Брак по расчёту: Пока смерть не разлучит нас

Прошло несколько дней с тех пор, как Томоэ оставил её в подземном мире, и к тому моменту тяжесть пережитого начала по-настоящему доходить до Нанами — шок понемногу отступал. За это время усилился и физический дискомфорт, вместе с голодом и жаждой, которые высасывали из неё силы; тело, словно забыв, что должно быть мёртвым, продолжало страдать. Застряв в этом пограничном пространстве, она не могла ни истечь кровью, ни зажить, и потому ей приходилось по нескольку раз в день обрабатывать раны обезболивающим кремом, чтобы не корчиться от невыносимой боли. Время тянулось мучительно медленно, когда она была так слаба, и именно начало третьего дня окончательно её сломило. Всё, что она видела, — зубы, рот, растянутый в неестественной ухмылке. Всё вокруг горело, гнилостный запах серы и обожжённой плоти заполнял её чувства. Жар давил на грудь, словно тяжёлый груз, а лава текла в рот и заливала лёгкие, пока она медленно захлёбывалась. Сквозь это всё острое лезвие рассекало её щёки — невидимая сущность выдалбливала её изнутри, опустошала до самых рёбер, невидимые руки копались в ней, грубо и вторгаясь. Свежий поток лавы вздулся из-под земли прямо под ней, взорвался и стал подниматься всё выше и выше, пока не накрыл её целиком. Каждый сантиметр кожи облизывали языки пламени, выедая плоть — боль проникала до самых костей. Она пыталась закричать, но стоило открыть рот, как расплавленный камень просочился внутрь, разъедая её изнутри. Он прижал её к земле, не давая вырываться, и ей не оставалось ничего, кроме как беспомощно погружаться всё глубже и глубже — в землю, в пламя, в лаву, смешавшиеся, чтобы похоронить её заживо. Пара рук резко встряхнула её, будто внося дрожь в саму сцену. Её глаза распахнулись, и она жадно втянула воздух, моргая сквозь слёзы в бледно-сером сумраке рассвета; за бумажной дверью раздалось воркование горлицы. Грудь горела, и её рука метнулась к вороту юкаты, судорожно сжимая ткань — мышцы свело, пока она не вспомнила, как снова дышать. — Нанами-тян, ты плакала во сне, — голос Мидзуки прорезал темноту; его вес опустился на край её футонa, позади неё, одна рука легла ей на голову, другая — сбоку. — Тебе снова снился этот сон? Когда очертания комнаты наконец прояснились, воспоминания нахлынули обратно. Перевернувшись на спину, Нанами встретилась взглядом с Мидзуки — его брови были тревожно сведены. — Да, — сказала она глухо. Кашлянула. — Я хочу, чтобы это прекратилось. Хочу, чтобы ничего этого не происходило, и мы могли вернуться домой. Мидзуки взял её за руку, мягко сжал. — Прости, Нанами-тян. Но всё будет хорошо, — он лёг на бок рядом с её футоном. — Мы найдём способ вернуться домой. Какое-то время Нанами просто смотрела в стену пустым взглядом, осознавая присутствие Мидзуки где-то на периферии, но не в силах сосредоточиться. Глаза щипало, но они были слишком сухими, чтобы позволить слезам пролиться. По крайней мере, пока. Она больше не произнесла ни слова, пока Мидзуки снова не позвал её по имени. — Надеюсь. Надеюсь, Томоэ вернётся за нами, — подбородок у неё дрогнул. — Почему бы ему не вернуться? Эта фраза вызвала у неё короткий, безрадостный смешок. Томоэ всегда держал свои обещания. Он уже сделал для неё так много. Тогда почему ей было так страшно? — Не то чтобы я думала, что он не вернётся, — сказала она, глядя в пустоту. Она замолкла, пробираясь сквозь вату в голове, пытаясь понять, что чувствует — и почему. Как она могла одновременно верить Томоэ и бояться, что больше не увидит его? Это не имело смысла. Она сжала простыни свободной рукой. Возможно, Мидзуки почувствовал её внутренний конфликт, потому что провёл большим пальцем по её костяшкам. По какой-то причине это прикосновение действовало успокаивающе — словно кожа перестала меньше болеть от одного только контакта. Он тихо заверил её: — Он вернётся. Она кивнула, чувствуя себя отстранённо, как будто находилась вне собственного тела. Возможно, Томоэ сейчас не было рядом, но Мидзуки был, и она не знала, что бы делала без него. Даже если она в безопасности, даже если Идзанами присматривает за ней, без знакомого лица рядом она бы чувствовала себя до предела одинокой и потерянной. Его присутствие давало ей больше надежды, чем она могла бы собрать в себе сама. — Спасибо, что остался со мной, — тихо сказала она, глядя в потолок, на тьму, просачивающуюся между балками. — Конечно. Я всегда буду рядом с тобой, — Мидзуки снова сжал её руку. На мгновение воцарилась тишина, и она продолжала смотреть в потолок, не мигая. — Хочешь, я побуду здесь, пока ты снова не уснёшь? На это Нанами покачала головой, всё ещё в каком-то оцепенении, головокружении и истощении от боли, бессонницы и голода. — Нет, думаю, я уже не смогу уснуть. — Может, я хоть чем-то помогу? — предложил Мидзуки, держа её руку у себя на груди и вглядываясь в её лицо. — Набрать тебе ванну? Принести ещё крем для ран? Нанами снова покачала головой. — Нет. Лицо Мидзуки омрачилось. — Не сдавайся, Нанами-тян, — он сделал паузу, затем сказал: — Думаю, тебе стоит ненадолго выйти наружу. Пойдёшь со мной? Его образ вспыхнул в её сознании, и она замерла, крепко зажмурившись и втянув воздух. — Я не знаю… — Я покажу тебе кое-что хорошее, если пойдёшь, — его