Брак по расчёту: Пока смерть не разлучит нас

День наконец настал — день, когда Томоэ должен был вновь спуститься в подземный мир и вернуть Нанами домой. После целой недели разбирательств, заседаний и совещаний, у них наконец появился документ, подписанный соответствующими богами, разрешающий её возрождение. Бог здоровья и богиня судьбы трудились без устали, чтобы исправить ситуацию, и теперь Томоэ держал в руках сосуд с благословлённым момотаном, чтобы отдать его Нанами и вернуть её обратно. Пока она оставалась сильной и не вкушала ничего из Ёми, она могла сегодня уйти с ним домой. Из-за упрямства Идзанами, Оокунинуси решил сопровождать Томоэ и поговорить со своей бабушкой лично. Поэтому, когда Хио появилась у входа богов в Идзумо, чтобы позвать Томоэ, её удивлению не было предела — перед ней стояли оба, явно раздражённо ожидая. — Оокунинуси-сама! — мяукнула Хио в изумлении, её глаза расширились. — Привет, моя прекрасная Хио-тян, — с улыбкой ответил Оокунинуси, прикрыв глаза и бережно поцеловав ей руку. — У тебя найдётся место для ещё одного? Я хотел бы навестить бабушку. — Да, конечно, — Хио покраснела и замурлыкала, не в силах скрыть смущённый смешок при виде другого бога. — Перестань смотреть на этого ёкая такими влюблёнными глазами, — прошипел Томоэ сквозь зубы. — Это неприлично. На это Оокунинуси только рассмеялся. — Кто бы говорил, — он обошёл Томоэ и грациозно поплыл вслед за Хио. Пока они исчезали в тумане, Томоэ уловил, как тот осыпает девушку комплиментами и даже приглашает её поужинать. Раздражённый, Томоэ вызвал лисий огонь и последовал за ними, пока они не оказались в безопасности на земле Ёми. Сегодня здесь будто бы стало лучше: воздух вокруг дворца был чище, светлее. Томоэ заметил — даже запах изменился. Наверное, это влияние Нанами, подумал он. В голове снова мелькнула мысль попросить её отказаться от божественности. Но вместе с этим у него скрутило живот, поднимая защитное, звериное чувство — держать её рядом, не отпускать. Даже спустя несколько дней размышлений он так и не смог заставить себя пойти на это. Они последовали за Хио во дворец, и Томоэ отметил, как внутри стало светлее. Даже блуждающие духи выглядели спокойнее. Изменения, произошедшие всего за неделю, были поразительны, подумал он. Казалось, она осветила тьму, развеяла все тени, очистив миазму и души умерших. Должно быть, им было непросто жить рядом с Идзанами, подумал он. То, что случилось с Идзанами, было печально, но её одиночество и горечь не должны разрушать жизни других и тревожить души мёртвых. Хио открыла дверь в зал Идзанами и подошла к ширме, поклонившись и объявив их прибытие. — Идзанами-сама, я привела Томоэ-сама и Оокунинуси-сама, мяу. — Это что же? — силуэт Идзанами за ширмой выпрямился. — Мой внук наконец снизошёл меня навестить? — Бабушка! Давненько не виделись, — сказал Оокунинуси. — Я бы пришёл раньше, но тут так уныло. Нам, богам земли, тяжело сохранять бодрость духа в Ёми. — Столько лет прошло, а ты всё не можешь удержаться от оскорблений, — фыркнула Идзанами. — Пожалуй, ты не совсем как твой дед, но уже приближаешься. Прекрасно, подумал Томоэ, прижав уши. Не прошло и пяти минут, а Идзанами уже вплела семейные дрязги. Прочистив горло, он раскрыл веер, легко взмахнул запястьем и задрал нос. — Меня не интересуют ваши родственные распри. Я пришёл забрать Нанами. Оокунинуси здесь, чтобы это подтвердить. Вот и всё. — Лис, ты пришёл лишь на одну ночь, — напомнила Идзанами. — И должен мне десять лет, прежде чем снова увидишь её. — Минутку, — вмешался Оокунинуси, делая шаг вперёд. — Бабушка, боги земли пересмотрели дело нашей очаровательной Нанами-химэ и решили, что этого не должно было случиться. Икусагами заключил тайную сделку с Рэккой за нашей спиной, дав ему силу, чтобы затащить Нанами-тян в Дзигоку. Без этого ничего бы не произошло. Это не было нашим соглашением, — он достал из-за пазухи свиток и передал ей, вложив в руку. — Это официальный указ нашего совета, требующий возвращения Нанами-тян. Его подписали бог здоровья и богиня судьбы. Мы подготовили средство для восстановления её тела. Наступила тишина, пока Идзанами разворачивала свиток и читала указ. Томоэ стоял рядом с Оокунинуси, скрестив руки на груди, его хвост нетерпеливо метался из стороны в сторону. Время от времени он тяжело вздыхал и бросал взгляды в сторону двери, через которую в прошлый раз ушла Нанами. Он думал, где она, что делает, в порядке ли она. Презрительный смех Идзанами разорвал тишину зала, вырвав его из мыслей. Она сунула свиток обратно в руки Оокунинуси. — Ты приносишь мне документ после совета с тем предателем Идзанаги? И называешь себя моим внуком. — Идзанами, — шагнул вперёд Томоэ, заглянув поверх веера, — я понимаю твою боль от разрыва с Идзанаги. То, как он сбежал от собственной жены, было отвратительно и непростительно. Все согласятся, что брак прежде всего держится на верности, — он глубоко вдохнул, стараясь не сорваться. — Однако ты знаешь не хуже нас, что быть богом — значит исполнять долг, невзирая на личные чувства. И хоть подпись Идзанаги была необходима, первым, к кому мы обратились, была ты, — он поиграл веером и чуть усмехнулся. — Разве не я первым стоял перед тобой, прося пощады? Нет, именно ты была первой. Ведь ты управляешь смертью — великой уравнительницей, самой страшной и могущественной судьбой из всех. Идзанами задумчиво протянула: — В словах лиса есть смысл. Хорошо, я соглашусь. Но… — она указала на Томоэ. — На этот раз ты меня не обманешь. Не заключай со мной сделку, если не собираешься её исполнить. — Разумеется, — ответил Томоэ. — Однако ты должна понять и мою позицию. Мы обязаны были уведомить богов о безрассудстве Икусагами и участии Рэкки. — Радуйся, что ты так красив, — фыркнула Идзанами. — Когда-нибудь какой-нибудь бог вырежет тебе язык за всю твою ложь, — она махнула Хио. — Отведи бога лжи к Нанами. А я побеседую со своим разочарованием-внуком наедине. Вы оба можете идти. — Благодарю, — щёлкнул веером Томоэ и последовал за Хио к выходу, тяжело выдыхая. Он едва выбрался из этой передряги, подумал Томоэ с гримасой. Впредь нужно быть осторожнее — он наверняка только что разозлил весьма могущественного бога. А зная, что она сделала с Идзанаги, Томоэ понимал: нужно держать ухо востро и попытаться сохранить с ней хорошие отношения. Последнее, чего он хотел — чтобы она наслала духов и богов за ним. Это поставило бы Нанами под угрозу. Остановившись у двери, Хио жестом указала: — Это комната Нанами-сама. Я дам вам пятнадцать минут, чтобы собраться и уйти, — с этими словами она развернулась и скрылась за углом, оставив его у двери. Сердце колотилось в горле. Он постучал, затем сунул руку в хаори, доставая момотан. Пальцы крепко сжали бутылочку. Томоэ почти не дышал, ожидая. Послышались шаги, и дверь отъехала в сторону, явив Мидзуки. — О, Томоэ-кун, — Мизуки моргнул и открыл дверь чуть шире. — Ты пришёл. — Да, и вы оба свободны, — ответил Томоэ, тяжело вздохнув. — Это было нелегко. Но поговорим позже. Нанами здесь? — Да, но… Не успел Мидзуки договорить, как Нанами выбежала к двери, услышав имя Томоэ. От радостного волнения в груди всё внутри запрыгало. Пусть она и знала, что сегодня он должен вернуться за ней, она всё равно не была уверена, что он сможет прийти. Но как только увидела