В конце они умрут.

      Иронично, но в столь скорбный и безрадостный день, солнце светило особенно ярко, а на высоком лазурном небе не было ни единого облачка. В небольшой роще, располагавшейся за убежищем, раскинулся край умиротворения и благоговейной тишины. Лишь изредка можно услыхать мелодичный звон капель, срывавшихся с ледяных наростов, да потрескивание сучьев, сбрасывающих с себя зимнее покрывало. Птицы пели в кронах деревьев, игриво щебеча и перескакивая с веточки на веточку. Их заливистая трель была единственным, что рассеивало затянувшееся молчание между парой молодых людей.       Они стояли у подножия раскидистого клёна, чьи толстые извилистые корни, показавшиеся из-под мерзлой почвы, приняли могилу, обложенную со всех, сторон камнями. Могилу, которую они могли позволить себе в сложившихся обстоятельствах.       - Здравствуй, братик, - просипел Уён и присел на корточки у последнего пристанища Сана. Тонкая испещрённая ранками и надрезами ладонь протянулась к рыхлой земле и погладила её. Тихая горькая улыбка, в которой смешалась и скорбь, и вина, и любовь к ближнему, расползлась на бледном лике юноши. В тусклых темных глазах стояли слёзы, мерцающие в полуденном свете. – Мы пришли тебя навестить перед отъездом. Не хочется, правда, оставлять тебя здесь. Видит Бог, как я не хочу, Сан-и, но я нужен нашим друзьям, не так ли? – он гулко сглотнул, ощущая себя безумцем, ведь ему никто не ответит. Труп, завернутый в саванн, лежащий в двух метрах под ним, не мог ему отвечать. – Ты не переживай. Когда-нибудь я вернусь. Обязательно вернусь, принесу тебе цветов, украшу здесь всё, поставлю ограду…       Чон глубоко вздохнул.       - Я Рюрико нашел, представляешь? Мы с Минги привели её домой живую… Она тоже пришла попрощаться с тобой.       Уён шмыгнул носом, слушая копошение за спиной. Такаяма, все еще слабая и безмолвная, аккуратно подошла к могиле Сана, стараясь не сильно вжимать подошву ботинок в остатки наста и не беспокоить тихий сон усопшего. Она застыла рядом с Чоном, подогнула колени и почтенно села на свои пятки, сложив ладони и глядя на клочок земли со слезами и сожалением. Губа девчонки подрагивала. Она поклонилась низко, насколько могла, прежде чем выпрямиться. Её изнеможденные воспаленные глаза обвели хоровод камней и обернулись к Уёну. Последний наградил её ласково улыбкой и приобнял за плечи, давая поддержку и утешение.       - Я решил, что будет не лишним показать ей это место, чтобы она могла сказать тебе «пока». Я знаю, что вы так и не смогли найти общий язык, но вместе с тем я знаю, что тебе не было все равно на неё, как и ей на тебя, - Чон сделал паузу, проглатывая тугой узел в глотке. – Я уже скучаю по тебе Сан-и. И буду скучать до конца жизни. Не верится, что ты там лежишь… Люблю тебя, братик. Помни об этом даже там, хорошо? Придет время, и я смогу тебе это снова сказать в лицо, обнять крепко и пнуть твою задницу за твой героизм.       Уён уныло усмехнулся и вытер хрустали капель со своих щек. Повисла тяжелая, наполненная скорбью, тишина. Чон дал себе мгновение, чтобы поглядеть на небо, надеясь на то, что его слова долетели до купола планеты. Именно там, как он надеялся, должен отдыхать его названный брат. А иначе быть не может, учитывая через какие страдания и невзгоды прошел Сан при жизни на этой бренной беспощадной земле. Он не заслуживал меньшего. Чхве был самой светлой душой, которую только знал Уён. И только дурак не мог с этим согласиться.       Успокоившись, Уён снова посмотрел на могилу, а после на Рюрико, которая так и не переставала плакать, хлюпая забитым соплями носом и щуря свои глаза в густой искренней тоске. Её горлышко подергивалось, пропуская наружу скулеж и сорванные вздохи рыданий.       Чон же покачал головой и обнял её крепче, прижавшись сухими губами к её виску, выражая свою поддержку и заботу. Ей она была нужна, может быть, даже больше, чем ему. Для него потеря Сана, бесспорно, была самой горькой и сокрушительной, но оставаться жалким сосунком ему не позволяла совесть. Чхве больше не было, а значит, теперь он должен стать его заменой, оберегать и защищать своих друзей, набраться мужественности и выдержки, которой отродясь не имел.       - Всё нормально, - прошептал Уён, хотя нисколько не верил в сказанное. – Все будет хорошо, Рюрико. Мы рядом.       Он вновь погладил её трепыхающееся плечо, стараясь не думать о прошедшей бессонной гнетущей ночи. Такаяму била лихорадка, она не просыпалась долго, а когда все же разомкнула больные веки, то едва ли понимала, где находится и кем является. Над ней хлопотали Минги и Сонхва, выхаживали. Именно они, покуда девчонка была в глубоком беспамятстве, обработали и перевязали отсеченные пальцы, предотвращая возникновение разрушительного сепсиса. На её спине и груди были многочисленные ссадины и гематомы. Чудом обошлось без переломов, но связки на обеих ногах были повреждены.       