В конце они умрут.

      «Какое же всё это дерьмо. Моя злость бьет ключом, превращается в агрессию и выходит за рамки разумного. Мне хочется разорвать этот мир голыми руками, выпотрошить его наизнанку и раздавить всех ублюдков и предателей, чтобы ничего не могло рассказать вселенной об их существовании когда-либо. Но я бессилен, слаб и жалок. Я не могу сделать ровным счетом ничего, чтобы справедливость восторжествовала.       Нас прогнали, словно грязных шавок, палили издали, отпугивая и показывая, что места в новом дивном мире нет. Ну, точнее, нет для нас. Да и я уже сомневаюсь, что с таким отношением к бедствующим на территории соседней страны мы смогли бы сыскать хоть какой-то покой и безопасность. Может быть, оно и к лучшему… Не знаю я ничего, черт подери. Я хочу себя утешать тем, что, может быть, так и надо. Но трудно всерьез верить в подобное, когда за моей спиной издыхает от температуры и кашля не чужой мне человек.        Рюрико становится всё хуже и хуже. Она вся посерела от жара, не может есть и пьет через раз. Минги не отпускает её от себя ни на минуту, баюкает и прикрывает рот шарфом, стучит по спине, будто это может ей помочь. Она резко стала сбрасывать вес – совсем истощала, впали щеки, губы сухие и синие, кровоточат при любом движении. В кротких промежутках бодрствования она смотрит в потолок машины и дышит хрипло, дабы вновь закашляться и захрипеть от боли и изнеможения. Мы делали остановки несколько раз, чтобы проветрить салон, дать ей свежего кислорода и самим отдохнуть от духоты. Сонхва сделал ей холодные компрессы, но всё тщетно. Я видел, как он плакал, не издав и звука, делая вид, что просто дремлет.       Всё становится херовым.       Боже, если ты есть, смилуйся над нами. Избавь нас от новой боли. Мы грешны, но мы заслуживаем снисхождения».       Машина ехала по забитым дорогам на восток, ориентируясь по накрененным знакам, остаткам заборов вдоль трассы и засыпанным снегом гигантам-фурам, сваленным в кювет. Иногда колеса натыкались на очередную кочку и выбоину, встряхивало пассажиров и порождало ругань Чонхо, раздраженно сжимавшего руль и проверявшего через раз показатели топлива и зеркала заднего вида, убеждаясь в том, что позади не отвалилась какая-либо деталь от транспорта. Подвеска скрипела, двигатель рычал, пробиваясь через крутую трассу, и шипел на скрытом гололеде. Хонджун молча отмечал в своей тетради пройденные километры пути и понуро опустил плечи, чувствуя желчь вины на своем языке за сорванный план. Капитан никак не мог простить себя за самонадеянность и слепую веру в людское понимание и добродетель. Он облажался. И за эту ошибку они теперь расплачивались все, ведомые новым маршрутом на восток, где располагались порты и был запасной план – бегство через море. Максимально ненадежный и рискованный план. И вместе с тем единственное, что у них осталось. Они не могли беспечно ездить по всей Корее – запасы бензина не были бесконечными, а заглохнуть посреди лесной или горной местности было равносильно смерти. Сил начинать всё сначала, строить собственное поселение и быт не было.       Да и к тому же… Хонджун зажмурил единственный глаз, когда по салону пронесся надрывистый кашель Такаямы, согнувшейся пополам и зажавшей свои губы ладонью, пытаясь заглушить рокот хвори.        Ким глубоко втянул пропитанный потом и удушьем аромат, прежде чем выдохнуть. Он не был дураком. Он всё понимал. И было еще отвратительнее. Было еще обиднее. Если бы патрульные, военные или кто бы там ни был на тех вышках направили к ним медика, который бы осмотрел девчонку или расщедрился на нужные лекарства, этого было бы достаточно. Но никому, кроме них, не было дела до чахнувшей девушки.       Хонджун вытер рукавом кофты испарины на лбу и прислонился виском к окну, ощущая дребезжание стекла, расходившееся рябью по его черепушке и спускавшееся по позвоночнику вниз. Путь был еще более невыносимым. Они поторопились с покиданием Сеула. Надо было прождать еще неделю-другую, перед тем как вообще что-то планировать, а не поддаваться на уловку весны. Если бы он был умнее, если бы он не размечтался и не поддался на доводы друзей, сходящих с ума от заточения, то всего этого можно было бы избежать: смерти Сана и Ёсана, болезни Рюрико.        Капитан сглатывает шумно, чувствует, как подскакивает его кадык, и щурит единственный глаз, смотря на однотипные пейзажи. Белый, серый и коричневый. Тошнотный. Вдали меркли очертания горных хребтов, которыми была увинчена его бедная несчастная родина. Он помнил, как любил походы со своим старшим братом и родителями, как они делали фотографии на фоне прекрасных пейзажей, как веселились и улыбались, как всё было тогда просто и легко. Теперь это всё эхо – отголоски былой радости. Он старался не поднимать это из своего опустевшего разума, не терзать себя прошлым, но в беспроглядные моменты настоящего только оно и было дозой утешения.       - Устал? – спросил у него тихо Чхве и покосился на друга, продолжая вести их всё дальше и дальше на восток, не зная конечной точки.         - Да, - честно ответил Хонджун, не слышал собственного голоса.       - Поспи. Ребята снова уснули, - предложил механик, который в свою очередь сутками не смыкал глаз, озабоченный тем, чтобы доставить своих товарищей в нужное место в целости и сохранности, да тем, чтобы машина не подвела их в самый неподходящий момент. Костяшки побелели, пальцы подрагивали от изнеможения, отчего ему приходилось поочередно разминать то одну ладонь, то другую.        - Не могу уснуть, - шепнул Ким, сложив тетрадь на свои тонкие колени, силясь разобраться в каракулях. – Вина не дает покоя.       - Перестань, - Чонхо глянул на него искоса и поджал губы, - твоей вины здесь нет. И никогда не было. Ты наш капитан, да, но ты не всевидящее око и не супермен, чтобы тебе повиновалось само время и пространство. Никто из нас до конца не знает, как поступать верно. Мы все ошибаемся.       - Я взял ответственность. Одно дело, если бы я ошибся и ничего страшного не произошло. На деле… моя ошибка стоила нам многого. По моей ошибке все наши усилия превратятся в прах, - покачал головой юноша, ощущая горький привкус горечи и ненависти на своем языке.        - Прекрати, а? Не надо тут слюни пускать, - несколько грубее протянул механик и фыркнул, нахохлившись и удобнее устроившись на своем водительском сиденье, глядя перед собой и плавно сворачивая на очередной поворот, повинуясь не сгнившим знакам и указателям, проглядывающим через наледь и свисающие сосульки. – Давай так, во-первых, это уже случилось – нужно двигаться дальше, даже если ты считаешь, что ты не достоин этого, даже если больно до слез. Во-вторых, не ты взял командование над нами, а мы выбрали тебя за старшего, потому что сами доверились. Нас никто не заставлял слепо следовать за тобой, как за каким-то диктатором. А… - Чонхо запнулся и пожал плечами, добавив тише, - смерть наших ребят… это тоже не твоя вина. Не пошли бы они тогда, ладно. Но кто дает гарантию, что они бы не умерли в другом месте? Никто не дает гарантию, Хон… Хон…       Чхве снова посмотрел на своего друга, который прикрыл ладонью свое лицо, скрывая пробежавшие слезы. Его плечи тряслись, глотка сжималась в попытках удержать колючий ком, давивший трахею, губы сжимались в тонкую нить. Шмыганье и сорванные вздохи выходили наружу, рассеиваясь между ними.       Чонхо в ответ фыркнул, возвел глаза вверх, давая себе мгновение, чтобы самому не расплакаться от нависшей над ними скорбью, прежде чем отпустить коробку передач и положить тяжелую ладонь на ладонь друга, сжав его пальцы и напомнив, что во всем этом дерьме он не одинок. За этим юноша снова вернулся к управлению транспортом, стараясь держаться сильным и невозмутимым для них всех. Он бы и сам не прочь впасть в меланхолию, но должен был быть опорой. Хотя бы на это недолгое время, прежде чем они найдут в себе силы окрепнуть и стоять на ногах, не шатаясь, не опьяненные несправедливостью и жалостью ко всему и всем.        - А Рюрико… - уже тихо дополнил механик и сглотнул слюну, - она выживет. Да, болеет. Но она всегда была бойцом. У неё яйца больше, чем у нас вместе взятых, - попытался он шутить и улыбаться. – Она нас всех переживет и еще взбучку устроит за то, что мы допускали мысли о её похоронах.       Чонхо кивнул сам себе и посмотрел в зеркало заднего вида, проверив, как там ребята. Они снова впали в дрему, качаясь на очередной кочке и не просыпаясь. Пусть отдыхают. Все равно еще не скоро им придется выходить наружу и сталкиваться с проклятой погодой. Утро выдалось морозным после остервенелой ночи, проведенной в паре километров от границы с Северной Кореей. Солнце было высоко, небо просветлело и растеклось лазурными красками, предвещающими нечто хорошее – по крайней мере, потепление. Не было и восьми утра, когда они миновали сотню километров, пересекли горную местность и вновь выехали на поля, где, словно дырки в сыре, проклевывались лунки сырой земли и зеленых побегов.               Прошел очередной час езды с небольшой остановкой, чтобы залить бак бензина и проветрить салон. Парни выбрались, размялись на свежем воздухе и поглядели на дорогу позади, отмеченную колесами шин, оглядели шапки сосен, частично прикрытых снежными подушками, и услышали трель какой-то пташки, спрятавшейся в кронах и наблюдавшей за ними из безопасного укрытия. Минги также вылез из авто, потянулся и встряхнул пропитанный потом платок, выжал его, простирал в ближайшем сугробе, прежде чем вернуться в багажник и положить холодную ткань на лоб проснувшейся японки. Она смотрела воспаленными глазами на склонившегося над ней юношу, пробормотала что-то бессвязное и уставилась на проблеск чистого неба и леса. На мгновение её взор будто бы прояснился, появилась живость, как тут же всё потухло в неумолимом кашле. Она сплюнула густую сопливую жижу и простонала от жара и сухости в глотке. Пальцы здоровой руки подрагивали, покуда Сон не взял её ладонь в свою и погладил костяшки, которые в том числе мягко поцеловал, не сводя заботливого теплого взора с её бледного лица.         - Сейчас отдохнем и снова поедем, - прошептал он ей, чтобы не мучить уши громкими звуками.         - Есть не хочешь? – спросил уже другой голос. Сон оглянулся и увидал прислонившуюся к боку багажника долговязую фигуру Сонхва. Его волосы были взъерошены, подбородок темнел от небрежной щетины.        - Не хочу, спасибо, - прохрипела Такаяма и нашла в себе силы улыбнуться «старшему брату», видя вокруг его глаз морщины от беспокойства и усталости. Он тоже улыбнулся ей в ответ и чуть пролез внутрь, стараясь не уронить коробки и сумки, протянул руку и положил на её плечо, ласково погладив её через слой одеяла и одежки. Ресницы юноши трепетали, покуда он то и дело улавливал признаки тяжелой заразы, прилипшей к Рю, словно проклятие. – Отогреюсь и пройдет…       - Конечно, - кивнул он без раздумий, зная, что это сладкая ложь.       Сглотнув, Сонхва наклонился и прижался губами к щеке японки, чувствуя исходивший от неё жар, истощающий тело с каждым днем все сильнее. Он задержал свое прикосновение, зачесал слипшиеся черные пряди и заправил их за ее ухо, чтобы ничего не мешало ему видеть её, а ей – их.       - Отдыхай.        И с этими словами Пак вылез на улицу, внимая хрусту снега и хлюпанью образовавшейся параши в колее колес. Он тряхнул головой, сделал глубокий вздох, наполняя легкие лесной свежестью, и похлопал себя по пустым карманам, бесцельно разглядывая темнеющие стволы густой рассадки сосен. Снова где-то запела незатейливую мелодию пташка, растеряв весь интерес к группе людей, что через пару минут снова вернутся в машину и погонят прочь, все дальше и дальше в неизведанные края, полагаясь на самих себя и на капризную фортуну.         К обеду солнце было уже высоко в небе, а путь, который преодолели молодые люди, становился чуть легче. К их большому удивлению. Белый плен словно рассеивался с каждой пройденной милей, серое покрывало дороги покорно сминалось под весом тачки и хлюпало, оставляя после себя лужи и лунки, в которых отражались лучи солнца. Всё больше виднелись луга с голыми холмами и проклюнувшимися первыми зелеными расточками травы. Мусора и остатков цивилизации нигде не было – даже дорожные знаки словно испарились, оставляя компанию слепо следовать по проявившемуся слою асфальта, покрытого трещинами, изломами и выбоинами, которые Чонхо объезжал, щадя их затекшие туши и машину.       