его, то задрожала — восторг мгновенно смёл усталость и слабость. — Томоэ! — воскликнула она. — Ты вернулся за мной! — Протиснувшись мимо Мидзуки, она бросилась ему на шею, широко улыбаясь, с блестящими от слёз глазами. — Я так рада тебя видеть! Уши Томоэ поникли, и он осторожно ответил на её объятие, бережно заключив её в руки. Она выглядела такой хрупкой — кожа бледная, губы синеватые, сила жизненной энергии утекала, будто воздух из проколотого шара. Что-то в её ауре было не так, и тогда он понял — её энергия совпадает с тем энергетическим полем, что он ощущал справа, там, где стоял Мидзуки. Значит, она поддерживала себя энергией своего синши, подумал он. — Конечно, я пришёл за тобой, — он коснулся её затылка, глядя ей прямо в глаза. — Я же обещал, — поймав прядь её волос, он бережно поцеловал её, зажав между двумя пальцами. — Томоэ, — Нанами отстранилась и положила руки ему на плечи, вглядываясь в его глаза. Настал тот самый момент. Мама обещала вести себя прилично, но у неё всё равно сжимался желудок от волнения. — Я хочу, чтобы ты кое с кем познакомился. У нас есть время? — У нас есть пятнадцать минут, чтобы собраться, — ответил Томоэ, проведя рукой по её спине и прижимая к себе. — Так что нужно поторопиться. Наблюдая за происходящим, Мидзуки слабо улыбнулся, опираясь о дверной косяк. — Эй, Нанами-тян? Не волнуйся, я обо всём позабочусь. Используй все пятнадцать минут. — Большое спасибо, — ответила Нанами, глядя в глаза Мидзуки. Теперь, когда у них появилось немного времени, она выскользнула из объятий Томоэ и, взяв его за руку, повела в комнату, где на одном из футонов сидела её мать. Её сердце забилось быстрее: кроме Курамы и Котаро, она никого из своей жизни Томоэ не представляла. К тому же, её мама так и не смогла к нему проникнуться, несмотря на всё, что говорила за последние дни. Но она должна была попытаться. Глубоко вздохнув, она решилась. — Мам, это мой муж, Томоэ. Томоэ, это моя мама. Томоэ на мгновение замер, не готовый к подобному. Она никогда ничего не рассказывала о своей семье; он даже не подозревал, что её мать умерла. Это открытие вызвало в нём волну вины и ещё большее желание её защищать. Выходит, теперь он и Мидзуки — её семья. А ведь он даже подумывал попросить её отказаться от божественного статуса. Проглотив ком подступивших чувств, он вернулся к происходящему. — Приятно познакомиться, — сказал он медленно, осторожно. — Мне тоже, — ответила Кумими, осмотрев его с головы до ног. — Нанами говорит, ты бог? Значит, ты не человек. Нанами нервно рассмеялась. В глубине души она надеялась, что мама не устроит ему допрос с пристрастием. Она не упомянула, что Томоэ — ёкай, и теперь пожалела об этом. Кажется, у него появился ещё один минус в глазах матери. — Нет, кроме неё есть только один человек, ставший богом, — ответил Томоэ, мельком взглянув на Нанами, которая вцепилась в его руку обеими руками, будто ища опору. Она нервничала, понял он. Ему было всё равно, одобрит ли его мать Нанами или нет, но, судя по тому, как та тревожно переводила взгляд с него на мать, для неё это было важно. Он решил быть вежливым, хотя и прямым. — Я дикий лис-аякаши, — сказал он. — Но я бог. И ваша дочь будет в безопасности. Я глубоко предан ей. — Понятно, — Кумими нахмурилась. — Тогда скажу прямо. Ты дал моей дочери клятву, и обязан относиться к этому серьёзно. Её отец был безответственным игроком и неудачником, который бросил нас и оставил в долгах. Я уже предупреждала Нанами, чтобы она всегда могла стоять на своих ногах, но теперь говорю тебе: дай ей быть самостоятельной и никогда не нарушай своего обещания, — её глаза сверкнули. — Если я