Как ей удалось избежать гибели и как вообще она оказалась в той мерзлой воде, Такаяма не рассказала. Она замкнулась в себе, потерянная, опустошенная и испуганная.       На новость о смерти Ёсана она отреагировала коротким «знаю». Гибель Сана она приняла через ступор и неверие, а после разрыдалась, прижимая перебинтованную уцелевшую ладонь к своему лицу, поднимая надрывистый протяжный скулеж.       Сейчас, вроде бы, началась стадия смирения. Но было больно. Конечно, будет больно.       Уён снова погладил её и вернул внимание к могиле Сана, тоскливо улыбаясь в надежде, что его братику тепло и хорошо. По крайней мере, его они смогли похоронить по-людски, в отличии от несчастных Юнхо и Ёсана.       - Ему было?.. – неожиданно раздался сиплый голосок Рюрико, которая так и не смогла договорить последнее слово, показавшееся ей абсурдным и нелепым.       - Он умер на заднем сиденье машины от кровопотери. До того, как я довез его домой, - поведал Уён мрачные детали, от которых сам же и содрогнулся. В его ушах еще отчетливо стояли мучительные стоны умирающего Сана, державшегося за пулевое ранение в животе и хрипящего в агонии. Его пепельное лицо, закатывающиеся глаза и распахнутый, полный багряной жидкости рот, отпечатались в памяти страшной гротескной картиной. Но Чон не поддался на новые слезы, тряхнул свинцовой головой и продолжил, успокаивая Такаяму, которой не стоило знать подробности. – Боль была недолгой. Он быстро сыскал покой.       Тощая ладонь Чона потянулась к могиле и поправила выбившийся камешек, прежде чем девчонка подле него затряслась в хриплом натужном кашле, пробивающем всё её нутро. Брови Уёна сошлись на переносице от беспокойства. Он крепче обнял её, переживая вместе с ней образовавшийся недуг, покуда она не выпустила последний свистящий вздох и сглотнула горькую вязкую слюну вперемешку с мокротой.       Сонхва говорил, что это временные неприятности из-за переохлаждения. Заверял с натянутой беспечной улыбкой, что простуда безопасная и вскоре исчезнет. Но Чон видел, что за этой фальшивой легкомысленностью стояло нечто тревожное, а блуждающие глаза Пака выдавали его собственную неуверенность и ложь. Впрочем, они предпочитали не думать и не беспокоиться об этом сейчас. Все равно никто из них не был врачом, набор медикаментов был скудным и жалким, а если симптомы обострятся, то узнают они об этом лишь через пару недель. До этого они постараются найти новые запасы и предугадать поведение болезни.        - Я в порядке, - отмахнулась Такаяма, не желая быть обузой.       Рюрико вытерла остатки слюны и соплей со своего рта тыльной стороной здоровой ладони, сделала глубокий глоток воздуха и посмотрела на могилу Чхве. Выдержав паузу, наполненную виной и почтением, девчонка произнесла короткое, но чистое:       - Прощай Сан. И спасибо тебе за всё.       Она не видела смысла в долгих заунывных речах, истерике и излишней драмы. Это было неуважительно по отношению к Уёну, к этому тихому и умиротворенному месту, к самому мертвецу, спящему под слоями рыхлой почвы и стужи. Панихида уже не исправит случившееся. Да и самой Такаяме не следовало лишний раз эмоционально истощать свой организм и рассудок – тело не окрепло, было уязвимым, и именного этого ждала неведомая зараза, поселившаяся паразитом внутри неё. Это понимали все. Понимал и Уён, прижавший свой висок к макушке девчонки, когда она положила голову на его плечо, созерцая последнее пристанище Чхве Сана. Торопиться уходить они не спешили, давая себе как следует запомнить этот миг и опустить совесть перед их товарищем, который останется здесь совершенно один, не считая компании деревьев, птиц и изредка наведывающихся зверей.       Когда позади раздалось тихое потрескивание веток и наста, они не оглянулись.       Не трудно было догадаться, что за ними явился Минги, дабы забрать парочку к ожидающей внизу машине. Выглядел он паршиво: не менее измученный и опустошенный. Паренек тащил на плече ранец Такаямы, в который собрал необходимые для неё вещи из дома. Все остальное уже было погружено во внедорожник, заведенный у ворот приюта и разогреваемый для долгой, монотонной и неизведанной поездки. Тачка Такаямы была непригодна отныне – Уён своим спешным вождением и паникой разбил её, повредил колеса и оставил вмятины на дверках. Такая развалится через пару километров езды. Да и надобности в ней уже не было – они все поедут вместе на север.        Сон молча подошел ближе к ним, сунув руки в карманы куртки. Его остекленевшие глаза задержались на могиле Сана, с которым он не успел попрощаться, как и все остальные. Волосы юноши трепал свежий ветерок, задувая за воротник одежки и путаясь под ногами, кусая за штанины. Он давал им еще немного времени, прежде чем произнести мягким понимающим голосом, стараясь не спугнуть печаль друзей:       - Нам пора…       Слова казались чужеродными, вязкими и горькими. Но имели смысл. Они не могли дальше тут задерживаться. Смысла ждать кого-то или чего-то не было.       