисках одного-единственного силуэта. Ему было глубоко все равно, что он выбежал из мрачного убежища без предупреждения, что несся сломя голову по опасной местности, падал и снова вставал, ему было все равно на то, что в любой миг его ждет кончина. Сердце стучало и надрывисто стенало, зажатое в горящей грудной клетке, проливая кровавые слезы и пробуждая страх и ненависть, которые хотелось выплеснуть на всё: на мир вокруг, на Чона, на самого себя, разорвать все в клочья, покуда не останется сил глотать кислород. Но он сдерживался, ведомый мыслью, что надежда – хрупкая и истощавшая, ютится совсем рядом и ждет его прибытия.         А Уён шел за ним, как пьяный, подрагивая и чувствуя ком в горле. Его глаза набухли от пролитых слез, на одежде остались разводы чужой крови, а под ногтями забились багряные сгустки, прилипшие к нему мучительным напоминанием о том, что уже ничего не будет как раньше. Он уже не будет самим собой. Сил не было держаться прямо, сил не было говорить, кричать и орать во всю глотку до хрипоты. Хотелось просто лечь в прохладе февраля и уснуть вечным сном, и пусть его тело разложится, будет разодрано мертвецами и стервятниками. Может, тогда от него будет хоть какая-то польза.       Свист рвался из легких, в которых было что-то плотное, липкое и кислотно-горькое. Он уже вывернул содержимое желудка наружу несколько минут назад, прислонившись к дереву и смотря на то, как Сон даже не остановился.        «Моя вина», — вертелась мантра в его пустой голове.       Он снова спотыкается, едва не роняет свою винтовку и поднимается на ватные ноги, стараясь не упустить из виду Минги, бредущего по колее от колес машины и спускающегося с моста в район, где произошли чудовищные и несправедливые события. Место, где их судьба снова разломалась пополам. Порой и вовсе чудилось, будто их жизнь — это листок бумаги, который раз за разом рвет чья-то жестокая, истеричная рука, не находя себе покоя, пока не останутся обрывки. А их можно истоптать, выкинуть в мусор или сжечь, равнодушно взирая на то, как обугливаются края и оседает пепел.       И также Уён сгорал внутри себя. А пространство вокруг оставалось статичным — замершим в своей безмятежной форме очередного дня, который повторяется из года в год, который будет повторяться после их смерти, как делал до их рождения. Солнце добродушно освещало путь, по которому он шел уже третий раз за сутки, голубое, приветливое небо насмешливо тянулось над покрытой потом макушкой, а шум речки под его ступнями с его веселыми мотивами глумился над убитой душой. Он не был мертв — лишь существовал отныне. Существовать — это не равно жить. Ведь когда живешь, ты испытываешь весь спектр эмоций, чувствуешь и проходишь через различные стадии своего естества и уединяешься с миром. А он будто бы оказался в каком-то пузыре, не воспринимая ничего, кроме громкой, тяготеющей черной дыры в солнечном сплетении.       - Куда вы дальше ехали? – Минги впервые заговорил с ним, срываясь на хриплую отдышку и глядя на своего друга сумасшедшими карими очами. Его искаженное лицо было покрыто красными пятнами, он дрожал от беспомощности и озноба, кусающего за окоченевшие кости. – Куда?!       Он дергается, но в последний миг останавливается от того, чтобы не броситься на Уёна и не опрокинуть его в лужи и кашу поганого снега.       - Налево… - треснувшим голосом поведал он, опуская голову, - магазин… Там вывеска…       Минги даже не дослушивает и срывается на легкий бег, не в силах погасить нетерпение и спешку. Он не оглядывается и не ждет, что друг последует за ним, подстроиться под его шаг. Если придется, Сон встретится со всеми дерьмом в одиночку, перетерпит любые испытания, не страшась потерять самого себя. Единственную, кого он боится потерять – её. А может быть, уже потерял. Он не знал. Неизвестность истязала его рассудок, пошатнувшийся после ужасных вестей, глумилась над обрывками надежды. Минги задыхается от истощения.       