голос звучал с той самой мягкой настойчивостью, за которой, она знала, скрывался его тревожный взгляд. — Пожалуйста? Нанами вовсе не горела желанием покидать свою комнату, раз уж они всё равно не возвращались домой. При одной только мысли о выходе плечи у неё напряглись. Меньше всего ей хотелось вновь пережить тот же ужас. Но если не по необходимости, то оставаться во дворце значило лишь чувствовать себя всё более истощённой и запертой. После долгой паузы, когда она, затаив дыхание, встречалась взглядом с Мидзуки, она сдалась. — Ладно, — наконец сказала она. — Но ты идёшь со мной, правда? — Конечно, обещаю, я никуда не денусь, — Мидзуки взял её за другую руку, помог сесть, а потом медленно поднял на ноги. — Давай. Собирайся, и я встречу тебя здесь через десять минут. Хорошо? — он улыбнулся ей с тем оптимизмом, которого она не видела у него с тех пор, как уехала в Киото. Кивнув, она позволила ему собрать для неё смену одежды и проводить её по коридору до ванной комнаты. Он передал ей одежду, а затем закрыл за ней дверь, оставив немного уединения. Звук его шагов постепенно затих, и вскоре послышалось, как где-то вдали открылась и закрылась другая дверь. После этого всё стихло — только лёгкий свист ветра в коридорах, источник которого был неясен. Она действовала машинально: умылась, затем вновь обработала раны кремом, зашипев, когда холодный слой лёг на кожу. В зеркале отражалось бледное, осунувшееся лицо — с каждым днём она выглядела всё хуже, хоть черты и оставались прежними. Всё больше казалось, будто она действительно принадлежит этому месту, будто сама стала одной из мёртвых. Некоторое время она пристально смотрела на себя в зеркало, в то время как тусклый свет фонаря зловеще колебался, подчёркивая впадины и тени на лице. Затем быстро отвела взгляд и переоделась. Похоже, в ванной она провела дольше, чем собиралась, потому что, когда вышла, Мидзуки уже ждал её у двери. Он протянул ей руку, и она, хоть и безжизненно, взяла её. — Пойдём, — сказал он с тёплой улыбкой, ведя её по коридору. Он открыл дверь на веранду, и она последовала за ним. Снаружи мир был прохладным, влажным и окутанным туманом. Странные растения и цветы рассеяно покрывали пейзаж, перемежаясь с участками мёртвой, пыльной земли. Воздух наполнял стрёкот сверчков, их симфонию время от времени пронзал визг птицы или какого-то невидимого зверя. Тяжёлая энергия духов висела повсюду — тех, что обитали в Ёми так долго, что утратили телесную форму и превратились в нечто вроде сгустков эмоций и холодных пятен воздуха, наблюдавших за каждым их шагом. Нанами крепче сжала руку Мидзуки; в отличие от окружающего, он был тёплым, живым и лучащимся, от него исходила энергия и жизнь, словно от маяка. Сейчас она чувствовала себя от него далеко, и всё же казалось, что только он удерживает её в мире живых. Мидзуки повёл её в небольшой, уединённый угол двора, немного скрытый от посторонних глаз ветвями дерева. Он приподнял одну из низко свисающих ветвей, и она последовала за ним, моргая, когда влажные листья задели её волосы, а капли росы скатились по щеке, как дождь. Когда они оказались по другую сторону дерева, утреннее солнце ярко сияло сквозь облака, его лучи пробивались сквозь листву золотыми полосами, отражаясь от мелькающих в воздухе частиц света. Здесь воздух казался чище, прозрачнее, и она глубоко вдохнула, чувствуя, как часть этого тепла возвращается в её вены. Оглядевшись, она поняла, что находится в традиционном японском саду, где дорожка из квадратных каменных плит вела через ровные белые гальки. Над глубоким прудом склонился клён с резными листьями, а мягкий журчащий звук небольшого водопада освежал чувства и заглушал все прочие звуки. Водяные лилии плавали на поверхности, тихо покачиваясь в ритме лёгкого течения. Мидзуки подвёл её к ярко-красной скамье и сел, увлекая её за собой. — Я сделал это для тебя. Даже воздух очистил — насколько смог, — он сжал её руку. — Тебе нужно место, где спокойно. Я хотел, чтобы ты почувствовала себя как дома, чтобы сердце могло исцелиться. Нанами смотрела на крошечный сад — этот оазис безопасности посреди мрака Ёми, — и чувствовала, как глаза предательски щиплет. Тихо моргнув, она подняла руку и провела пальцем под глазом, едва слышно всхлипнув, нарушая тишину. — Спасибо. Здесь так красиво, — она повернулась к нему с тёплой улыбкой. — Мне это действительно было нужно. — Есть ещё кое-что, чем я хочу тебя удивить. Надеюсь, ты не рассердишься, — признался Мидзуки, чуть смутившись и коснувшись указательных пальцев друг друга. — Я подумал, раз уж мы здесь, стоит устроить то, чего нельзя сделать в мире живых. — А? — Нанами моргнула, забыв на мгновение слезах. — Что ты имеешь в виду? — Сейчас увидишь, — Мидзуки улыбнулся широко, закрыв глаза. Она не могла представить, что именно Мидзуки задумал, чего они не могли сделать в мире живых. Что бы это ни было, он уже проделал немало, чтобы помочь ей почувствовать себя дома и отвлечься от боли. Это не меняло того факта, что они застряли здесь, но с хорошим другом рядом всё становилось легче. Озябшая и уставшая, она прислонилась к нему, глядя на пруд, на рябь воды, где отражались деревья и цветы, колышущиеся на поверхности. Странно, подумала она; раньше она никогда не