Но никто из парочки так и не поднимался. Уён оттягивал момент, собирался с мыслями и силами, чтобы встать и повернуться спиной к могиле друга. Такаяма также потерялась в думах, как оглянулась на Минги и попросила хриплым огрубевшим голосом:       - Можешь подать мне книгу? Если она при тебе.       Сон нахмурился в замешательстве, но кивнул, расстегнул сумку девчонки и извлёк оттуда заметно потрепанный и пожелтевший томик «Искупление», передавая в здоровую руку японки. Она кивнула с благодарностью и развернула книженцию, прежде чем прижать ребро раненной ладони к корешку и с усилием выдрать одну из страниц. Шуршащий звук заставил Чона в недоумении глянуть на девчонку и приоткрыть рот для вопроса, как она сразу пояснила, не отрываясь от своих скованных движений:       - Я хочу бумажного журавля сделать. Для Сана…       Уён стянул губы в тонкую нитку, сдерживая новый виток слез, и шумно вздохнул, проведя огрубевшими ладонями по своим густым заросшим волосам. Юноша смотрел на то, как японка, вопреки своим увечьям, пытается сложить оригами, как её пальцы соскальзывают с гладкой поверхности печатных страниц и как подрагивают её кисти, не справляясь с элементарной задачей. Не выдержав, Чон потянулся к ней и, не забирая, а помогая, сгибал бумагу, следуя за движением пальцев Рюрико и созерцая, как из непримечательного обрывка действительно складываются очертания журавля. Пускай и кривого, пускай и не идеального, но журавля. Сам факт его появления уже имел большую ценность, в особенности для Уёна, держащегося из последних сил, чтобы не разрыдаться от сентиментальности.         Поправив клювик, Чон бережно взял оригами и посмотрел на могилу. Он усадил бумажного журавля у изголовья, прижал его со всех сторон небольшими камушками и чуть вдавил основание в землю, чтобы шаловливый ветер не унес трепетный подарок для Сана.         Уён снова сел на корточки и еще раз поглядел на пристанище своего названного брата. На душе, совсем немного, стало теплее и легче. Он нашел ладонью здоровую ладонь Такаямы и сжал, выражая свою благодарность. После этого, с большим усердием, Чон поднялся на ноги, аккуратно потянул за локоть девчонку и передал её на попечение терпеливому Минги, наблюдая, как друг обхватывает плечи Рюрико и ведет её неспешными шагами прочь, спускаясь вниз между темными стволами деревьев и голых кустов.       Чон последовал за ними, но перед этим оглянулся в последний раз на могилу Сана и махнул на прощание.       - До встречи, братик.        «Моим первым желанием, стоило дневнику оказаться в руках, — было выкинуть его ко всем чертям собачьим. Вторым, более разумным – вырвать наивные детские строчки, где я был убежден, что хуже быть не может и счастье ждет нас в будущем. Такая глупость, честное слово… Такая боль в моей груди: распирающая, удушающая и давящая. Казалось, будто вот-вот и мои кости сломаются под натиском потери. Я не могу поверить в то, что Сан мертв, что мертв Ёсан… Это все один сплошной кошмар, жестокий сценарий тупого продюсера, поместившего нас в это шоу на выживание.         Я говорил о том, что с нетерпением хочу покинуть это место, ждал весны так отчаянно и пылко, но сейчас?.. Сейчас я хочу отмотать время назад, вернуться к исходной точке этого зимнего заключения, в котором было намного теплее и уютнее, чем будет отныне и вовек. Я бы изменил ту чертову поездку за продуктами, остановил друзей и увел их в другую сторону, лишь бы не встречаться с ублюдками, вероломно оборвавшими жизни двух замечательных людей. Моего брата и друга.         Меня утешает, что Ёсан наконец-то обрел свой покой на небесах. Я надеюсь, что он сейчас в лучшем мире, где только счастье, свобода и радость. Где он сможет встретиться со своей любимой и отправить в забвение пытку, которой подвергла нас судьба.       Сан…       Я уже несколько раз утирал свои слезы, пока мы ехали по извилистым дорогам прочь от проклятого города. То и дело раздается свист шин и скрип подвески, отборная ругань Чонхо, с силой сжимающего руль своими ладонями.       Я стараюсь смотреть в окна, дабы отвлечься от горести, но перед глазами то и дело проплывают унылые силуэты развалин и смерти: сломанные и искореженные тачки, сгоревшие дотла многоэтажки с разваливающейся крышей и фундаментом, ошметки тел, проглядывающие сквозь растаявший снег, словно подснежники. Гадкие, уродливые подснежники. Мне не хочется смотреть назад, в окно багажника, чтобы лишний раз не думать о расстоянии, которое разделяет меня и могилу Сана. Чувство обиды захватывает меня волной, топит в своих темных морозных водах. Если бы не моя семья, то я бы точно вздернулся на ветках дерева, столь заботливо принявшего в своих корнях озябшего Сана.         