Чон всё же мчится за ним, когда высокая фигура исчезает за поворотом, гремит своим оружием и едва не поскальзывается на оголившемся участке льда. Ботинки скрипят и протестуют, голень сводит судорогой, но он терпит сквозь плотно сжатые зубы и продолжает нестись за другом, оказываясь напротив злополучного здания, в котором не осел дым от выстрелов и смрада потери.       Словно во сне он входит через двери, трещит стеклами и наблюдает за собой ещё больший хаос, покуда Минги остервенело проверяет сначала соседние помещения, заглядывает под прилавок, думая, что она могла забиться в дальний угол, дабы переждать бурю с железной верой в то, что он непременно придет и заберет её. Но нигде не было и следа Такаямы, а после они в один миг натыкаются на труп. Один из нескольких.       Багряная лужа растеклась по кафелю, заползая за стенды с разломанными полками, и напоминала собой безобразное море. Ошметки мозгов и плоти валяются чуть дальше, часть из них раздавлена в лепешки. Лук и разломанные стрелы остаются под боком своего хозяина, будто бы верная собачонка, сторожащая покой убиенного. Кан Ёсан узнается сразу, даже когда от его лица не осталось ничего. Сплошной моток мяса и вытекших глаз, между которыми вонзена червоточина выстрела.       Они смотрят на него, покачиваясь, и не верят. Ни единое слово не падает с их уст, и только дрожащий вздох объединяет юношей. Ладони Кана чуть сжаты, словно он держится за что-то даже за пеленой смерти, пальцы застыли в согнутом положении. Вонь стали плотная и душная, вызывающая головокружение.       - Ёсан… - шепнул его имя Уён и покачал головой в горе и тоске. Ещё не заросшие раны раскрылись сильнее, кровоточили внутри его, разрываясь и лопаясь гнойниками, расползаясь по спине. Ему плохо вновь, его рвет, но он лишь отворачивается и срыгивает небольшой сгусток кислоты, покуда Минги пялится на их приятеля, их товарища, их брата.        - Ёсан… - вторит Сон, на мгновение забывая о том, зачем они вообще пришли сюда, подрываясь, как буйные звери. Его колени трясутся, поджилки сворачиваются в жалящие узлы. Ресницы трепещут, удерживая между собой одинокие слезы. Со стороны Чона слышится хриплый всхлип, и он немедля зажимает свой рот, стискивая пальцами впалые щеки, и все же оседает вниз, держась за холодный металл полки. – Ох, Ёсан…       Минги стонет в бессилии и закрывает свое лицо от этой картины, дышит рывками и все равно наблюдает перед собой изуродованный лик их смиренного и угаснувшего друга, который так давно был готов пасть в объятия смерти и теперь был её очередным потомком, найдя свой конец в безобразии и убогости. Точно так же, как это случилось с Юнхо. Колючий ком встал поперек глотки, и Сон прислонился к ближайшей стене, забывая о дыхании и стараясь зреть во тьму. Но столь знакомая спутница вместо ничего рисует ему гротескную карикатуру, которую он может увидеть вживую, стоит ему разомкнуть больные веки.         Уёна выворачивает наизнанку. Смрад становится невыносимым.         Кажется, что даже кости трещат от невыносимой скорби и агонии, через которую проходит парочка, не оправившаяся после того, что случилось совсем недавно. Чону становится невыносимо, он хватается за свою грудь и словно пытается удержать сердце, дабы оно не разорвалось, не разлетелось и не рассыпалось в звездную пыль, не выдержав натиска коварной и уродливой судьбы – такой беспощадной и гадкой, что будь она человеком – её бы давно растерзали те же самые люди, вымещая все свои обиды и верша кровавую месть.        Минги находит в себе силы шевелиться первым. Он склоняется над трупом друга, трепещущими пальцами застёгивает молнию на его куртке и стягивает насквозь промокший шарф с шеи. С ткани капает бордовая жидкость, течёт холодным ручьём по мозолистым ладоням Сона, когда он расправляет ткань, складывает её бережно пополам, а после накрывает ею изуродованный лик, на который не в силах глядеть без слёз. Солёный хрусталь жжёт его веки, он подталкивает ткань, содрогается от хлюпающего звука. Радует лишь одно – пуля прошла насквозь черепа, и повторно умерщвлять лучника не придётся. Он сыскал свой заветный покой.       - Прости меня… Прости меня… - шептал Уён, обняв себя за колени и смотря на останки сквозь сырую чёлку и блестящие ресницы. Его зрачки расширились, перекрывая пустоту карих радужек. Полустон вырвался изнутри, разлетаясь по молчаливым стенам разоренного магазина.       - Пойдём… - просипел Минги, вставая на свои ноги и направляясь к другу. Он схватил Уёна грубее положенного и заставил подняться, встряхнув его за локоть без братской ласки. - Нужно искать Рюрико… Она ещё может быть жива.        И без дальнейших мыслей Сон тянет Чона прочь, переступает лужи, откидывает пустые гильзы со своего пути, даже не замечая того, как они звенят и укатываются в лапы темноты. Уён спотыкается, теряет поддержку друга и глядит под свои ноги, находя сумку Кана с оторванной лямкой и вывалившимися пачками рамена. Через отвращение и непринятие, он нагибается, хватает её и закидывает на свое плечо, ощущая тяжесть остатков награбленного, которые Ёсан собирал для них. Слезы жгут воспаленные щеки юноши, ноги механически сгибаются и разгибаются, уводя его прочь от этого несчастья. Они бредут в сторону заднего выхода, замедляя шаг и дыхание, дабы не попасться на уловку. Минги открывает тяжелую дверь и щурит глаза от яркого солнца, отскакивающего с истоптанного снега. Множество следов, разбегающиеся в разные стороны: неровные, кривые, скользящие, глубокие и поверхностные, испачканные гнилью или багрянцем.       Уён выходит следом, опираясь на винтовку и глотая воздух, чтобы избавить от головокружения. Ему всё кажется сном – натуральным, но на деле лишь пьесой измученного рассудка. Ему хочется верить в то, что этот день не наступил. Что всё еще можно исправить.        Он поворачивает голову и смотрит на то, как товарищ закрывает дверь в магазин, оставляя позади очередной эпизод их жизни. И это так неправильно. Но внутри Уён понимает – Ёсану уже не помочь, а хоронить негде и нечем. Они даже не могут оплакать его смерть, как следует, как он заслуживает этого, не могут провести еще больше времени с остывающим трупом, чтобы тому не было так одиноко. Он останется здесь, запертый во мраке и звенящей тишине.       Когда щель осталась совсем крохотной, изнутри повеял легкий сквозняк, ударив в лицо друзьям смесью гари и гнили, отчего они закашлялись. А после этот самый сквозняк соединился с ветром и полетел куда-то прочь, приподнимая ворох талого снега с карниза и воспаряя к солнцу.         Уён следит взглядом за невидимым беглецом, выдыхает и слышит хруст ботинок.       Немедленно тот поворачивает и идет за Минги, выбравшего одно из направлений, куда могла убежать Такаяма, оставленная один на один с хищниками. Они все дальше погружаются в нелюдимые улицы Сеула, проходят мимо мусора и облупленных стен, машин с разбитыми стеклами, сломанными велосипедами и опрокинутыми баками. Линии электропередач тянутся низко, припадая к земле, отчего приходилось то пригибаться, то перешагивать. Они идут и идут, тяжело дышат, ищут подсказки, следы редеют и останавливаются у какого-то здания с плотной массивной дверью и заколоченными окнами. Ручки двери нелепо связаны цепью, и между ними просунута бита. Деревянный кончик почернел, с него капала слизь. И бита могла принадлежать только одному человеку – ей.       У Минги пересыхает в глотке, и он хочет потянуться, снять ограничения и ворваться внутрь, как рука Чона выскакивает вперед, хватает его за воротник и оттаскивает ровно в тот момент, когда изнутри о дверь бьется что-то сильное и злое. Через образовавшийся узкий проем пролезают десятки конечностей разной степени разложения и ранений. Кривые пальцы тянутся к ним, железо скрипит и стенает, но сдерживает всю эту мерзость, не давая навредить живым людям. Через щель видны извивающиеся, дергающиеся тела, пара светящихся впалых глаз. Гремят визги, хрипы, мычание.       Друзья отшатываются назад повторно, дышат тяжело.        - Её там нет, - шепчет Уён, хотя сам понятия не имеет, о чем говорит. Пытается обезопасить Минги, который в своем неадекватном состоянии будет готов прыгнуть в пасть мертвецов, дабы просто проверить, нет ли среди них её. Чон сглатывает и снова смотрит на биту, мозг соображает туго, но язык шевелится. – Она закрыла все битой… Значит, она не там. Убежала.         