Хонджун всё также помогал Чхве в навигации, а вместе с тем следил, чтобы их механик не уснул, укачанный монотонным фырканьем двигателя и сонливой атмосферой на передних сиденьях. Через припущенное стекло внутрь прорывался душистый ветер, трепля волосы на макушке и ероша их своим ласковым и игривым нравом. Казалось, будто бы всё стало налаживаться. Да и кашель от Такаямы раздавался уже раз через раз, а не постоянно. Впрочем, расслабляться никто не спешил.       За очередным поворотом, обогнув перелесок берез, машина вырвалась на прямую дорогу, скользя мимо деревянного сельского забора, ограждавшего пустыри обнаженной почвы и кустарники, раскинувшие в сторону свои тощие веточки. А там, чуть дальше, виднелся дом на небольшой опушке: двухэтажный с крутым наклоном крыши, выполненный в американском стиле с облезлыми белыми стенами и нотками ветхости. Он казался заброшенным на первый взгляд, но стоило приглядеться – и явился кузов машины, припрятанный за сараем, дым, валивший из трубы, и отсутствие баррикад на входной двери. У разросшегося во все стороны клена растянулась бельевая веревка, на которой покачивалась недавно выстиранная одежда.       - Чонхо, гляди, - произнес Хонджун, хлопнув друга по плечу и указав в сторону белеющей «крепости» людей. Капитан вытянул свою шею, сощурил глаз и переглянулся с механиком, настороженно нахмурившим брови и поглядывающим на здание с подозрением и недоверием. Неизвестно, кто мог обосноваться там, а главное – насколько вежливыми они будут к забредшим путникам.        - Там живут? – хрипло спросил Сонхва, нагнувшийся ниже, чтобы видеть через решетки на стеклах машины этот неожиданный пейзаж. Уён рядом с ним в том числе проявил любопытство, забарабанив пальцами по бедру, покуда вторая рука придерживала недописанную страницу в дневнике.       - По всей видимости. Сомневаюсь, что трупы эволюционировали и остепенились, - буркнул Чхве и сбавил скорость у отворотки к домишке. Машина под ними заурчала и повиновалась, взбив под колесами грязь и сырость. – Что делать будем, капитан?       Хонджун молчал, буравя взором покатые крыши и темные окна, от которых отражался небосклон. Одно из них было приоткрыто, и в нем развивалась тюль, нежно взмахивая своими краями и покачиваясь, складывая кусочек пазла уюта и нормальности. С одной стороны, неизвестно, как отреагирует тот, кто скрывается за этими стенами, а с другой – в их багажнике была больная девчонка. И если незнакомцы имеют запас лекарств и доброе сердце, то они смогут как следует подлатать её. Пусть немного. Пусть даже ненадолго. Пускай Хонджун уже и не доверяет никакому «доброму сердцу».       - Давай попробуем, - качнул головой Ким и оглянулся на остальных приятелей, что согласились с этой затеей.         Чонхо цокнул и повернул машину на отворотку, проезжая по ухабистому проезду к изножью жилого дома. Тачка чуть покачивалась, шумели коробки и канистры. Но в конечном счете они подъехали на безопасное расстояние от крыльца с белыми потрескавшимися перилами и креслом-качалкой, на которое был накинут клетчатый плед. У лесенки стояли горшки для цветов, пустующие и не готовые к рассаде. Сразу вылезать из салона молодые люди не спешили, предпочитая дать себе время и время для жильцов этого местечка заметить их и самим выбраться наружу.       Особо ждать не пришлось.       Из главной двери, за которой послышались щелчки и стук, вышла низкая скрюченная фигура пожилой женщины, поправляющей на своих плечах кофточку и опирающаяся на трость. Морщинистое лицо её не выражало ни злости, ни страха, ни раздражения, словно бы она была готова к тому, что рано или поздно на её порог пожалуют незнакомцы. Она смело, даже не думая о притаившейся опасности, шагнула дальше, прихрамывая. Позади неё, держа ружьё в руке, вышел другой старик – скорее всего, её муж, который уже более сурово глядел на чужую машину и фигуры парней внутри. Он был одет в потёртые джинсы, рубашку и куртку со свалявшимся мехом. Лысину со старческими пятнами прикрывала фетровая шляпка.        - Кто пожаловал? – просвистел голос мужика, как тут же смолк, стоило его супруге покашлять.       Пожилая женщина облокотилась обеими ладонями о головку трости и глубоко вздохнула, смиренно наблюдая за тем, как дверки открываются и оттуда вываливаются парнишки, приподнимая пустые руки и показывая то, что они безвредны и не желают зла. Только Уён все же взял с собой винтовку, не доверяя старику, и поглядел в сторону хозяев дома с подозрением и исподлобья, оставаясь на дистанции и ближе к багажнику, где оставалась парочка.       - Здравствуйте, - произнес Сонхва осипшим голосом и глубоко поклонился, выражая свое почтение и уважение к старикам. Он расправил плечи и прочистил горло, обращаясь к ним. – Меня зовут Пак Сонхва, а это, - он указал на свою семью, - мои друзья. Мы недавно выехали из Сеула и двигаемся на восток. Мы не имеем никаких злых намерений, но, увидав ваш дом, мы подумали, что могли бы попросить у вас помощи, если вы можете…       - Какая помощь? – гаркнул старик.         - Наша подруга… заболела. Это не вирус! – произнес все так же Пак, втянув свежий воздух и учуяв в нем сладкий аромат выпечки, выбивший его из колеи и заставивший позабыть на мгновение о сути происходящего. Живот свернулся в трубочку, но он отдернул себя и вернулся в настоящее, умоляюще глядя на стариков. – Если у вас есть лекарства… Или если… - он растерялся, пытаясь подобрать слова, чтобы не казаться чересчур требовательным и наглым, не желая портить первое впечатление.       - Я врач… Была, точнее, - прохрипела старушка, после чего посмотрела на своего мужа, молча советуясь с ним, прежде чем снова обратить свой взор на молодых людей. - Заносите её в дом. На диван.       