задумывалась, какое ощущение оставляет энергия Мидзуки, но теперь, когда у неё почти не осталось собственной, она чувствовала, что его энергия была светлой и живой — как морской берег в солнечный летний день. Она впитывала это тепло, опуская голову ему на плечо, веки тяжелели. — Эй, — мягко подтолкнул её Мидзуки. — Если тебе нужно немного моей энергии, просто скажи. — Что?.. — Нанами моргнула, поднимая взгляд на него. — Я чувствую, что ты берёшь её, — сказал Мидзуки. — Но ничего, у меня её хватит на нас обоих, — он взял её руки в свои. — Давай. Всё в порядке. Нанами не понимала, что он имел в виду, говоря о том, что она «берёт его энергию»; она даже не знала, как это возможно. Но всё равно позволила ему держать свои руки — просто потому, что, касаясь его, она чувствовала себя немного лучше, боль уходила, тело оживало. На этот раз он не отпускал её долго, и дышать становилось легче; кровь бежала по жилам быстрее, сильнее, теплее. — Что это? — прошептала Нанами, глубоко вдыхая. Ей казалось, что она возвращается к жизни. Не совсем так, как прежде, но всё же — живее, чем раньше. — Я и сам не до конца понимаю, — ответил Мидзуки, мягко проведя большим пальцем по тыльной стороне её руки. — Но думаю, я могу помочь тебе благодаря нашей связи — божества и фамильяра. Что бы это ни было, тебе это нужно. Ты теряешь энергию. Он убрал одну руку и коснулся её подбородка. А потом, прежде чем она успела что-то сказать или возразить, он наклонился и коснулся её губ, выдыхая ей в рот. Всё закончилось быстрее, чем она успела осознать, что произошло, — но она и не могла думать об этом, не тогда, когда ощущала, будто кто-то вдохнул в неё жизнь. Её тело невольно дрогнуло, и к ней вернулась чувствительность частей тела, которые давно онемели, хотя она и не замечала, когда это случилось. — Вот так. Лучше? — Да, — пробормотала Нанами, глядя на свои руки, замечая, что к коже вернулся цвет. Мидзуки слабо улыбнулся, уголки губ дрогнули с печалью. — Я рад. Не думаю, что смогу поддерживать тебя так вечно, но буду делать это столько, сколько смогу, — он положил руку ей на голову, ласково взъерошил волосы и отстранился. Постепенно до неё стало доходить, что он снова её поцеловал, и лицо запылало. Она колебалась, стоит ли что-то сказать, но он выглядел спокойным, не приближался, и потому ей было трудно решиться. Она медлила слишком долго — и вдруг из кустов раздался шорох, отвлекая её от мыслей. Её тело напряглось. В тревоге она схватила Мидзуки за руку и посмотрела на него, но он оставался спокоен, без тени беспокойства. Наверное, если бы это было что-то опасное, он бы уже почувствовал. Хотя… ни Мидзуки, ни Томоэ не смогли распознать Рэкку. — Кто там? — наконец окликнула она, сердце бешено колотилось. — Эй? — откликнулся женский голос. Нанами замерла. В этом голосе было что-то до боли знакомое, но смутное, затерянное где-то глубоко в памяти, затуманенное слоями лет и воспоминаний. Рядом Мидзуки ободряюще улыбнулся, и Нанами поднялась, направившись к краю сада. Из кустов показалась фигура — и в тот же миг их взгляды встретились. Мгновение колебания, а потом — узнавание. И вдруг, словно прорвавшись наружу, десятилетия сдерживаемых чувств вспыхнули разом. Она тихо вскрикнула, и слёзы брызнули из глаз. — Мама? — её голос дрогнул, высокий, полон неверия. Этого не может быть, подумала она. Её мать умерла тринадцать лет назад. Несомненно, её душа давно должна была попасть в поток перерождения. Но, опять же, подумала она, некоторые души блуждали по Ёми годами, ожидая своей очереди. Возможно, это как раз тот случай. Женщина перед ней наконец нарушила застывшее в воздухе молчание. — Нанами? — произнесла она, глаза широко распахнулись. — Это правда ты? Слёзы одна за другой покатились по щекам, ком встал в горле. Нанами яростно закивала, бросилась к ней и упала в раскрытые объятия, судорожный вдох сдавил грудь. Она обняла женщину изо всех сил, и мать прижала её не менее крепко. Было трудно поверить, что это не тело её матери — а лишь дух, — потому что она выглядела в точности так, как в жизни. Сам факт, что Нанами могла прикасаться к ней, напоминал о другом: ведь она тоже должна была быть мертва. Голос матери вырвал её из мыслей, заставив, наконец, вдохнуть резко и глубоко. — Моя милая Нанами, — произнесла мать, отстраняясь с влажными глазами, ладонями обхватывая её щёки, улыбка дрожала. Она поцеловала дочь в лоб. — Посмотри на себя… выросла. Моя девочка стала такой красивой. Тысячи мыслей одновременно пронеслись в голове Нанами, но она была слишком ошеломлена, чтобы произнести хоть одну. Вместо этого лишь всхлипнула, кивнула, подбородок дрожал, а взгляд оставался прикован к лицу матери. Во всём этом не было её вины, но Нанами всё равно хотелось спросить — почему она ушла? Грудь сжималась от боли так, что трудно было дышать. Когда выражение матери померкло, и в чертах проступила скорбь, Нанами поняла — до неё дошло, где они обе находятся. Мать провела пальцами по её волосам и снова прижала к себе, тело её дрожало, было натянуто, как струна. Из груди женщины вырвался дрожащий выдох, будто грудная клетка осела внутрь. — О, моя милая девочка, что ты здесь делаешь? Ты ведь ещё такая молодая. — Я… — зубы Нанами застучали. Что она могла сказать? Шок был настолько