Сон моргает оторопело, прислушивается и неспешно кивает, находя логику в сказанном.         Они делают еще пару шагов прочь и быстро удаляются по остаткам едва видимых следов, ведущих вниз по улице. Срываются на легкий бег, когда рефлексы напоминают о рисках и опасностях, заводят мотор в груди и стегают мышцы, словно ленивых лошадей в повозке. Суставы хрустят, но оба юноши скользят по сырому снегу и уходят все дальше и дальше, то теряя, то пропуская очередную хромую впадину на пути. Снова тупик, ведущий к открытому канализационному люку. Перед ним и после него обстановка, свидетельствующая о драке: земля подорвана хаотично, видны остатки крови и грязи, клочья темных волос в застывшей луже. А еще запах – душный, резкий, очередная гниль и смрад.        Минги сглатывает и достает из кармана фонарик, смотря на мглу открытого колодца, из которого доносится хлюпающий звук, сливающийся с треском канализации. Он останавливается за метр от него, вытягивает шею и краем глаза видит, как Уён вспоминает о винтовке и обхватывает ее своими руками, поправляет и снимает предохранитель, направляя дуло вслед белому лучу, дабы подстраховать друга.       Сон делает еще один осторожный шаг вперед и заглядывает вглубь, наблюдая внизу чью-то изломанную фигуру, над которой склонилась другая: торчат кости и раздроблен затылок, каким-то чудом голова остается на месте и функционирует челюсть, судя по хрусту истертых черных зубов. Незнакомый труп различить тяжело, но он крупный, увесистый, можно сказать. Ничего особенного углядеть невозможно. Но тут его взор падает на то, отчего сердце пропускает удар и застывает, не в силах работать дальше. Глаза стекленеют и пустеют, отказываясь воспринимать трезво кусок ткани – куртки, в которую она была одета накануне. Он узнал бы её из тысячи. На ней разрывы, царапины и потертости, огромный след от ржавчины и слизи. Одежка висит неприметная, зацепившись узелком за арматуру.       Уён замечает тоже, и его палец едва не щелкает по спусковому крючку, но промахивается.        Тишина нарушается лишь чавканьем твари, которая не замечает двух зрителей её пира. Ей, впрочем, и неинтересно до них. Зачем охотиться, когда целая туша разложена прямо перед ней? Еще сохраняющая тепло и достаточная для разлагающегося трупа. Бессмысленный голод истребил остатки серого вещества, концентрирующегося только на низменных потребностях.       Минги кусает губу до крови, оставляет новую трещину и убирает фонарик в карман окоченевшей рукой. Его колени подгибаются, но Чон тут же подхватывает друга под локоть и прижимает к себе, отчего они пятятся и врезаются в стену. Сверху упал кусок сосульки, разбившись надвое у их ног. Они дышат рывками, тяжело, забываются и дрожат в унисон.        - Надо искать… Искать дальше… Она не могла… Просто… Просто куртка, - шепчет как полоумный Сон, не ощущая своих голосовых связок. – Пойдем… Пойдем…       Он отталкивается от стены и спотыкается, обходит люк и бредет вперед. Его покачивает из стороны в сторону, он едва держит осанку и хватается за голову, проводит по своим волосам, не замечая, как на них остается не остывшая кровь Ёсана. Уён вздыхает и идет за ним, избегая смотреть на люк, в котором лопается сосуд и брызжет артериальная кровь из растерзанной глотки несчастного. Хотя он примерно понимает, кто это, и жалости к нему не питает нисколько. Челюсть Чона сжимается, глаза обретают остроту и точность. В венах забурлили адреналин и белая ярость от воспоминаний, которые будут мучить его до конца жизни. Все воспоминания будут терзать его, заставят просыпаться посреди ночи и бессмысленно пялиться во тьму, извращенно рисующую абстракцию каждого пережитого момента. Тьму, искушающую покончить со всем этим с помощью дула, протиснутого в сухой рот.       