Я не ощущаю справедливости ни в чем. Как-то на сессии у психолога, когда мне было паршиво в старшей школе и я терялся в этом страшном мире, специалист сказал: «Вселенная к нам благосклонна». Какая чушь. Вселенной нет дела до жалких муравьев под её величественной ступней: она давит нас, растирает о свою подошву и подкидывает вверх, создавая иллюзию восторженного полета до того, как наши туши с мерзким хлопком обрушатся вниз. Я давно понял, что все это — ад. Но даже в аду, мне кажется, условия лучше. Как минимум там буду я со своим братом и семьей. Не буду столь одинок, окруженный людьми, которых молча поклялся защищать.         Больше нет старого жалкого Уёна. Я стал чем-то другим. Не до конца, но четко понимаю это.         А ещё я боюсь смотреть назад, потому что в багажнике сидит Минги и спит Рюрико. Последняя окончательно выбилась из сил. Несмотря на то, что она пытается храбриться, не быть обузой и делает иллюзию нормальности, я прекрасно понимаю, что всё идет по очень плохой дорожке. Она простыла. Болеет. Трудно не заболеть, когда ты черт знает сколько времени пролежала в грязной стылой воде. Да и пережитые эмоциональные травмы, связанные с гибелью Ёсана, которую она узрела воочию, и Сана, также пошатнули её здоровье.       Я чувствую стыд перед ней. Перед всеми ними. Вина разъедает меня изнутри, словно яд, умерщвляя унция за унцией мой разум и душу. Пока мы ехали, я не мог отделаться от мыслей о смерти. Я и раньше думал о ней, но сейчас она казалась спасением, а не грозным роком.       Рю кашляет. Пока я пишу эти строчки, она кашляла несколько раз и просыпалась, но Минги обнимал её крепко и натягивал одеяло плотнее, согревая. Сон бледен и несчастен, несмотря на то что держит её под своим крылом. Он рыдал, пока никто не видел, – его глаза были красными и воспаленными, губы дрожали, а нос шмыгал, выдавая его переживание и ужас. Сонхва выглядит не менее испуганным. Он сидит рядом со мной, комкает свою сумку и озирается назад. Его брови поднимаются вверх, создавая волны морщин на высоком лбу. Мне чудится, будто бы за сутки он постарел лет на пять. Седина на его висках стала заметнее.       Я сам, кажется, постарел. Мы все старики в молодых телах.       Чонхо пытается держаться и быть таким же равнодушным и уравновешенным. Но я слышал, как он скулил в гараже перед отъездом, уткнувшись лицом в ладони, и оплакивал смерть наших друзей, а после стучал кулаком по столу, отчего звенели ржавые инструменты.       Хонджун пишет что-то в своей тетради. Мы достигли края города, где колеса стали буксовать в снегу, а бампер скрипел, покуда Чхве в очередной раз делал крутой поворот, чтобы не врезаться в перевернувшийся грузовик с разбитыми стеклами и торчавшей обглоданной рукой из кабины водителя. Пару раз под нами что-то хрустело и лопалось, но я старался не думать, что это трупы. Вывеска с указателями опасно накренилась на столбе, покачиваясь на усилившемся ветру, и мне чудилось, что это издевка – имитация махов руки при прощании. Город отпускал нас в путь, насладившись тем, чем мы пожертвовали за свою эвакуацию. В окне я увидел перевернувшийся школьный автобус, припорошенный остатками пурги. Деревья молчаливыми исполинами сопровождали нас ровно до того момента, покуда не начались голые нагие поля. Линии электропередач обвисли своими брюхами к низу, где-то лопнули и змеями ползали по треснувшей магистрали.       Мы двигаемся на север. К границе с КНДР. Хонджун сказал, что это самый лучший шанс, если мы хотим выжить. Он уверен в том, что там нас примут. Я сомневаюсь. Никому не нужны лишние рты».       Уён оторвал ручку от бумаги, глубоко вздохнул, возвращаясь в реальность, и оглядел салон машины. Сонхва провалился в беспокойную дрему. Чонхо всё также был за рулем, сбавляя скорость на крутом повороте, чтобы не слететь в овраг.       Чон понятия не имел, где они, туда ли они едут и сколько километров миновали от ненавистного Сеула. Его глаза слипались. Усталость придавливала своей увесистой тучной массой, соблазняя провалиться в ту же дрему, в которой пропадал Пак. Сон казался самым лучшим способом пережить эти долгие дни поездки по бесконечным безжизненным просторам, вид на которые выворачивал изнутри и понуждал вытравить наружу наспех проглоченный завтрак.       Спереди раздавался шелест бумаг Хонджуна, чья макушка торчала над спинкой пассажирского сиденья. Он то и дело щурился, пытался разглядеть уцелевшим глазом мелкие обозначения на карте, горбился и пыхтел, ворча на собственное состояние калеки. Капитан что-то пробормотал Чонхо – это едва ли можно было услышать из-за гула мотора и хрипа колес, прорывавшихся сквозь слои податливого наста.       