сильным, что она не находила слов. Мать отодвинула с её лица прядь волос, лицо исказилось от боли. — Не говори, что это из-за проклятия. Я так старалась уберечь тебя от него… Прости, если не смогла, — она снова поцеловала Нанами в макушку. Поняв, о чём говорит мать — о её предупреждениях не выходить замуж и не влюбляться, — Нанами почувствовала, как внутри всё опустилось. Как она сможет рассказать ей о Томоэ? Она должна — ведь семья имеет право знать, — но ей было страшно, что мать обвинит его. А ведь, даже если Томоэ не говорил этого вслух, Нанами знала, что он уже винит себя. Пусть она не так хорошо его знала, но видела это в его взгляде, полном тени вины. Он принял на себя тяжесть её смерти. И от этого у неё болело сердце — особенно при мысли, что кто-то ещё может обвинить его. — Это не из-за проклятия, — тихо сказала она, опустив глаза. Не в силах смотреть матери в лицо, чувствуя себя будто предательницей — словно она отвергла её последнюю просьбу, — Нанами прижалась ближе и закрыла глаза. — У меня ведь ещё не было ребёнка, так что это не могло быть оно. Руки матери обвились вокруг неё крепче, и тело Нанами невольно напряглось. Когда мать заговорила вновь, голос её был пропитан горечью. — Значит, ты всё равно оказалась здесь… и даже не успела познать, что значит быть матерью самой. Мне так жаль, — она стиснула Нанами в объятиях. — Если бы я могла быть рядом с тобой, возможно, всё сложилось бы иначе. В горле снова встал ком. Да, всё было бы иначе, подумала она. Но она не могла взвалить такую тяжесть на плечи матери. Ведь болезнь — проклятие — не была её виной. И всё же, так же как Томоэ, мать обязательно стала бы винить себя. Может, если бы она была жива, Нанами не оказалась бы бездомной, не стала бы богиней, не встретила бы Томоэ. От этих мыслей её разрывало на части. Она не знала, что чувствовать. — Это не твоя вина, — наконец прошептала Нанами. — Ты не могла ничего поделать, — на губах появилась дрожащая улыбка, несколько слёз выскользнули из-под сомкнутых век, застряли в ресницах. — Пожалуйста, не кори себя, потому что никто ничего не мог изменить. Мы все старались. — Если бы я знала, что всё кончится вот так, я бы боролась сильнее… — голос матери дрожал, и её уязвимость отзывалась болью в груди Нанами. Возможно, она невольно разбила сердце матери. Последнее, чего Нанами хотела, — это причинить ей ещё больше страданий. Пусть она и помнила о ней совсем немного — всего пять лет из всей своей жизни, — но знала, что судьба матери была жестокой. Та всегда старалась держаться, но теперь, оглядываясь назад, Нанами вспоминала и трудные моменты: когда им не хватало еды, как мать умоляла не выселять их, как отец бросил их обеих и снова подвёл. Умереть так рано — было несправедливо. А теперь то единственное, ради чего мать жила, за что боролась — само стало источником боли. — Прости, — прошептала Нанами, слёзы стекали по подбородку и капали на землю. — Я пыталась делать, как ты говорила. Пыталась быть сильной и самостоятельной, — она вцепилась в мать, разбитая горем. На этом остановилась, не желая рассказывать, что произошло на самом деле. Она не могла заставить мать пережить ту же боль. Есть и другие, кто поможет ей нести этот груз. — Ш-ш, всё хорошо, — мать погладила её по волосам. — Ты всегда старалась изо всех сил. Ты всегда была такой хорошей девочкой. Хорошей девочкой. Щёки Нанами вспыхнули, когда она вспомнила, как нарушила строгие материнские наставления. Хотя сначала она лишь хотела поступить правильно — выйти замуж за Томоэ, — она влюбилась в него. И теперь чувствовала внутренний разлад, которого никогда раньше не знала: она не жалела, что полюбила Томоэ, но её тошнило от мысли, что мать подумает об этом. Отгоняя эти мысли, она моргнула, сдерживая новые слёзы, и выпрямилась, встретившись взглядом с матерью. Было странно — они теперь были почти одного роста, хотя в воспоминаниях мать всегда казалась ей такой высокой, такой сильной. Но сейчас, будучи духом, она казалась более реальной, более человеческой, даже в смерти. Вглядываясь в боль в материнских глазах, Нанами поняла — ей нужно успокоить её. Показать, что всё, ради чего мать боролась, не было напрасным. Она заставила себя улыбнуться. — Я не задержусь здесь надолго, — заверила она, глубоко вдохнув. — Пожалуйста, не плачь больше. По крайней мере, мы снова увиделись, правда? На лбу её матери пролегла морщинка. — Я рада видеть тебя, но… жаль, что это случилось здесь. Я не хотела, чтобы всё было так, — она сделала паузу, убирая несколько прядей со лба Нанами, с глаз. Выпустив дрожащий вздох, она улыбнулась сквозь слёзы. — Но я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду. Ты знаешь, когда переродишься? — Не совсем, — пробормотала Нанами, не в силах смотреть матери в глаза. Считалось ли это насмешкой, если сказать ей, что она вернётся домой? Неожиданно на её горячей щеке ощутилась мягкая ладонь — мать вытирала несколько блуждающих слёз. — Тогда расскажи мне, пожалуйста. Расскажи всё. Я всегда хотела узнать, какой ты стала, и хочу узнать о тебе всё, пока у нас есть время. Это самое меньшее, что она могла сделать для своей матери, подумала Нанами, вложив свою руку в руку матери и мягко потянув. — Пойдём, сядем. Я всё тебе расскажу. Когда она