Сначала ребята ушам своим поверить не могли. Так легко согласились помочь им – совершенно чужим людям, не зная, что творится у них в головах и какие в действительности цели они преследуют? Конечно, они сами хотели только всего хорошего и действовали добросовестно, но откуда знать этим старикам, не волки ли они в овечьей шкуре? Впрочем, спорить с ними они не стали, а рассыпались в благодарностях и глубоких поклонах. Пак тут же метнулся к багажнику, открыл его и расчистил путь, чтобы было удобнее достать Такаяму из её вынужденного заточения. Минги, в свою очередь, уже услышав суть разговора, снял с девушки одеяло, стянул тряпку и трепетно, боясь навредить одним неверным движением, поднял ее под колени и лопатки, ощущая, насколько она отощала от болезни.        Шепча ласковые слова, Сон выбрался с ней на улицу, щурясь от солнца, и поправил её положение, прижимая к своей груди и направляясь в сторону распахнутых дверей, глядя на них, словно на врата рая. Ком облегчения встал в его горле, движения становились спешными, будто он боялся спугнуть удачу. Сонхва мельтешил следом, улыбаясь коротко, но искреннее, и переглядываясь с Чонхо, не сдержавшего победную ухмылку.       Внутренность дома, в котором они оказались, была намного лучше их покинутого убежища в большом городе. В нем царил уютный полумрак, окна на первых этажах были зашторены плотными темно-бордовыми шторами, но сквозь одну из них, у кресла деда, пробивалась тонкая полоска света, в которой танцевали пылинки. Воздух здесь пропах старыми книгами, хвоей и все тем же сладковатым запахом булочек, тянувшегося прямиком из приоткрытой двери на кухню. Стены обрамляли старые выцветшие бежевые обои с рисунками птиц и цветочков, дополняющих гамму к паркету из темного дерева, по которому ходили хозяева и незваные гости. В просторной гостиной располагался большой коричневый диван с афганским пледом, связанным, скорее всего, милосердной старухой. Над молчаливым и бесполезным пузатым телевизором была развешена карта местности с пометкой самого дома, колодца где-то на заднем дворе, линиями дороги и забора, а также точками с подписью «ловушка». Центр гостиной венчал пыльный ковер и журнальный столик, наполовину заваленными коробками с патронами, деревянными кубиками и пузырьком то ли успокоительного, то ли снотворного.        Уён разглядывал помещения опасливым взглядом, щурился и присматривался к каждой детали, в то время как Сонхва наблюдал, как Минги укладывает изломанную фигуру Рюрико на диван и распрямляет ее ноги, расстёгивает молнию кофты и ветровки, распахивая для обследования. Взгляд Пака застыл на этой картине, отмечая, как Сон убирает потные волосы со лба и щеки кашляющей девчонки, бубнившей ему что-то сухими губами, едва держа свинцовые веки приоткрытыми. Юноша нежно шептал ей в ответ, наклонив свое лицо к её, всматриваясь в каждую деталь и силясь успокоить. Рука с оторванными пальцами лежала вдоль тела девчонки, другая комкала ткань в волнении на впалом животе.       Хва услышал скрип половиц сбоку и оглянулся, увидав в проёме на кухню две пары любопытных глаз ребятишек, скорее всего, приходящихся внуками пожилой азиатской паре. Они страшились вступать с ними в контакт, но отчаянный детский интерес поборол боязнь.        Пак махнул им приветливо рукой и улыбнулся, надеясь успокоить детвору, прежде чем переключил внимание на старуху, усевшуюся на стул подле дивана и дождавшуюся, когда её супруг притащит большую коробку с пакетами откуда-то из кладовки. Мужчина ворчал и хрипел, испытывая явную боль в пояснице, но не жаловался, сгибаясь и разгибаясь, чтобы достать из футляра для своей жены стетоскоп.       - Чем именно болеет? – спросила старуха и сощурила свои маленькие глаза на Минги, ожидая ответа от юнца.       - Не знаю… Она простудилась: мы попали в передрягу, - он чуть запнулся и продолжил, давя темные мысли, - в общем, она неизвестно сколько времени пролежала в холодной воде, прежде чем мы её достали. Это было приблизительно… почти неделю назад. Сильный кашель начался сразу, стал усиливаться, за этим появилась высокая температура и слабость. Она почти не ест. Постоянная сухость во рту. Боль в горле и легких. Мокрота. А еще, - он указал на перебинтованную конечность, - нескольких пальцев нет. Мы сами их обрабатывали и перевязывали, но у нас скудный набор медицинских препаратов и прочего…       - Понятно, - сухо ответила женщина и указала на тяжело дышащую Такаяму, - подними её футболку, нужно грудь послушать.       Минги кивнул и, на мгновение смутившись, приподнял пропотевшую футболку девчонки, а следом и истаскавшийся лиф, обнажив костлявую грудную клетку с остатками синяков и царапин. Он следил за тем, как старуха надевает на себя стетоскоп и прикладывает головку к разным точкам, вслушиваясь в звуки, которые издавал иссушенный организм японки. Она не хмурилась, ни щурилась, не показывала ни обеспокоенности, ни беспечности, оттягивая решающий момент и заставляя беспокойно топтаться ожидающих юношей.        - Теперь спину. Посади её.       Минги снова подчинился, прижав лицо Рюрико к своей шее и чувствуя горячее дыхание на своей холодной коже. Юноша задрал одежду к верху, открывая вид на острые края позвонков и выступы лопаток, между которыми снова приложился мерзлый кончик устройства. И так пару раз, пока старуха не постучала кулачком по зоне, где скрывались легкие, и не убрала свои приборы прочь.       - Ну, скрывать не буду. Это пневмония. Воспаление легких, если понятнее, - она поглядела на обомлевшего Минги с ноткой сочувствия и развела ладонями. – Шансы невелики, не буду вас обнадеживать чудесными рассказами. Но… у меня есть антибиотики. Передвигаться ей никуда нельзя, только строгий постельный режим, где бы вы его не взяли, - она помолчала и посмотрела на мужа, который сурово насупил густые брови и предвзято зыркнул на молодых людей. Старуха вздохнула тяжко и обратила взор на Сона. - Всех вас мы у себя приютить не можем. Девушку, так и быть… оставлю под своим крылом. Один из вас тоже может остаться, другие пускай уезжают…       Она не успела договорить, как Такаяма снова закашлялась и из её горла вылетело хриплое жалостливое:       - みんぎ、降ろしてくれる? 頭がクラクラするんだ...       Эти слова были безобидными, невинными и просящими. Но по какой-то причине заставили старуху резко застыть, опустить плечи и сложить свои морщинистые ладони на коленях. Она замолчала, смотря своими темными глазами на девчонку, которую юноша, поняв интуитивно, опустил обратно на диван и поправил её одежду. Он погладил её плечи и снова вернул взор к пожилой госпоже, не замечая перемену в её настроении и тихое напряжение.       - Я могу остаться с ней. Заодно буду вам помогать…       - Нет, - отрезала старуха, не повышая своего голоса и вводя собравшихся молодых людей в недоумение и непонимание. Они все уставились на неё, как на какого-то невиданного зверя, озадаченно вскинув брови кверху и переглянувшись, проверяя, не почудилось ли им это.       - Что… «Нет»? – уточнил Сон, качнув головой и скрутившись от беспокойства.       - Она японка. Японцам я не помогаю.       Фраза, пропитанная абсурдом и глупостью, повисла в воздухе, вогнав каждого в оцепенение. Она была настолько чужеродной и отталкивающей, удушливой и циничной, что никто из присутствующих даже не находил ответа на полное пренебрежение к человеческой морали и безрассудному разделению на «достойных» и «недостойных». Даже Чонхо вытянулся и вылупился на пожилую женщину с чувством отвращения и возмущения, подавившись воздухом и закашлявшись. На кой-то черт он даже поглядел в сторону её мужа, надеясь сыскать в нем просвет рассудка, но и этот старый хрыч, судя по всему, был солидарен со своей кошелкой.       - Какая разница, кто она? Она человек в первую очередь, которому нужна помощь, - прорезался голос Уёна, желавшего пройти дальше, но остановленного рукой Хонджуна, контролировавшего нарастающий гнев своих товарищей. Кэп сморщил нос, набираясь терпения.       - Разница большая, юноша, - поведала старуха, методично складывая уже вытащенные медикаменты обратно в свою коробку. Ни один мускул не дрогнул на сморщенном лице, никакая тень сомнения не пробежалась под маленькими глазками. – И я имею полное право выбирать, кому помогать, а кому нет. Это принцип, закаленный в моей груди и сердце. Я может и стара, мне почти девяносто лет, но я очень хорошо запомнила, как предки этой, - она пренебрежительно указала на кашляющую Такаяму, едва понимавшей, что творится из-за жара, - вырезали моих родственников, моих родителей и соседей в Нанкине.        - Вы издеваетесь? – повысил голос Чон снова, срываясь на быстрое дыхание и ощущая судороги в теле. Но не от страха. Далеко не от страха. – Она-то тут при чем? Она к этому никакого отношения не имеет!         - Не имеет. Но она потомок этого. Можете меня проклинать сколько душе угодно, но я не собираюсь протягивать руку помощи той, кто хоть сколько-то принадлежит к тому чудовищному преступлению.         - Она никак не принадлежит! – снова взревел Уён, для которого доводы старухи были полным бредом и нелепицей. У него в голове не складывалось, как эта женщина могла вообще приобщать их Рюрико к ужасам, произошедшим в прошлом столетии за много десятилетий до её собственного рождения. Он просто отрицал любую логику этого. – Вы совсем от старости из ума выжили? Хватаетесь за прошлое и не можете узреть настоящее?       - Следи за языком, юноша, - уже вступился дед, грохнув прикладом ружья по полу, чем вызвал новый всплеск злобы у Чона, ответившего ему тем же разъяренным взглядом.        Но перед тем, как кто-то из них кинулся друг на друга в слепом насилии, раздался глухой стук. Минги упал на колени перед сидящей старухой, склонившись в глубоком молящем поклоне, и прижал свой лоб к пыльному ковру, разорвавшись в жалостливых мольбах и просьбе о сострадании:       - Прошу вас, пожалуйста, передумайте… Пожалуйста, умоляю вас, найдите исключение для неё. Она хороший человек, добрый и настрадавшийся и без того в своей короткой жизни. Госпожа, прошу вас, прошу… Помогите ей. Она самый дорогой человек для меня. Я люблю её, умоляю. Я жить без неё не смогу. Смилуйтесь, госпожа.       За ним, не раздумывая, упал на колени Сонхва, также низко склонившись и вторя своему другу:       - Госпожа, пожалуйста, будьте великодушными и милосердными. Мы понимаем и принимаем вашу боль и ненависть, но не направляйте её на беспомощного человека в такие дикие и страшные времена. Пожалуйста, помогите ей, не оставляйте с этим недугом. Прошу вас, госпожа, она наш друг, наша семья, моя названная младшая сестра… Госпожа, найдите возможность и силы. Молю вас, прошу…       Его шёпот потерялся в покрытии ковра, разлетелся эхом, но остался столь же глухим к женщине, сколько и просьбы Минги.       Старуха даже не шелохнулась, не задумалась, не осмыслила суть, оставаясь упрямой в своих ценностях.        - Я дала вам ответ, молодые люди. Он окончателен. Заберите свою подругу. Ей нет места под моей крышей.         - Нет, прошу…       - Уже сказано. Повторять дважды не буду.         И с этими словами старуха взялась за свою трость и поднялась на больные ноги, прежде чем направиться прочь. Её муж протянул руки к заветной коробке с медикаментами.       Все казалось несправедливым, глумливым. Им только дали надежду, как немедленно забрали из-за идиотских предрассудков и обид за прошлое, которое не имело ничего общего с кашляющей и изнывающей девчонкой, поднявшей заплывшие от усталости глаза на своих друзей, не понимая, почему старуха отвернулась.         И у Уёна все внутри треснуло. Он глядел на Рюрико. Воспоминание остывающего на диване Сана наложилось с реальностью. Его глаз дёрнулся. И прежде, чем он подумал, его рука выхватила винтовку, сняла предохранитель и направила прямиком на супружескую пару. Его кисти не дрожали, глаза выпятились, как у дикого зверя.       - Сука, вернись на место и помоги ей, если не хочешь сиюминутно повидаться со своими предками в аду!       - Уён! – крикнул Хонджун, пытаясь схватить друга и предотвратить неоправданное убийство, но Чон только стряхнул его прикосновение и сделал шаг вперёд, держа на прицеле обоих стариков и не собираясь сдаваться. В его груди разливался раскалённый свинец, застилал некогда миролюбивого и боязливого юношу. Мышца на щеке дёрнулась.       - Сейчас же! Даю три секунды!       - Опусти ружьё, ублюдок, - прогремел уже чужой мужской скрипучий голос позади.         Дыхание Уёна сбилось, и он шумно выдохнул, прежде чем повернуть голову левее и увидать за своей спиной в коридоре невысокого мужичка лет пятидесяти с пистолетом в руке. Тот был в старой фермерской одежде, заросший бородкой и усиками, с мелкими глазенками, точь-в-точь повторяющими глаза старухи, которая даже не испугалась намерений Чона расправиться с ней за отказ лечь японку. Мужичок появился словно из ниоткуда, смотря пристальным жестоким взглядом на группу молодых людей и не собираясь отступать.         - Отпусти оружие, пока я вашу шайку не перестрелял, - повторил он, готовый в любой миг исполнить угрозу.         - Уён, не надо, - повторил Ким, прислушиваясь к голосу разума, и снова положил ладонь на локоть своего друга, но на этот раз Чон не стал отталкивать его.        Уён отпустил оружие и выругался громко и надрывисто, проклиная каждого жильца этого дома, прежде чем пнуть какую-то тумбу и выбежать на улицу, дабы окончательно не сорваться от белой ярости и не испортить и без того безвыходную ситуацию. Холодный ветер ударил ему по лицу, покуда он добирался до их машины. Его лоб соприкоснулся с металлом, он сделал глубокие глотки воздуха и смотрел себе под ноги на грязные ботинки, желая ударить что-то или кого-то, но лишь впивался ногтями в свои ладони, оставляя яркие красные следы. Беспомощность, обида и несправедливость поднимали волну агонии внутри него. Он рвался вернуться, снова набросить на безмозглую старуху и за серые космы притащить её обратно к больной Такаяме, но на грани разумного понимал, что это бесполезно.         Он слышал стук сердца в собственных ушах, пропустив тот момент, как бледный несчастный Минги вынес Такаяму наружу и бережно уложил её в багажник, накрыв теплым одеялом и прижавшись губами к её уцелевшей ладони, неся бред про то, что они и сами справятся, сами вылечат и выходят. Сонхва покидал дом последний, провожаемый тяжелым взглядом того мужичка, чьи ладони не покидал пистолет, покуда внедорожник заводился и отъезжал от мнимого рая, направляясь обратно к главной дороге. В салоне висела тишина, никто не произнес и слова. Кашель вырвался из груди Такаямы.         Но до того, как машина уехала дальше отворотки, Чонхо услыхал чей-то детский крик и притормозил, поглядывая в окно заднего вида и наблюдая, как за ними по пятам бежит мальчонка – один из внуков стариков и, скорее всего, сын того ублюдка. Чхве остановил тачку и приоткрыл дверь, чтобы узнать, что ребенку от них понадобилось, и пытаясь убрать со своего лица угрюмость и раздражение.        - Возьмите, пожалуйста, - пролепетал мальчишка с отдышкой и протянул им завернутые в полотенца булочки, еще горячие и свежие. Верно, своровал с кухни, пока никто не видел. Он пялился на незнакомцев чистыми невинными глазами, не боясь вопреки тому, чему стал свидетелем пару мгновений назад. Его горлышко подергивалось, под носом хлюпали сопли.       - Мог бы, конечно, лекарства своровать, - грубо пошутил Чонхо, но принял подачку и передал на задние сиденья, прежде чем вновь поглядеть на мальчонку и взъерошить его темные волосы на макушке. - Но спасибо, сопляк.       - Меня дед выпорол бы, если бы я лекарства украл, - пробубнил мальчик, поджимая свои дрожащие губы, а после вздрогнул, услыхав озлобленный голос своего отца, зовущего его с крыльца дома. Заробев, мальчик тут же кинулся назад, подальше от машины, и надеясь на то, что его папаша не устроит ему взбучку.        Чонхо проводил его взглядом недолго. За этим закрыл дверь и снова взялся за руль, направляя машину прочь от дома и сжимая челюсть до хруста. Он хотел сказать что-то язвительное, выплеснуть негодование, но выбрал молчание. Сил на агрессию не было. Солнце уже начинало катиться к горизонту, а потому им нужно будет как можно скорее отыскать безопасную местность для ночевки и ломать голову над тем, что делать с недугом Такаямы. Хотя положительных мыслей по этому поводу, увы, не находилось. Смертельный приговор был поставлен, но никто не собирался списывать их подругу со счетов. Не тогда, когда она еще дышала и впадала в дрему под рукой Минги, которого колотила лихорадка.       Уён тем временем сидел безмолвный, делая запись в своем дневнике, как обычно. Однако вместо того, чтобы перелистнуть страницу и продолжить, он вырвал клочок и протянул за спину, передавая Сону.       Последний принял записку и прочитал сообщение: «Когда наступит ночь, мы вернемся туда. Будь готов. Возьми оружие и сумку».              Ночь выдалась холодной. Отвратительно холодной. Их машина остановилась в лесном закутке, прикрытая лапами сосновых елей и колючими кустарниками. Хорошая зона для того, чтобы спрятаться и услышать, если кто-то решит незаметно подкрасться к ним. Однако это мало волновало Уёна и Минги, которые уже несколько минут шли по направлению к дому, где их надежды бессовестно растоптали, а веру в людское изуродовали окончательно и бесповоротно. Они не шли мстить или убивать. Нет. Они даже не думали о подобном. Их цель была ясна с самого начала – проникнуть под покровом ночи внутрь жилого здания, пробраться к кладовке, где хранились лекарства, и украсть необходимые медикаменты для Такаямы. И совесть мучить их не будет. По крайней мере, покуда Рюрико не сможет снова дышать полной грудью и ходить собственными ногами, не шатаясь и не жалуясь на головокружение.       Никто из остальных не знал, куда они направляются и что они вообще ушли. Из машины они смогли выскользнуть незаметно. Их товарищи просто вырубились мигом от усталости и эмоционального опустошения, ища покоя и умиротворения в темноте беспамятства. Девчонка и вовсе не почувствовала потерю тепла тела Минги и его пропажи, мучаясь в жарком бреду и натягивая одеяло всё выше до носа, хмурясь и беспомощно кашляя.       Небо было темным. Луна молочным пятном выглядывала из-под набежавших туч, ветер дул в их спины, подгоняя энергичнее перебираться по размытой дороге и перескакивать через глубокие ямы и лунки, где застоялась вода. Шапки и капюшоны были глубоко натянуты на лбы, укрывая черепушку от ударившей стужи, пробирающуюся за шиворот и царапающую затылок острыми клыками. Оружие отскакивало от боков и спин, напоминая о себе своим весом и предназначением, которым они надеялись не пользоваться без надобности. Но если ситуация выйдет из-под контроля, если удача снова покинет их – иного выхода искать не придется. Как бы не звучало это бездушно и жестоко.        