услышу, что ты бросил её, особенно после того, как у вас появятся дети, я приду за тобой. — Мам, — ахнула Нанами, поражённая. — Не говори ему таких вещей. Томоэ уставился на женщину, уши прижались, зубы сжались, бровь дёрнулась. Та же огненная натура, что и у Нанами, подумал он. Так вот откуда у неё это. Люди такие глупые — берут и начинают спорить с богами. Только потому, что Нанами крепко сжала его руку и посмотрела на него с мольбой, он ответил спокойно. — Я бы никогда так не поступил. В этом ёкаи отличаются от людей. Я никогда не брошу свою спутницу, особенно если у нас будут дети, — он коснулся руки Нанами, стараясь её успокоить, надеясь, что мать не посеяла в ней сомнение. — Я очень забочусь о Нанами, и могу заверить вас, что она в надёжных руках. Теперь, после того как её мать его отчиталa, он уж точно не мог нарушить обещание. Казалось, она заглянула ему прямо в душу и увидела его сомнения. Но ведь, спорил он сам с собой, в сердце у него не было желания бежать от Нанами. Он хотел лишь защитить её. — Кстати о детях, — продолжила Кумими, не сводя с Томоэ настороженного взгляда, — значит, ваши дети будут ёкаями? — Я не знаю, — заикнулась Нанами, чувствуя, как заливается краской. — Мы об этом не говорили. Мы женаты всего пару месяцев, — её волосы упали на лицо, скрывая смущение. Все прежние моменты позора поблекли перед этим. — Возможно, она права, и нам стоит это обсудить, — спокойно сказал Томоэ. — Всё-таки, это вполне вероятно. — Нет, — решительно ответила Нанами. — Я принимаю противозачаточные. Я не собираюсь беременеть, — смутившись, она отвернулась, чувствуя, как горит лицо. — Что?.. — начал было Томоэ, но осёкся. Нет, подумал он, сейчас не время для такого разговора. Впрочем, он и сам об этом почти не думал. И даже не знал, какими могли бы быть их дети — обычными аякаши, богами или чем-то посередине. Вот эта мысль была пугающей. Разговор быстро принял странный оборот. Видя, как сильно мать ожесточилась против мужчин, Нанами могла бы догадаться, что всё пойдёт именно так. Но ей хотелось познакомить их, пока оставалось хоть немного времени. Осознав, что минуты с матерью тают, она отпустила Томоэ и опустилась перед Кумими на колени, взяв её за руку. — У нас мало времени. Пожалуйста, пусть это не будет последним нашим разговором. Мне будет так грустно, — она посмотрела в глаза матери, крепче сжимая её руку. — Томоэ для меня очень дорог, и я счастлива, что он мой муж. Он добр ко мне, и я ему доверяю. Тебе не обязательно его одобрять — просто поверь, что я выбрала правильно. Лицо Кумими смягчилось, и она обняла дочь, крепко прижимая к себе. — Я знаю, — сказала она, покачивая Нанами из стороны в сторону. — Я просто так тебя люблю. Я не хочу, чтобы ты прошла через то же, что и я. Не хочу, чтобы тебя ранил тот, кто должен тебя защищать. И не хочу, чтобы ты умерла молодой, как я. — Не волнуйся, я не умру, — прошептала Нанами, обнимая её в ответ, чувствуя, как к глазам подступают слёзы, а горло сжимает. — Боги изменили мою судьбу. Я должна прожить столько же, сколько Томоэ, а это очень долго, — она дрожащим смехом рассмеялась, слёзы потекли по щекам. — Вот почему я сейчас возвращаюсь домой. Они собираются вернуть меня к жизни, — шмыгнув носом, она прижалась к матери, к телу, всё такому же мягкому и родному, как в её воспоминаниях, но уже не тёплому — то тепло давно угасло. Подбородок задрожал, и она зажмурилась. — Я буду ужасно скучать. Жаль, что ты ушла. — Я знаю, и сама жалею, что оставила тебя. Всё было бы иначе, — Кумими крепко обняла дочь. — Но не грусти. Вся жизнь впереди. Ты красивая и сильная. Ты озаряешь любое место, куда входишь. Никому