повела мать к скамье, сердце бешено заколотилось, в животе вспорхнули тысячи бабочек. Она собиралась рассказать. Всё рассказать. Она не имела ни малейшего представления, как мать отреагирует, чего ожидать — ведь у неё почти не было родителя — и оттого ей становилось только тревожнее. Часть её гадала, даст ли мать совет, расстроится ли, разозлится ли. Прошло так много лет с тех пор, как они проводили время вместе, что она едва ли помнила, какой та была. Глубоко вдохнув, она села рядом с Мидзуки, а мать — с другой стороны скамьи. Нанами заметила, как та настороженно взглянула на Мидзуки, в её глазах мелькнуло недоумение. Когда она заговорила, в голосе чувствовалось напряжение. — Кто это? — Это Мидзуки, — быстро ответила Нанами, стараясь улыбнуться. — Это сложно объяснить, потому что нужно рассказать сначала многое, но, скажем так, он заботится обо мне. — Повернувшись к нему, добавила: — Мидзуки, это моя мама. — Здравствуйте, мама Нанами! — с широкой улыбкой сказал Мидзуки и помахал рукой. — Пожалуйста, зови меня Кумими, — ответила она после короткой паузы. Затем, прищурившись, добавила: — Ты сказала, он заботится о тебе. Он твой парень? — Она остановилась, вглядываясь в лицо Нанами, и та ощутила, как кровь прилила к голове, тело напряглось. — Э-э… — Нанами неловко засмеялась, замахав руками. — Нет, совсем не так. Он скорее… и друг, и слуга одновременно, — она виновато улыбнулась. Теперь Кумими выглядела ещё более озадаченной. — Слуга? Что ты имеешь в виду? Повисла нерешительная пауза. Раз Нанами была в Ёми, мать, вероятно, знала, что боги и духи существуют, но всё равно было волнительно говорить об этом. Поверит ли она? Опустив взгляд на колени, Нанами переплела пальцы. — Ты ведь веришь в богов, правда? В синто и легенды? — Да, — медленно ответила Кумими. — Я видела Идзанами… ну, издалека, — она сделала паузу и продолжила: — Здесь я видела вещи и постраннее, чем боги. — Не сомневаюсь… — Нанами нервно засмеялась. Боже, сердце вот-вот выпрыгнет. Ей даже подумалось, что признаться в том, что она бог, звучит самодовольно. — Ну, это забавная история. Всё началось год назад, когда я переехала в храм. — В храм? То есть ты съехала жить отдельно? — уголком глаза Нанами уловила, как мать нахмурилась, хотя не выглядела ни сердитой, ни расстроенной. — Ты проходишь обучение, чтобы стать жрицей? — Нет… не совсем, — тихо ответила Нанами и украдкой взглянула на Мидзуки. Тот улыбнулся, ободряюще кивнув. Что ж, раз мать знала о богах, значит, можно. Сжав кулаки на коленях, ногти впились в вспотевшие ладони, и она, наконец, выдохнула: — Один бог отдал мне свой дом, потому что… мне нужно было съехать. Он передал мне свой божественный знак. Что значит… я стала богом. Богом земли, если точнее. Она не посмела встретиться с матерью взглядом. Кто знает, что она увидит там. Но сердце стучало так быстро, руки дрожали так сильно, что даже после всего пережитого она не вынесла бы, если бы мать отвергла её хоть немного. Глаза защипало. Повисло долгое, ошеломлённое молчание, во время которого Нанами пыталась выровнять дыхание, даже с открытым ртом. И лишь потом ладонь Кумими легла ей на макушку. — Нанами, посмотри на меня. В горле застрял всхлип, но она всё же подняла глаза. Во взгляде матери она встретила только мягкость, только сочувствие. — Ты веришь мне? — прошептала Нанами. — Я уже слышала о живых богах, — призналась Кумими. — В это трудно поверить, но… — тут она скользнула взглядом по Мидзуки. — Он ведь не человек, да? Нанами покачала головой. — Нет, он божественный дух-змей. — Так я и думала. Глаза Нанами расширились. — Ты можешь сказать? Как? — Я давно здесь, — ответила Кумими с грустной улыбкой. — Как я уже сказала — повидала здесь много странного. — Значит, ты мне поверишь? — с затаённым дыханием переспросила Нанами. Мать вздохнула. — Я поверю тебе на слово, — она убрала прядь волос с её уха. — Но почему тебе пришлось съехать? Ты выглядишь слишком юной, чтобы жить одной. Нанами замолчала, не зная, стоит ли рассказывать о том, что сделал её отец. Ей не хотелось тревожить мать, но теперь, когда она была взрослой и больше не имела с ним дел, возможно, это не будет так больно. Беспокоиться не о чем: теперь она зарабатывала сама, у неё были помощники — избранная семья и верные друзья. И, конечно, муж, который переворачивал горы, чтобы вернуть её домой. Вспомнив, как когда-то она боялась, что Томоэ окажется таким же мужем, как её отец для матери, Нанами ощутила волну вины. Он не был таким. Совсем. — Папа однажды ушёл. И больше не вернулся, — наконец произнесла она, теребя прядь волос, глядя на колени. — Меня выселили. Одно только воспоминание о том, как отец оставил её на произвол судьбы, заставило грудь сжаться. По крайней мере, ей не пришлось беспокоиться, что Мидзуки поступит так же, и она не думала, что Томоэ способен на подобное. Хотя последние дни в ней невольно вспыхивали крошечные искры паники — злобный шёпот внутри спрашивал: а вдруг он тоже не вернётся? Она оттолкнула эту мысль и бросила взгляд на мать, чувствуя, как сердце опускается при виде тени на её лице и крепко сжатых губ. — Мне не следовало выходить за твоего отца, — с горечью выдохнула Кумими. — Надеюсь, ты простишь меня за то, что поставила тебя в такую ситуацию. Не