Уён вздохнул шумно и вытянул ноги, насколько это было возможно. Машина была забита продовольствием, инструментами, а в багажном отсеке только и оставалось место для парочки: коробки и сумки доминировали в небольшом пространстве. Юноша почесал зудящие запястья, доводя их до красноты. Мускул на его щеке подергивался от внутренней борьбы. Ему снова хотелось плакать: пустота, оставленная смертью лучшего друга, грызла своими острыми клыками, вонзалась в плоть и разрывала сердце на маленькие кусочки.       За спиной прогремел кашель.       Уён оглянулся и проверил с заботой в мрачных глазах, как Такаяма проснулась и постучала себя ладонью по свербящей груди. Минги ласково погладил ту по волосам, ослабляя объятия и давая набрать побольше кислорода в легкие. Он же и достал пластиковую бутылку и поднес горлышко к сухим губам девчонки, давая ей сделать пару жадных глотков, прежде чем вновь улечься рядом и подоткнуть вокруг них теплое одеяло. Он ни на мгновение не оставлял её одну, чутко следил за её покоем, будто бы эта гиперопека могла разом излечить недуг. Впрочем, Рюрико в действительности вскоре уснула, провалившись в небытие, и хрипло сопела.       - Как она? – поинтересовался шепотом Чон, встретившись с карими очами Минги. Друг рассеянно поглядел на Уёна, не сразу осмыслив суть сказанного, прежде чем ответить:       - Температура небольшая, но озноба нет.       Сон ещё некоторое время глазел на приятеля, прежде чем отвернуть лицо и прижать его к затылку девушки. Его мозолистые ладони поглаживали худые плечи, спускались к предплечьям и бережно массировали кисть руки, на которой сохранились все пять пальцев. Другая рука Такаямы лежала под боком, забинтованная в несколько слоев, скрывавших увечья.       Чон молча кивнул и отвернулся. Юноша провел ладонями по изнеможденным вспухшим векам, после чего прислонился виском к стеклу, пропуская сквозь свинцовую черепушку дребезжание тачки, скачущей по кочкам. Момент, когда он провалился в сон, тот не помнил. Его резко укачало один раз. Второй. А на третий его поглотила спасительная темнота.        «Я очнулся под вечер, когда солнце уже исчезло за горизонтом и пришла мрачная пора. Чонхо остановил машину в небольшом перелеске, щелкнул кнопкой, заблокировав все двери и только после этого заглушив двигатель. Фары померкли, и вся наша компания оказалась в темноте салона, за надежными, на первый взгляд, решетками на окнах и в тяжелом молчании. Это был первый раз за несколько долгих месяцев, которые мы провели вне нашего гнездышка. Чхве выглядел уставшим, что не было удивительно – он несколько часов ехал по труднопроходимой дороге, неся обязанность за сохранность тачки и наших собственных жизней. Хонджун спал, свесив свое тело на ремне безопасности и выронив карту из рук. Сонхва проснулся, но сидел, не подавая признаков бодрствования, зрея перед собой и слегка подгибая пальцы. Никто из нас не хотел ни есть, ни пить. Ни-че-го.       Чонхо включил внутренний свет, противно ударивший по чувствительным зрачкам и заставивший нас с Сонхва синхронно простонать от боли и схватиться за обожженные веки. Механик извинился, но без искренности, прежде чем достать из бардачка пакет и зашуршать им. Он вытащил сухие пайки, приготовленные Паком накануне, и уставился на них без эмоций и желания. Но голод вскоре одолел его, и он принялся за пищу, чавкая холодными макаронами и тушенкой, морща нос от пресного вкуса.         Меня же от еды тошнило, а потому я даже не стал раскрывать свою сумку. Хва тем более смотрел на свои скудные запасы с отвращением, поджимая губы. Его живот привередливо гудел, но он так и не сделал ни единого движения, чтобы поужинать.       В конечном итоге поели только четверо: проснувшийся кэп, механик и Рюрико с Минги. Последний и вовсе заставил её съесть половину от своей порции, приговаривая, что ей нужно больше сил. Сон приподнимался, хрустел затекшей спиной и суставами, смотрел на нас рыбьими затуманенными зрачками и возвращался к Такаяме.       Стоило всем проглотить последние куски, как Чонхо погасил свет. Мы уснули. Проснулись ранним утром, по очереди справили нужду за ближайшим деревом, да поехали снова. Вот так прошла наша первая ночь и рассвет после эвакуации».       Вечером следующего дня ребята остановились у небольшого населенного пункта. Впрочем, населенным пунктом назвать три развалившихся дома и старый сгнивший сарай можно было с натяжкой. Вокруг не было ни единой души и намека на цивилизацию. Вдали густел голый лес, чьи нагие кроны были укрыты шапкой выпавшего снега: погода вновь стала портиться, обозленная зима вступала в ожесточенные баталии с нежной весной, чьи зеленые ростки жалостливо пытались пробиться сквозь мягкий белый покров. Температура приближалась к нулю, долго находиться на улице не представлялось возможным.         Небо приобретало мрачные сизые оттенки, накрывалось вуалью кобальтовой синевы и чернело.       Минги и Уён прошлись по перекрытым дворам, заглядывали в криво заколоченные картоном окна. Двери были заперты на хлипкие сгнившие замки, отчего взломать их не представлялось великой проблемой. Пара ударов прикладом – и хрупкая конструкция сдавалась, слетала с петель и открывала вид на убогую обстановку внутри. Комнаты были полыми, с редкой мебелью, облезлыми обоями, на которых расползались пятна плесени. Воняло трухой и гнилью древесины.         Тем не менее, ночь они решили провести в домах, предпочтя их неудобству машины. Спать на сиденьях становилось невыносимым: конечности затекали, суставы ломились, а мышцы ныли. Не было ни отдыха, ни пользы здоровью. Рюрико, впрочем, решила спать в багажнике авто. Аргументировала она это тем, что иначе будет попросту мешать своим друзьям. Кашель её становился частым и надрывистым, она ворочалась во сне, сопела и сморкалась, создавая излишки шума и постоянно ощущая вину за это. Сонхва пытался её отговорить на пару с Минги и Уёном, но японка упрямо настояла на своем.       На дворе они разожгли костер, используя старую мебель как топливо. На скачущем пламени они приготовили еду, есть которую пришлось стоя, переминаясь с ноги на ногу, и сохраняли молчание. Говорить было не о чем, да и не особо хотелось. Отличился только Чонхо – он сидел на скрипучих ступеньках, пялясь в одну точку и ощущая тепло огня на своих щеках. Его зубы механически растирали тушенку с недоваренным пшеном. Воспаленные глаза Чхве медленно моргнули, прошлись по территории вокруг, без энтузиазма высматривая притаившиеся рожи потенциальных хищников, и поднялись к темному небосклону, где рассыпались яркие звезды – далекие, холодные и недосягаемые.         - Я с тобой буду, - донесся до ушей Чонхо тихий голос Минги.       Юноша обращался к японке, пыхтящей и придерживавшей здоровыми пальцами горячую оловянную чашу с пресной пищей. Уцелевшие пальцы приспособились держать основание ложки, поднимая и опуская её в такт небрежному чавканью.         Спорить она с ним не стала. Даже не взглянула, покуда он смотрел на неё внимательно, напористо, твердо и серьезно. Минги не улыбался, как дурак, не радовался возможности провести с ней ночь один на один. Он лишь беспокоился о том, чтобы с ней не случилось чего-либо плохого в их отсутствие. Заразиться от неё он не страшился.       Другие прекрасно услышали фразу Минги, но не комментировали. Потешаться над ними двумя было большим идиотизмом, который только можно было представить в этот миг. Да и для Сонхва будет спокойнее, если кто-то приглядит за Такаямой. Его ласковый, полный какой-то глубокой тоски взгляд уткнулся в бледное лицо японки, зрея куда-то внутрь и зная о чем-то, о чем не знали все остальные.         Через пару минут последняя порция была доедена, посуда вымыта в сугробе и сложена в шуршащий на земле пакет. За этим, один за одним, они пошли в дом, где уже раскинулись одеяла и подушки. Раздеваться не стали, дабы не рисковать простыть и получить воспаление.         Стоило двери закрыться, как Рюрико и Минги потушили снегом костер, собрали пожитки и забрали с собой в машину, закинув на задние сиденья. После этого парочка перебралась в багажный отсек. Такаяма, гулко кашляя, расправила простыню и легла на бок, отвернувшись лицом к сложенным сумкам и ящикам. Сон тем временем закрыл автомобиль, погасил лампу на потолке и погрузил их в кромешную темноту. Юноша шумно вздохнул, перебрался к девушке и повторил её позу, поджимая длинные ноги в ограниченном пространстве. Он нашел небрежно скинутое одеяло, расправил его и накрыл их обоих, подоткнув края вокруг горла Рюрико, где находился очаг сухости и зуда. Одна из его ладоней протиснулась под её головой, заменяя своим бицепсом подушку, а вторая погладила хрупкое плечо и, со смущением и почтением, перешла на талию, притягивая её ближе к своей груди. Он чувствовал, как сжимаются её мышцы. Слышал, как свистят её легкие.         Нос юноши зарылся в волосы на затылке Такаямы, вдыхая аромат холода, гари и плотного липкого смрада болезни. Но вместо того, чтобы отодвинуться, избавить себя от этого душка, Ги только крепче обнял её и пробормотал в ворох вспотевших сбитых прядей заботливое и уставшее:       - Спи, Рюрико. Я рядом…       Она кивнула и снова закашлялась. Девушка приподняла свою кисть и высморкалась в рукав кофты в перерывах между очередным истязанием легких. Крохотное пространство между ними тяжелело от удручающих догадок, которые они еще не осмеливались произнести вслух.         - Это не простуда… - шепнула Такаяма тихим хрипловатым голосом, глядя перед собой и натягивая край одеяла выше.         - Даже если это что-то сложнее… - пробормотал Минги, погладив большим пальцем ткань её кофты на животе, - всё будет хорошо. Нам пара суток осталась до границы. Там безопасно и найдутся и врачи, и лекарства… Потерпи, ладно?         