Парни не говорили, лишь указывали пальцами на направление и совсем вскоре вышли к той самой опушке, перескочив через один из заборов, и нагнулись, вглядываясь в погаснувшие огни дома. Они долго сидели на корточках, пытаясь уловить за шумом сосен разговоры, стук или свист — что угодно, что могло бы дать знать о бодрствовании хозяев. Но ни одного людского признака не наблюдалось. Они вновь зашевелились и направились вперед, пригнувшись и не переставая оглядываться. Пульс подскакивал в ушах, дыхание сбивалось, но волнения или страха быть пойманными не было. Они не жили в некогда привычном им мире, где за подобное тебя быстро выследит полиция и накажет по всей строгости закона. Здесь царили законы джунглей — кто умеет приспосабливаться, тот и вершина пищевой цепочки.       Спустя минуту или чуть больше юноши оказались у задней двери дома, ведущей на кухню. Они увидали её почти в самый последний момент, изначально бредя к главному входу. Уён тогда успел остановить друга и кивнуть в сторону очертания лесенки, притаившейся за старым мусорным баком и обнаженными кустами, тянущими свои острые лапы к наглухо закрытому оконцу.        Взламывать дверь не пришлось: она была открыта. То ли хозяева были слишком самоуверенными, то ли попросту забыли обезопасить себя, то ли где-то была западня. Одно из трех, но долго думать им не надо было. Чон на свой риск первым, неспешно, чтобы не побеспокоить ржавые петли, потянул дверь вперед, придерживая её свободной ладонью и напрягая зрение, чтобы увидать обстановку перед собой. Растяжек, кувалд над головой и прочих неприятных неожиданностей не наблюдалось. Он сделал пробный шаг, потом второй и махнул Минги, приказывая ему следовать с предельной осторожностью. Под ногами их поскрипывали половицы, не скрытые коврами. Конечности аккуратно двигались по воздуху, натыкаясь на мебель и обходя её, дабы не столкнуть случайную вазу и не выдать свое присутствие. С верхнего этажа слышался храп и посвистывание заложенного носа. По всей видимости, хозяева действительно спали и не догадывались о чужаках. С такой беспечностью было удивительно, как они вообще продержались в живых спустя год после эпидемии. Впрочем, край этот был глухой и нелюдимый. Его даже на карте не было отмечено должным образом, что заметил днем Хонджун.       Из коридора они попали в гостиную и замерли, прислушались к звукам над головами, проверяя, чтобы все оставалось столь же неизменным, прежде чем направиться к кладовке, чьи очертания бросались в глаза, несмотря на темень и мрак помещения. Минги включил фонарик, воспользовавшись самым тусклым режимом, и посветил путь Уёну, что без зазрения совести открыл дверь и распахнул её достаточно широко для друга, оглянувшись на него и уверенно кивнув. Они не собирались полностью истощать чужие запасы. Лишь заберут то, что им покажется самым необходимым.       Кладовка была от пола до потолка забита самыми различными ящиками, инструментами, стопками одеял и подушек. Пахло здесь пылью и землей, сыростью и бинтами. Все это смешивалось в один противный коктейль и наполняло легкие друзей, что без проблем нашли нужную им вещь – коробка была так и подписана «лекарства», да и еще засунута в самое удобное место, на верху, но не слишком высоко.        Когда находка оказалась у их ног, оба парня присели на корточки. Сон светил фонариком внутрь, покуда Уён перебирал различные пакетики, подписанные тем же образом, что и сам ящик. Старики, по всей видимости, а может, одна только бабка, хорошо заботились о том, чтобы все вещи лежали на своих местах.       Глаза разбегались от разнообразия. Чон без зазрения совести сразу же сунул в ранец Минги несколько пузырьков с перекисью, шприцы и две толстые упаковки бинтов. Сон не стал это комментировать, слишком занятый поиском антибиотиков.         - Она же сказала, что нужно лечить антибиотиками? – уточнил шепотом Минги, скосив острый взгляд на друга.         - Да, - подтвердил Уён и стал помогать ему вытаскивать упаковку за упаковкой, попутно прикарманивая себе обезболивающее, жаропонижающее и даже полупустую пачку витаминов и не задумываясь о последствиях. А их и не будет. К тому времени, как старики и остальные очнутся, проснутся и вообще обнаружат, что их обворовали, они будут далеко отсюда и никогда не вернутся.        У владельцев дома был шанс сделать всё по-людски и не создавать себе проблемы. Они сами обрекли себя на неприятности.       Минуты тянулись мучительно долго, прежде чем Минги наконец-то извлёк заветный пакетик с лекарствами и выдохнул облегчённо. Он сунул антибиотики в свой ранец, не оставив ни единой таблетки для собственников. Его волновало лишь состояние Рюрико, и точка. Старики поступили с ними неоправданно жестоко, а потому будут пожимать плоды своей невежественности и идиотизма.       И только парни хотели вернуть ящик на место и свалить отсюда восвояси, как услыхали чей-то скрипучий шаг и бормотание. Разом они погасили свет фонаря и притаились в кладовке, не закрывая дверь до конца и вжав голову в плечи. Через небольшую щель, открывавшей вид на гостиную, прикрытую вуалью мрака, они наблюдали за покачивающимися жёлтыми пятнами, увеличивающимися и расползающимися по поверхности обоев в смежном коридоре. Источником света была зажжённая лампада: самая обыкновенная, из олова, потёртая в нескольких местах, внутри – стеклянная колба, наполненная маслом, скрюченный фитиль, выступающий из узкого горлышка, горел пламенем. Держала её за ушко грубая мужская ладонь, покрытая шрамами и рубцами, с забитыми ногтями грязью и принадлежащая тому самому мужичку, который угрожал Уёну и остальным пистолетом, прогоняя их из дома своих родителей.        Одет он был в свою домашнюю одежду, короткие волосы стояли дыбом, глаза щурились. Непонятно, какого черта он вообще показал свой нос и решил спуститься на первый этаж. Может быть, захотел выпить воды, может, справить нужду в крохотном санузле под лестницей, может услышал странные звуки и решил проверить. Во второй руке он держал пистолет. Храп сверху не прекращался. Значит, не стал никого будить.       