удивлена, что этот ублюдок бросил тебя. Это так на него похоже. — Всё в порядке, — сказала Нанами с дрожащей, болезненной улыбкой. Она положила свою руку на руку матери. — Сейчас у меня всё хорошо. Я зарабатываю в храме и не одна — Мидзуки мне очень помогает. А ещё… — Она замялась, прикусив нижнюю губу, ломая голову, как сообщить о браке. Мать этого не одобрит. Поскольку Нанами больше ничего не добавила, первой заговорила Кумими: — Я рада это слышать. Только будь осторожна с деньгами. Нанами кивнула, почти угрюмо. — Я доверяю Мидзуки. Он позволяет мне самой вести дела. И Томоэ тоже, подумала Нанами. Пусть ей и пришлось попросить, чтобы они вели финансы раздельно, пусть она и прятала деньги, но главное — он не пытался искать. И она была уверена, что он знал об этом. Она была так погружена в свои мысли, что едва заметила облегчение и похвалу матери. Вместо этого она просто кивнула, чувствуя, как в животе неприятно сжалось. Скажи ей, подумала она, сжимая свои руки. Просто скажи ей. — Нанами? — встревоженный голос матери прорвал пузырь, в который она себя заключила. — Ты в порядке? — Д-да, я в порядке, — ещё одна натянутая улыбка. Она глубоко вдохнула, пытаясь успокоить бешено колотившееся сердце и скрученный от волнения желудок. — Просто… у меня есть кое-что, что я должна тебе рассказать. Я знаю, тебе это не понравится, но, пожалуйста, выслушай меня. — Хорошо… — Кумими снова нахмурилась, но всё же положила руку на спину Нанами. Вздохнув, Нанами решила нырнуть с головой. — Я знаю, ты говорила никогда не выходить замуж, но я не смогла сдержать обещание. Прости, мама, — она опустила голову. Прошло несколько секунд, но Кумими молчала, и Нанами начала тараторить. — Боги устроили для меня брак с другим богом. Это было по необходимости — я сделала это, потому что они хотели, чтобы я держала его под контролем, а я хотела защитить людей и защитить Мидзуки. Я не хотела выходить замуж, но вот… вышло так. Глаза матери расширились, и от этого Нанами только сильнее запаниковала. Это плохо. Её голос повысился, слова посыпались одно за другим. — Но он хорошо ко мне относится! Он правда хороший человек. Он ничего у меня не забирает, и я спрятала свои деньги, как ты велела. Я не делюсь ими с ним. Он даже не знает, где они. Так что, клянусь, у меня есть своя работа, у него — своя, и всё в порядке! — Из неё вырвался нервный смешок. Боги, её тошнило. Внутри она молилась: «Пожалуйста, не разочаровывайся во мне». Губы Кумими приоткрылись, вырвался сдавленный, болезненный звук. Наконец: — Ты замужем? Сколько тебе лет? — Она глубоко нахмурилась и заключила Нанами в крепкие, почти защитные объятия. — Надеюсь, ты продолжаешь учёбу. — Не волнуйся! Я продолжаю. Сейчас я в третьем классе средней школы. Мне восемнадцать, — Нанами прикусила губу, глядя на мать. — Обещаю, я пойду в колледж, а потом устроюсь на работу вне храма. Я буду много зарабатывать, чтобы стоять на ногах. — Чтобы никогда не пришлось зависеть от Томоэ, подумала она. Это было то, чего она не могла себе позволить. — Хорошо, — Кумими кивнула, выражение лица стало серьёзным. — Но даже если у тебя будет стабильная работа, твой муж обязан хорошо к тебе относиться. Если он тебя бросит, я клянусь, я вернусь и буду его преследовать. Нанами не смогла сдержать взрыв смеха, хотя в нём не было ничего весёлого. — Не нужно, правда. Я же сказала, он очень добр ко мне, делает всё, что может, чтобы помочь, — на её губах мелькнула крошечная улыбка при мысли о Томоэ. Она должна была верить, что он вернётся. — Он приедет за мной через несколько дней. Почему-то, когда она произнесла это вслух, всё стало казаться реальнее. Она мягко улыбнулась, вновь думая о Томоэ, о том, как он всегда держал своё слово. Возможно, он не любил её так, как ей бы хотелось, но всегда ставил её на первое место и никогда не лишал внимания — хоть ей и хотелось, чтобы он чаще говорил о своих чувствах, какими бы они ни были. Впрочем, всё могло бы сложиться гораздо хуже. — Что ж, если всё, что ты говоришь, правда, и ты действительно сможешь покинуть Ёми, пообещай мне, что не повторишь мою ошибку. Никогда не доверяй мужчине. Никогда не полагайся на мужчину, чтобы он заботился о тебе. Заботься о себе сама и всегда имей запасной план, — Кумими отстранилась настолько, чтобы взглянуть на Нанами, крепко держа её за плечи, лицо её было суровым. Хотя Нанами и кивнула, тихо пробормотав «хорошо», внутри у неё всё сжималось. Но ведь она согласна с матерью, разве нет? Однако, услышав эти слова чужим голосом, ощутив жёсткость в её тоне и осознав, что мать уже заранее не одобряет Томоэ, Нанами вдруг захотелось заплакать. — Пожалуйста, не ненавидь его, — вырвалось у неё отчаянно. — Я люблю его. Он очень добрый, и я знаю, что ради меня он сделает всё. Он уже это доказал, — она опустила голову, свежие слёзы застилали глаза. Это были первые слова, когда она призналась вслух — что любит его. Краем глаза она заметила, что Мидзуки смотрит на неё, но не стала реагировать. Повисшая тишина показалась Нанами смертельной. Она уже готова была снова начать защищать Томоэ, но Кумими, наконец, ответила. — Ладно. Если твой муж придёт сюда, я хочу с ним познакомиться. Хочу увидеть, что он за человек, и убедиться, что он хорошо к тебе относится. Мне