Рюрико безрадостно улыбнулась, чувствуя, как одинокая скупая слеза скатилась с её века и очертила выступ скулы, прежде чем упасть и впитаться крохотной соленой точкой в нестиранную простынь. Давление в грудной клетке становилось невыносимым, отчего она сделала глубокий вдох, расправив легкие настолько, насколько могла, и со свистом выдохнула. На это сиюминутно последовал кашель. Она сотрясалась не дольше трех секунд, но этого хватило, чтобы выбить остатки сил и вызвать низкое уставшее гудение. Её рука приподнялась, дабы накрыть горячей ладонью холодную ладонь Минги. Юноша, не думая дважды, переплел их пальцы и заключил в замок, стараясь, как мог, утешить её и остудить температуру тела, пускай это и было бесполезно.       Снаружи поднимался ветер. Скрипели ветви молодого клена. Завывала неизвестная птица из глубин леса. Затрещал слой льда на окнах.         - Если меня не станет… Даже не думай страдать, - шепнула она тихо, думая, что Минги уснул. Однако в тот же миг она ощутила, как его пальцы сильнее сжали её, а тело позади дрогнуло.       - Не говори глупостей. Ты будешь жить. Это просто болезнь. Мы и не такое переживали, - пробормотал Сон, обдавая теплым дыханием волосы на её затылке и спешно моргая, дабы не выпустить наружу едкие эмоции. – Выздоровеешь, и всё будет славно. Я сам тебя выхожу, если нужно будет. А потом ты снова будешь дышать свободнее, жить полноценной и долгой жизнью, может быть, мы вместе всё же навестим твою родину, как ты и хотела… Куда скажешь, туда и поедем. Ты застряла со мной, так что не думай, что я тебя так просто отпущу, - он хотел бы посмеяться, но не смог.         Прошла секунда-другая, прежде чем юноша добавил:       - Тем более, Сонхва тоже тебя просто так не отпустит. Он… Он также любит тебя и постоянно заботиться. Ты для него младшая сестра. Не забывай об этом.       Они вновь замолчали, внимая гудению ветра за пределами их кокона.         В конце концов, Минги снова заговорил, делясь с ней сокровенным.       - Мне так страшно было, когда Уён вернулся без тебя… Я в тот миг будто бы провалился в темную дыру и не мог воспринимать ничего и не слышал ничего: ни истеричных криков, ни того, как Сонхва бесполезно пытался зажать рану на животе уже мертвого Сана, ничего… Думал только о том, что ты одна где-то там, - он шумно сглотнул, - А потом, когда мы притащили тебя обратно домой… Когда уже упала ночь, мне стало тошно от самого себя. Я винил себя в том, что не придал должного внимания смерти Сана, не задумывался о том, что помимо тебя не вернулся Ёсан, будто бы он вообще был чужим нам. Мне так стыдно перед ними двумя. И я никак не могу простить себе это. Они были моими друзьями…       Минги шмыгнул носом и чуть сдвинулся, глядя на потолок машины и ощущая, как горькие капли сорвались с уголков глаз.         - Я надеюсь, что они простят меня. Хотя бы на чуть-чуть.         - Простят, - Такаяма погладила большим пальцем костяшки на его ладони, покашляла глухо и сглотнула тугой ком в глотке, ощущая, как он проваливается по пищеводу. – Если тот мир существует, я думаю, что они уже простили тебя давно. А сейчас наблюдают со стороны и хихикают с плаксы Сон Минги, - она попыталась пошутить, растянув сухие губы в намеке на улыбку, даже если юноша не увидит этого.         Минги безрадостно прыснул и вытер нос о плечо, после чего глубоко вздохнул пронизанный болезнью воздух и дернул кадыком.         - Книга… «Искупление»… Я её так и не дочитал, - сменил он тему, пытаясь сбежать от горестных дум и не расстраивать девчонку подле себя ещё сильнее. В конце концов, ей нужен был покой и отдых, а не его страдающие россказни. – В финале, только честно, у этих двух будет хороший конец?         Рюрико молчала, перебирая варианты ответов, но все же последовала просьбе парнишки и ответила честно, как он и просил.       - В конце они умрут.        «Мы снова едем. Снова однообразные заснеженные виды. За ночь намело много снега, машина пару раз буксовала и её занозило, но Чонхо через отборную ругань и стальные нервы выравнивал нас и нес в неизвестном направлении, прислушиваясь к инструкциям Хонджуна. Спали мы скверно. Я не раз просыпался за эту ночь: мне чудился чей-то зловещий шёпот и хрипы, скулёж и хныканье, отчего половину времени я прижимал к груди винтовку и пялился перед собой, готовый в любой момент броситься на защиту своих друзей. Утром, стоило солнцу подняться над макушками деревьев, мы собрались к отъезду, но перед этим Сонхва разбудил Рюрико и обработал её пальцы.       Такаяма выглядела скверно – болезнь не щадила её. Ей даже сидеть становилось всё тяжелее и тяжелее. И она, верно, свалилась бы, если бы не Сон и Пак. Под глазами её залегли глубокие тени, веки едва держались открытыми, а дыхание становилось поверхностным и натужным. Ещё более натужным, чем было до этого. Температура тела поднималась, таблеток против этого у нас не было, а потому мы смочили тряпку снегом и положили на лоб, чтобы хоть немного сбить хворь. Она и сейчас спит в багажнике, кашляет в своей беспокойной дреме, а Минги сидит рядом и гладит её по волосам.       