Они теряли счет времени, скитаясь по районам и упуская из виду следы из-за распутицы, промочили ботинки, носки, стали мерзнуть от пронизывающего ветра, гуляющего по своим владениям довольным статным хозяином. Солнце продолжало светить им, но его теплые лучи ничуть не дарили уюта и надежды, а щипали красные скулы и лоб. Горло кололо от удушья и безнадеги, когда Минги вновь привел их к тупику, обознавшись и ударившись лбом о какой-то забор. Зазвенел штакетник, отдаваясь эхом в закутке массивного однообразного района. Силы кончились, несмотря на попытки собраться и вернуться к поискам.       Уён смотрел на друга, поджимал губы в тоске и сожалении, опустив свои плечи и сгорбившись, прежде чем вновь пойти за ним верным псом, протискиваясь через небольшой переулок между плотной застройкой домов. Колени болели, ребра царапали органы изнутри.       Снова долгая дорога, покуда они не вышли к водосточной канаве, разделяющей два квартала. Небольшой мостик был ветхим, осыпавшимся и с торчащими кусками бетона и балок. Крутой обрыв упирался в журчащую воду, поблескивающую и перекатывающуюся, ускользающую своим путем и не ведающей о проблемах смертных.       Минги остановился там, глядя перед собой и качая головой.       - Какая же это все дрянь, - выругался он тихо, поправил перчатки на своих ладонях и посмотрел на красные, замерзшие пальцы. Несколько минут назад он погрузил их в снег, чтобы стереть кровь Ёсана со своей кожи.       - Может… еще не все потеряно, - прошептал Уён, сделав шаг по направлению к Сону, пытаясь хоть чем-то утешить его. Хотя чем именно, он не знал. Слова ничего не стоили, действия оказались пустыми, а все их старания напрасными. Если не считать того, что им стало известно о судьбе Кана. Но это было так себе отрадой. Вина ложилась грузом на душу, давила её и превращала в месиво. – Может… она сама нашла путь домой?..       - Она бы нашла путь домой, если бы ты не сбежал, как трусливая сука, - вырвалось из уст Минги, и он оглянулся диким зверем на оторопевшего Чона. Он краем сознания понимал, что винить его – эгоизм и жестокость, но скопившаяся злость и ненависть ко всему и всем толкала из него этот яд, заставляла сжимать ладони в кулаки. – Ты мог сделать что угодно, но выбрал побег. Не дождался её, не побежал за ней…       - Я спасал Сана… - отрезал Уён, но его голос сломался от эмоций, нижняя губа задрожала, а лицо исказилось в обиде и горе. - Ты думаешь, что я бы хотел, чтобы все это случилось? Ты думаешь, что я сам выбрал этот путь?       - Ты всегда был трусом, - ощетинился Минги и повернулся к нему, шагая и используя разницу в росте, чтобы сделать из друга ничтожество, которое можно прихлопнуть одним движением. - Ты всегда ставил нас в опасные ситуации, и только благодаря Сану ты сам оставался в живых. А теперь что? Ничего! Ничего не остается… И все из-за того, что ты положился на кого угодно, но не на себя. Ведь так? Скажи!..       - Я-я, - Уён сжался и помотал головой, не в силах противостоять сказанному и задыхаясь от кома в глотке и чувства вины, - да, я струсил… Я испугался, черт возьми, Минги. Мне всегда было страшно. Но я человек… Я человек. И я сделал все, что мог – вытащил Сана…       - А стоило оно того? - сплюнул Сон и сдержался от того, чтобы не ударить Уёна по роже. Он видел, как у того слезились глаза, как он комкал пальцами свою одежду и подавлял скулеж.        Тень стыда промелькнула на лице Минги, он на секунду проснулся от своей неоправданной ненависти, трижды выругался на себя и пожалел о содеянном. Рационально в этот миг он не мыслил. Вёл себя, как подонок. Но как не делать это, когда человек, в которого он влюблен, которого хотел защищать и быть так много, сколько можно, исчез без следа и, вероятно, больше никогда не встретится с ним в этой жизни. Обида сжигала изнутри, затуманивала разум, и Сон от вспышки отвращения не сдержался и толкнул Уёна.       Чон, не ожидая этого, споткнулся, зацепился пяткой ботинка о какой-то камень и кубарем полетел вниз, сбивая снег под своей массой тела и скатываясь в овраг, пока не ударился коленями о дно канавы, ощущая, как морозные иглы впиваются в его кожу. Зубы застучали друг о друга, но он не вставал, опустив голову в боли и заныв низко и протяжно. Его пальцы скомкали снег под собой, стискивая его и превращая в небольшие твёрдые куски. Винтовка валялась чуть выше, припорошенная и с забитым грязью дулом. Сопли стекали по верхней части его губы, делая его ещё более ничтожным.       - Прости… Прости, Минги, - прошептал он, слыша, как там, выше, захрипел Сон, схватившись за голову и отвернувшись от итогов своей неконтролируемой агрессии. Тихий плач бил кнутом по ушам Уёна, и он выдохнул хрипло, закашлялся и через силу заставил себя встать на четвереньки, вытаскивая мыски ног из воды и шлёпая ими по каменистому берегу. Он дрожал не то от холода, не то от надежды, что эти судороги убьют его. Его ладонь потянулась к ремню винтовки, чёлка упала на затуманенные глаза.       И в этот миг, полный нерешительности и скорби, он увидел что-то темное под мостом. Едва заметное, сжавшееся в комок, закрывшее лицо и поджавшее ноги к груди, укрытой лишь кофтой и ветровкой. Тело промокло насквозь в ледяной воде, снег осел на сбитых черных волосах. А в руке, укутанной в какую-то тряпку, приютился нож с отколотым концом.       Уён застыл, глядя на этого призрака, и спешно вытер слезы. Он забыл обо всем на свете, прежде чем издать низкий убитый стон и рвануть в сторону фигуры, срываясь на рыдания и поднимая плеск воды за собой.       - Уён!.. – донесся окрик Минги.       Но Чон его не слышал, упав ниц перед девчонкой и взяв ее за плечи, встряхнув и потянув к себе, вытаскивая из морозных объятий и убирая прилипшие пряди волос с бледного лба. Губы были синими, чуть приоткрытыми. Под левым глазом зеленел фингал, щека расцарапана, сгустки крови застыли в уголках рта. Уёна трясло, пока он пытался заставить Рюрико проснуться, повторяя ее имя с мольбой и не чувствуя, как позади него скатился Минги и также издал испуганный вопль, бросаясь к парочке и перетягивая бессознательную тушу японки к себе, растирая её предплечья и придерживая затылок. Они вдвоем под мраком моста старались оживить её, хлопали по щекам.       Сон стянул с себя куртку и мигом нацепил на неё, откинув испорченный нож прочь. Его глаза скользнули по её рукам, грудь схватило тисками при виде оторванных пальцев на левой стороне.        - Рю, прошу тебя, очнись, - просипел Уён, застёгивая молнию и наблюдая за тем, как Минги прижимает её к себе, раскачивает и дышит тёплым дыханием на её окоченевшие скулы. И только спустя мгновение они оба догадались проверить пульс, отодвинув воротник ветровки в сторону и приложив пальцы, нащупывая сонную артерию.       Стояло молчание. Оно тянулось.       Пусто.       Затем совсем тихий удар скользнул по подушечкам пальцев Сона. За ним нашелся другой.        Парни затаили дыхание, переглянулись, словно спрашивая друг у друга, не померещилось ли им это всё. Минги ощущал, как слезы бесконтрольно катятся по его щекам, очерчивая линию подбородка и спадая вниз. Уён уже не рыдал, смотрел и внимал тому, как в нем всё ломается: глухой звук перестраивал новую деталь его восприятия, отвечающую за поведение. Он сглотнул толстый комок и первым поднялся на ноги, помогая Сону встать и при этом не уронить Такаяму вниз. Они придерживали её холодное тело, выводя на солнечный свет и поднимаясь на дорогу, спеша уже для того, чтобы поскорее оказаться дома, в тепле и привести её в чувства, покуда не стало слишком поздно. Переохлаждение было очевидным. Сумки при ней не было. Других вещей тоже.       Минги первым побежал в сторону их района, прижимая тело Такаямы к своей груди и моля всё на свете, чтобы им снова улыбнулась удача.        Уён же повесил на плечо свою винтовку и винтовку друга, поправил лямку сумки Ёсана, спрятал за поясом подобранный осколок ножа и пошел следом. Мир вокруг него растерял краски, превратившись в серую безликую равнину. В мозгу словно встала заглушка, убив на время все картины произошедшего: страх, ненависть, потери и глубокую глухую скорбь. Они вернутся к нему вскоре, но пока он шел чуть позади своих товарищей, прикрывая их спины и обращаясь к небу с одной просьбой – пусть хотя бы Рюрико останется в живых, избежав последствий его трусости и слабодушия.