всё равно, бог он или нет. Пусть только не посмеет поступить с тобой так, как твой отец поступил со мной. Мидзуки, до этого молчавший, неожиданно заговорил, чем сильно удивил Нанами. — Думаю, вам не о чем беспокоиться. Я не ладил с Томоэ, но он защищал и меня, и Нанами. Не могу представить, чтобы он выгнал её или бросил. Нанами повернулась к нему, поражённая. — Мидзуки, ты изменил мнение о Томоэ? — Не пойми неправильно, он мне по-прежнему не нравится, — он закрыл глаза, лицо стало серьёзным, руки скрестились на груди. — Но после того, что он сделал ради тебя, я больше не могу ничего сказать. Должен признать, я уважаю его за это. Это было нелегко, — тут он усмехнулся, открыл глаза и покачал головой. — Если бы не Томоэ, я сомневаюсь, что мы вообще смогли бы тебя найти. — Ну, я всё равно хочу с ним познакомиться, — настаивала Кумими. — Не знаю, сколько мне осталось здесь, но вряд ли что-то изменится за несколько дней. Я хочу провести с тобой как можно больше времени, пока ты не уйдёшь, — она вновь заключила Нанами в объятия, глаза её заблестели от слёз. Плечи Нанами поникли, на смену тревоге пришло лёгкое облегчение. — Конечно, ты можешь с ним познакомиться. Только пообещай, что будешь добра и дашь ему шанс. В чертах Кумими промелькнула усталость. — Хорошо. Буду добра. — Спасибо! — Нанами почувствовала, как наконец может дышать, и вытерла глаза тыльной стороной ладони. Это ведь не вина матери, подумала она. Она просто беспокоилась, просто хотела защитить. И в конце концов, она ведь не знала Томоэ; когда-то и сама Нанами думала о нём то же самое. Вернувшись мыслями к настоящему, она спросила: — Хочешь остаться со мной? Я хочу узнать тебя получше. Мне кажется, у меня никогда не было такого шанса. На губах Кумими появилась мягкая улыбка, и она кивнула. — Да, я останусь с тобой столько, сколько нам отпущено, — она снова крепко обняла дочь, прижимая щеку к её макушке, пока Нанами оседала в её объятиях. — Я так рада, что смогла увидеть тебя снова. Я люблю тебя. — И я тебя люблю, — Нанами обняла мать в ответ, глаза вновь наполнились слезами. Теперь, когда ей представилась эта возможность, Нанами решила использовать всё время, что им отпущено вместе; ничего ведь не было гарантировано. Кто знает, когда душа её матери растворится в потоке перерождений. Как бы неловки ни были их разговоры, лучше сказать всё, что хотелось, пока есть шанс. Ведь, возможно, она больше никогда не увидит её. Это был её единственный шанс узнать, что значит иметь мать, и она не собиралась его упускать. И как бы ужасно это ни звучало, как бы ни грызла её вина от мысли, через какой ад сейчас, вероятно, проходит Томоэ, часть её была благодарна за то, что у неё есть ещё немного времени в Ёми. Иначе она никогда бы не прожила этот момент. Она не собиралась тратить его впустую.

***

Прошло несколько дней, а Томоэ всё ещё оставался в Идзумо, пока разные боги приходили и уходили, обсуждая, что делать с Нанами и Рэккой. Ему уже осточертело раз за разом повторять одну и ту же историю, встречаться с бесчисленным количеством богов, спорить с ними об их равнодушии и манипулировать ими, насколько это было возможно, выслушивать приёмы у Оокунинуси и наблюдать за началом суда над Рэккой. До Икусагами даже ещё не дошло дело, и тот не осмеливался показываться — что Томоэ вполне устраивало. Первым делом боги сняли метку с Рэкки и спрятали её в надёжное место, пока не решат, кто должен её получить, но уже начались обсуждения того, чтобы изменить правила, касающиеся передачи божественности, после этого случая. На четвёртую ночь Томоэ вернулся в дом для гостей, который выделил ему Оокунинуси. Эта последняя встреча оказалась особенно раздражающей, и его разум всё ещё гудел от споров, раздававшихся туда-сюда — некоторые из богов считали, что он не выполнил свой долг и не сумел защитить Нанами. Он ворвался в дом и сразу направился к бутылке сакэ, а Хисока следовал за ним по пятам. — С каких это пор всё превратилось в суд надо мной? — прорычал он, проходя на веранду с бутылкой и чашкой. Он плюхнулся на пол и налил себе сакэ, сделав долгий глоток. — А ты слышал, что они говорили о Нанами? Будто это её вина, что она недостаточно сильна для божества. Эти ками ещё смеют называть себя богами, когда в них нет ни капли милосердия, — смутно он осознавал лицемерие своих собственных слов, но предпочёл этого не касаться и снова отпил. — Если кто и виноват, мой господин, то это Икусагами, — согласился Хисока, усевшись рядом с Томоэ и наблюдая, как тот пьёт слишком быстро. — Разумеется, — отозвался Томоэ, его бровь дёрнулась. — Это он должен отвечать. Он так бездумно отдал Рэкке метку божества. И он вмешался в наш контракт, сохранив прежнюю печать. Ублюдок, — он сжал чашку крепче, уставившись в темноту. — Если бы не он, всего этого бы не случилось. Хисока некоторое время молчал, наблюдая, как Томоэ топит свои горести в сакэ. Вокруг них стрекотали насекомые, где-то вдали ухала сова, звук эхом отдавался в ночи. — Если позволишь, господин, — наконец начал он, когда Томоэ повернул к нему взгляд. — Как бы ни был неправ Икусагами, всегда найдётся кто-то. Если бы не он, это был бы кто-то другой, — он поднял глаза к небу, усыпанному звёздами, и его губы тронула печальная улыбка. — Мир