Я пару раз глянул на Сонхва, пока мы ехали, отмечал, как он сжимает челюсть при очередном признаке нездоровья Такаямы, и то, как его пальцы с силой комкали ткань одежды. Он был серым, изнеможденным и оцепеневшим. Он не заговорил ни разу.       Атмосфера в машине удушливая. Моё чутьё опять склоняет меня к уродливым и невыносимым мыслям.       Я, кажется, начал сходить с ума. Моё сердце сворачивается в скомканную бумагу. Мой разум меня подводит. Какая-то апатия набросилась разом и жрёт кусок за куском мою душу. Думаю, нужно поспать. Это единственный способ сбежать от происходящего».       К вечеру следующего дня компания достигла выжженной земли. В буквальном смысле этого слова. Периметр территории границы с Северной Кореей представлял собой плато, где были черные обугленные участки земли, среди которых неприметно возвышались тонкие ветки и кусты. По крайней мере, так сначала думал Уён, пока не пригляделся и не обнаружил, что это были кости и черепа, наполовину исчезнувшие в почве, а наполовину погребенные в собственной золе. Деревьев здесь не было – голое пространство без укрытий, отчего их машина была на самом виду для тех, кто мог сидеть в бетонных вышках с затонированными окнами. Сетчатый забор с проволокой тянулся от края до края, а между острыми стальными шипами болтались шмотки мяса, хрящи и связки. Ворота, к которым вело очертание дороги, были намертво заперты с той стороны. Сторожевых и патрульных, которые могли дежурить на той стороне, не наблюдалось. Стояла мертвая тишина, нарушаемая дыханием друзей, вышедших наружу вместе с Чоном.       - Ты думаешь, там есть кто-то? – спросил шепотом Сонхва у Хонджуна, который вертел головой и пытался сыскать хоть какой-то намек на жизнь в этом пустыре.       - Должны быть, - промолвил капитан, а после уставился единственным глазом на бетонные исполины и развивающиеся над ними флагштоки страны, что больше пятидесяти лет была главным противником и недругом для их родного дома. И тем не менее надежда на спасение и понимание была. Они были готовы к любым условиям и проверкам, если это позволит им проникнуть внутрь и получить необходимую помощь и кров.       Ким хотел сделать шаг вперед и направиться к воротам. Однако не успела его подошва коснуться податливой почвы, как в паре метров от него что-то просвистело и ударилось о торф, застряв тонкой блестящей искрой и заставив замереть. Все разом уставились на место, где была подбита земля, прежде чем вновь обернуть головы к границам. Там, если хорошо приглядеться, в одной из бетонных вышек в продолговатом проеме торчало дуло от винтовки. За ними все же наблюдали. И, по всей видимости, не хотели пускать.       - Мы не заражены! – крикнул что есть мочи Сонхва, но оставался на своем месте и слышал, как его голос эхом повис в затвердевшем воздухе, разлетаясь волнами и доходя до той стороны. – Пожалуйста, мы чистые! Мы прибыли сюда за помощью!       Пак смолк и шумно вздохнул, прежде чем оглянуться на своих растерявшихся друзей, увидав в их глазах намек на разочарование и безнадежность. Они все насторожились и сжали оружие.       - Нас слышно? – вновь попытал удачу Сонхва, но тут же отшатнулся, когда перед ним вздернулась земля с характерным свистом от выстрела.       Пак сделал пару шагов назад, едва не наткнувшись на Хонджуна, который обнял друга за плечи и тяжело задышал от подступающей злости и паники. В голове Кима все перемешалось и сбилось, лишив его дара речи: их план сыпался на глазах, словно карточный домик, и уже ничего не могло исправить ситуацию. Кричи – не кричи, но, судя по всему, им здесь не рады. Никто не собирается вступать в контакт и пытаться разобраться, почему чужаки нагрянули к границе. Одинокий взгляд капитана вернулся к обугленным костям и остаткам людей, уже сомневаясь в том, что они были зомби к моменту жестокой расправы.       - Эй, уроды! – крикнул уже Уён. Он выступил вперед и задрал подбородок, расправив плечи и напрягая связки так, что его могли услышать точно и ясно. – Вы совсем рехнулись? Мы сюда к вам приехали за помощью, а не для того, чтобы воевать! Вы люди в конце концов или кто? – он перевел дыхание, сбившись. – Прошу, выслушайте нас, не стреляйте! Мы правда не заражены, и нам требуется медицинская помощь! Мы готовы подчиниться, если вы впустите нас!       Затянулась тишина. Она длилась всего пару секунд – и была разорвана свистом нового выстрела. Пуля пролетела в сантиметре от щеки Уёна, резко отпрянувшего назад. Парни пригнулись и отбежали к тачке, озираясь по сторонам испуганным зверьем. Был очередной выстрел, но куда он угодил, никто не знал. Да и не собирался узнавать.       Было ясно одно – помощи не будет.