Оба юноши не моргали, наблюдали за тем, как низкий мужчина сделал шаг с последней ступеньки и уже намеривался пойти в противоположную сторону, как застыл и посмотрел себе под ноги, обнаружив там сырые следы от ботинок, ведущие прямиком в пустую молчаливую гостиную. Ну конечно, как же без подлянок. Минги шумно вздохнул и поправил лямку винтовки на своем плече, прежде чем покоситься на профиль своего друга и увидеть, как он сжимает челюсть, гладит приклад и напрягает плечи, готовый в любой момент среагировать. Взгляд Чона был каким-то другим, чужим, нездоровым, лихорадочным. Воспаленные красные веки подрагивали от подскочившего адреналина и чего-то более глубокого, дикого и озлобленного. Его потряхивало. Не от паники.       - Вот ведь гаденыши, - прошипел себе под нос мужчина, тотчас поняв, кто мог наведаться в его жилище посреди холодной мартовской ночи, так еще и внаглую направиться прямиком в зону, где хранились медикаменты. Мелкие глазенки его уставились на дверь в кладовку, слегка приоткрытую и намекающую на то, что внутри определенно кто-то да был. Бесстрашно он громко произнес:       - Выходите, пока я вас не пристрелил. И верните награбленное, мелкие ублюдки. Сейчас же!       Он приподнял лампаду, вытянул руку. Свет отбросил тени по пространству гостиной и попал во мрак, обнажив пары глаз, глядевших на него из мглы. Желтые пятна осветили скулы молодых людей, изгиб носа и приоткрытые губы.       - Я что сказал! – снова рявкнул мужичок. Храп сверху оборвался, послышалось копошение и возня, чей-то шепот и испуганный детский возглас.       Оставались считанные секунды до того, как к ним присоединится старик со своим дробовиком и усложнит жизнь.       - Когда я выстрелю – беги, не оглядывайся, - тихо промолвил Чон на ухо оторопевшего Сона. Последний глянул на друга испуганными, ошарашенными глазами, ощущая, как сбивается его дыхание.       Уён выпрямился, снял предохранитель в такт скрипу двери кладовки и до того, как мужчина успел что-то сделать, произвел выстрел в его живот, бесстрастно наблюдая за тем, как тот пошатывается, охает изумленно и смотрит вниз, где на его брюхе медленно расползалось бордовое пятно, пропитывая ткань истасканной синей футболки. Капля за каплей полетела вниз, пачкая пол с ковром и фокусируя на себе всё внимание взрослого, забывшего и о своём пистолете, чтобы ответить грохотом на грохот, и о лампаде, вывалившейся из его рук. Колба разбилась на осколки, масло растеклось, а жар пламени тут же объял новые просторы, наполняя воздух резкой волной гари. Дым взвился клубами, красные пляшущие языки поднимались к верху, танцуя и перекатываясь.       Туша, пораженная пулей, упала, стукнувшись спиной о стену, и медленно сползла, покуда её обладатель в панике стал хвататься за ранение, зажимая его и безуспешно силясь перекрыть рану собственными ладонями.       За этим последовал новый выстрел, но уже с близкого расстояния. Уён, без жалости и сострадания, всадил пулю прямиком в голову мужчины, тем самым избавив его от страданий и страданий его родственников, которым не придется заново умерщвлять дорогого сердцу человека, но уже в обличии мертвеца. Тёмные зрачки Чона, расширенные от распространяющегося аромата палёного масла и дерева, уставились на труп, на ошмётки крови и мозгов на некогда нежных и невинных обоях, не ощущая ни тошноты, ни вины, ничего. Механические действия совершал кто-то иной, поселившийся в оболочке когда-то пугливого и робкого юноши.       Чон оглянулся на оцепеневшего от ужаса Минги, схватил его за руку и дернул на себя, сбегая в коридор, оттуда на кухню и на улицу. Они вырвались вперед, попав в холодные объятия ночи, и помчались, не оглядываясь и не слыша ни истеричного визга детей, увидавших своего отца и пожар, ни причитаний старухи, от ужаса растерявшей свою чопорность и хладнокровие, ни хриплого стенания старика, держащего в руках ружьё, которое уже не имело никакого смысла. Всё, что попадало в их внимание, – это чавканье земли и остатков снега под ногами, шум леса, шорох медикаментов в ранце Сона, поправившего винтовку на своем плече, и сбитое дыхание. Небо над ними так и оставалось чёрным и непроглядным, луна почти скрылась за тучами, а дорога едва была видна в густом мраке. Кое-как они перелезли через забор, поддерживая друг друга, и последовали по колее в сторону машины, окружённые со всех сторон полями, а после – деревьями.       И только Уён, остановившись на пару секунд, всё же оглянулся, наблюдая, как в лопнувших окнах белого одинокого дома властвует пожар.        «Я знаю, что прощения мне нет. Что я поступил отвратительно, лишив человека жизни, которая мне не принадлежала и не могла принадлежать. Но я не чувствую раскаяния за содеянное. Ни капли. Будто бы так и должно быть. Будто бы это правильно. Я видел себя в отражении зеркала заднего вида машины. Это не мои глаза: темные, пустые, бездушные, но прикрепленные к моему телу и являющиеся частью моего существа. Я стал тем, кем боялся стать. Потерял людское, потерял юношескую невинность своим равнодушием и убийством. Но мне не стыдно. Ничто во мне не вызывает стыд. Ни взгляд Сонхва, который глядел на меня с непониманием и вопросом, как я заполучил те лекарства, ни взгляд Минги, который знал всё – видел всё, но молчал, не рассказывал. Хонджун и Чонхо не забрасывали нас вопросами. Все парни очнулись к тому моменту, когда мы вернулись к ним под покровом ночи, пропахшие маслом, гарью и сталью.       Мне не было дело до разговоров. Почти сразу мы разбудили Рюрико, приподняли её. Первым делом подали таблетку жаропонижающего и воду, чтобы она могла запить этот гадкий горький привкус. Через полчаса она приняла первую таблетку антибиотиков. Потом уснула, слабая и безвольная, свернувшись в руках Минги, который убрал прочь свою куртку и уткнулся лицом в её волосы, вдыхая её запах и явно пытаясь оправдать мое преступление. А может быть и нет.       Может, мне чудится это осуждение. Может, всем предельно все равно. Я не знаю, сгорел ли дотла тот дом или нет. Не знаю, как сложится судьба его хозяев и осиротевших вконец детей. Меня это нисколько не беспокоит. Я пишу эти строчки, чтобы не забыть о содеянном – чтобы понять, в какой момент времени Чон Уён издох и на смену ему пришел новый. Тот, который мог бы защитить Сана и остальных.»