духов жесток. От этих слов ярость Томоэ словно выветрилась, оставив после себя лишь пустоту. Его взгляд последовал за взглядом Хисоки вверх, к звёздам. Хисока был прав. Вселенная обширна, слишком обширна, и в ней обитает бесчисленное множество духов, существ, богов. Многие из них безвредны, но на каждого доброжелательного или нейтрального всегда найдётся другой, жаждущий власти, престижа… или просто крови. Когда-то и он сам был одним из таких духов. Возможно, остаётся им до сих пор, лишь обманывая самого себя. Убивать по мелочным причинам — это ведь не признак доброго или милосердного бога, не так ли? — Возможно, они правы. Возможно, ей не стоит больше быть богом, — его голос прозвучал особенно громко в тишине вечера. Теперь он пил медленнее, погружённый в размышления. — Томоэ-сама? — Хисока наклонил голову, изучая его. В чертах лица Томоэ отразилась печаль, он наблюдал, как тускло мерцают звёзды; даже в мире духов их сияние угасло за эти годы, постепенно и неотвратимо. Многое изменилось, но одно оставалось неизменным — чтобы выжить среди испытаний и трудностей в мире духов, в мире богов, нужно быть физически сильным. А этого Нанами не хватало. В какой-то момент он понял, что не сможет защитить её. Как бы сильна она ни была, у каждого есть предел. Он боялся, что так она не будет счастлива вот так. Её место в человеческом мире, думал он. Не здесь. Не с ним. Ведь находясь рядом с ним, она только привлечёт к себе ненужное внимание, станет изгоем, будет втянута в ту же бездну одиночества и страдания. Она станет мишенью. Её ждёт несчастье. — Хисока, — Томоэ опустил взгляд на чашку с сакэ, его голос был ровным, спокойным. — Ты веришь в то, что если заботишься о ком-то, нужно отпустить этого человека? — Думаю, правильнее сказать: «Если любишь кого-то, отпусти», — поправил его Хисока. Томоэ поёрзал, явно неуютно, его уши прижались в стороны. — Да, ну… — он прочистил горло. Всё это было противоположно тому, чего он хотел на самом деле. Но если все боги против него, значит, они и против Нанами. Ни одному из них не было дела ни до него, ни до неё. И так же, как им был безразличен лис-бог, им был безразличен и человек-бог. В этом они с Нанами были одинаковы. Разница лишь в том, что Нанами при жизни была добродетельна, а Оокунинуси и Отохико питали к ней особую симпатию. Но кроме этого — они, без сомнения, были одни. — Господин? — голос Хисоки вырвал его из самых мрачных мыслей. — Вы хотели что-то сказать? — Да, — его прозвучал слабо, будто издалека. После долгой паузы он осмелился произнести вслух. — Думаю, для Нанами будет лучше, если она откажется от своей метки божества. — Но, господин… если она это сделает, вы ведь снова потеряете свободу. И ваш контракт будет разорван. Вы разведётесь. — Я в курсе, — Томоэ поднёс чашку к губам, но, едва коснувшись её, вдруг понял, что не может пить. Она была его спутницей жизни. Ещё неделю назад он думал, что больше всего на свете хочет, чтобы она осталась рядом, что он больше не желает быть один. Сейчас потеря свободы не имела значения, потому что сама мысль о том, что он может потерять её как жену, разрывала ему грудь. А ведь она плакала, умоляя его не оставлять… Его уши прижались к голове, а беспомощность внутри росла, наполняя его до краёв. С тяжёлым вздохом он поставил чашку и уставился вдаль, его хвост нервно подёргивался за спиной. — Не то чтобы я хотел развестись с ней. Я хочу, чтобы она всегда была рядом со мной. Но… — он сделал неглубокий вдох. — В конечном счёте, так будет лучше для неё. Если она останется со мной, ей, скорее всего, снова и снова придётся проходить через подобное. Я хочу, чтобы она жила спокойно. Чтобы ей больше не приходилось страдать. Хмыкнув, Хисока посмотрел на свои ноги, опустил взгляд на ноги и свесил одну с веранды. — Думаю, отказываться от метки или нет — это должно быть её решение, — наконец сказал он. — Если она не откажется, тогда нет смысла с ней разводиться. Да и, по правде, вы ведь не сможете развестись, если она не откажется. На это Томоэ больше ничего не ответил. В груди у него поселилась глухая боль, когда он подумал о Нанами, о том, что значит расставание с ней. Горячая, инстинктивная часть его натуры, та, что всегда жаждала защищать, хотела спрятать её подальше, укрыть в храме, отгородить от всего мира, лишь бы она была в безопасности. Но он знал, что это будет нечестно по отношению к ней. Он знал, что значит быть привязанным к месту веками, без надежды на освобождение. И всё же он не был настолько бескорыстен, чтобы полностью её отпустить. Это было бы невыносимо; он не смог бы вернуться к прежней жизни. Ведь сама мысль об этом ломала его. Любовь должна быть бескорыстной, подумал он, чувствуя, как по телу прокатывается холодная волна опустошения. И именно поэтому он понял, что чувствует. — Полагаю, — сказал он спустя мгновение, наконец поднимая чашку и делая глоток, — я ведь на самом деле не люблю её. — Как только слова растворились в ночи, его охватила тупая, оглушающая пустота, разум наполнился гулом, как будто внутри осталась только тишина. Он замолчал, и Хисока не стал расспрашивать. Они сидели на веранде, пока на землю не начала падать роса, увлажняя одежду и принося в воздух прохладу, каждый погружённый в собственные мысли.