не позволяй отнять этот свет. — Спасибо, — прошептала Нанами, сдерживая всхлип, не желая отпускать, хотя понимала — пора домой. В дверь постучали, и Мидзуки подошёл ответить. После короткого разговора он обернулся: — Нанами-тян, пора идти. Она знала, что этот момент настанет, но теперь, когда он пришёл, ей казалось, будто сердце разрывается. Она прижалась к матери изо всех сил, раскачиваясь с ней вместе. — Я так тебя люблю. Я буду молиться за тебя каждый день. — Я тоже люблю тебя, милая. Какая же это радость — увидеть тебя снова, — Кумими поцеловала её в макушку, крепко обняла в последний раз, с глазами, полными слёз. Грустно улыбнувшись, она сказала: — Возвращайся домой. Живи. Со мной всё будет хорошо. И, может, когда я снова окажусь на земле, мы встретимся. Кивнув, задыхаясь от комка в горле, Нанами поднялась. — Пока. Мы обязательно увидимся. Обещаю. Смотреть на это было тяжело. Томоэ даже почувствовал вину, но дал им время проститься. Когда Нанами обернулась, он положил руку ей на плечо, пытаясь утешить. Он не знал, что сказать, и просто гладил её по спине, надеясь, что она успокоится. — Томоэ, — позвала Кумими, когда они уже собирались выйти, — береги Нанами. И люби её. Обычно Томоэ возразил бы, что чувства не имеют значения, но теперь он начал понимать: когда люди говорят «любить», они, возможно, имеют в виду преданность. Если так — он мог согласиться. Хотя, если подумать, он ведь хотел быть с Нанами, обнимать её, просыпаться рядом каждое утро. Мысль о том, что ему придётся жить без неё, была невыносима. Он плакал, когда думал об этом, был разбит, когда считал, что она не чувствует того же. Всё это было слишком болезненно вспоминать сейчас, в и без того тяжёлый момент, поэтому он просто отогнал эти мысли. — Конечно, — сказал он, задержавшись в дверях. — Я позабочусь о ней и сделаю её счастливой. Я подарю ей хорошую жизнь, — затем он сделал паузу: — Было приятно познакомиться. Прощайте. С этими словами он выскользнул за дверь в коридор, проведя рукой по спине Нанами. И тут он вспомнил о момотане. Пусть момент был неподходящий, он всё же протянул бутылочку Нанами, чувствуя, как в груди шевелится что-то, глядя на её слёзы. Страх обвил его сердце. Она была несчастна из-за того, что возвращается домой? Похоже, она больше переживала из-за расставания с матерью, чем из-за возвращения домой с ним. С трудом сглотнув ком в горле, он сказал себе — нет, люди просто сильно привязаны к родителям. Но это мало помогло. Стараясь сосредоточиться на ней, а не на собственной боли, он сказал: — Нанами, ты должна принять три этих пилюли, прежде чем мы покинем Ёми. Охваченная горем, Нанами едва расслышала Томоэ — или, по крайней мере, слышала, но не поняла, что он ей сказал. Моргая, сдерживая слёзы, она уставилась на бутылочку в его руке, и тихий голос внутри спросил, действительно ли она хочет возвращаться. Впервые она ощущала подобное, и поспешно загнала этот голос обратно в тень своего сознания, испытывая вину за всё то, через что Томоэ пришлось пройти ради неё. Она действительно хотела быть с ним, но разлука с матерью, столь внезапная, разбила ей сердце. Томоэ прежде всего, напомнила она себе. Он её муж, и она отдала ему своё сердце. Она любила его всем существом. Её рвало на части от одной мысли, что может причинить ему боль, что может оставить его одного. Даже мимолётная мысль об этом вызывала у неё тошноту. Бедный Томоэ пережил слишком многое ради неё, чтобы она могла даже подумать о подобном. Взяв бутылочку, она открыла её и вытряхнула одну пилюлю, положив её в рот. Проглотить оказалось нелегко — пересохшее горло жгло, словно наждаком. Томоэ взял бутылочку, прежде чем она успела закрыть её, вытряхнул ещё две пилюли и поднёс их к её губам. Послушно она приняла их и с трудом проглотила. — Теперь, — Томоэ закрутил крышку и спрятал бутылочку в хаори. — Пойдём домой. Он наклонился и поднял Нанами на руки, заставив её всхлипнуть, и понёс её на руках по коридору. Они покинули дворец, и он поднялся в воздух на своём лисьем огне, желая лишь одного — как можно скорее унести её оттуда. Краем глаза он заметил огромного белого змея-шикигами и Мидзуки на его спине — тот присоединился к ним, направляясь к выходу из Ёми. Внизу Хио бежала следом, видимо, намереваясь проводить их и убедиться, что они действительно ушли. Всю дорогу Нанами не проронила ни слова. Томоэ знал, что она будет подавлена, что пережитое оставит шрам, но выражение её лица причиняло ему такую боль, что ему хотелось лишь одного — исправить всё. Но он не мог. Ведь это была рана, которую нельзя увидеть, и он не мог стереть её воспоминания. И только когда они прошли через божественный вход из Ёми, он ощутил, что оцепенение, державшее Нанами, спало. Во всех смыслах — реальность настигла её, время догнало. Её затрясло, дыхание стало прерывистым и резким, слёзы выступили на глазах. Она оставляла мать позади. Это было больнее любой физической раны. Она судорожно схватила Томоэ за рукав, сильно потянув его, и вырвался глубокий, надрывный всхлип. — Опусти меня, — вскрикнула она. — Пожалуйста, опусти меня. Томоэ, встревоженный, остановился, мягко опускаясь на землю. Она ведь не сможет идти, подумал он, но всё же поставил её на ноги. И действительно — она пошатнулась, а потом колени подогнулись. Глаза Томоэ расширились, он потянулся к ней, но она уже упала на колени, ладонями упершись в землю, склонив голову. Его губы приоткрылись, но он не смог вымолвить ни слова, наблюдая, как она дрожит, как вонзает пальцы в землю, как слёзы капают с её щёк и исчезают в тонкой траве. — Нанами? — он присел рядом, положив руку ей на спину. — Тебе нужна ещё одна пилюля? С комом в горле она яростно замотала головой. Казалось, она смотрит на всё со стороны. Мидзуки, судя по выражению лица, был не менее встревожен и мягко звал её по имени, но ей было неловко так распадаться на части перед ними обоими. От этого становилось ещё хуже, ведь Мидзуки был рядом с ней, видел её в самые уязвимые моменты, был её лучшим другом больше года. Но то, что она сейчас чувствовала, было чем-то, о чём она не могла ему рассказать. — Мидзуки, — наконец сказала она, голос дрожал. — Не мог бы ты… оставить меня на минутку с Томоэ? К счастью, Мидзуки, похоже, не понял, что она не хочет ему говорить. Но он всё же замешкался, нахмурив брови от беспокойства. — Ты уверена? Она кивнула, едва выдавив из себя: — Пожалуйста. Всего на минуту. Медленно он кивнул. — Хорошо, я буду у святилища, если понадоблюсь, — он слегка улыбнулся — наверное, чтобы её утешить, — но всё же отошёл. Она повернула голову, наблюдая за его расплывающимся силуэтом, пока не убедилась, что он вне слышимости. — Что случилось? — спросил Томоэ, как только она перевела взгляд на него. Вопрос был глупый — конечно, он знал, что случилось, — но было очевидно, что она хочет поговорить. Долгое время она не могла произнести ни слова, только тяжело, прерывисто дышала, а слёзы текли всё сильнее. Сердце болело невыносимо. — Мне так плохо, — прохрипела она. — Я хочу вернуться с тобой, хочу быть с тобой, но оставить её… — она села на колени, прикрыв глаза руками. Увидев, что её руки испачканы, Томоэ поспешно достал из кимоно платок и промокнул её щеки. Внутри у него всё оборвалось — голос в глубине сознания шептал, что она несчастна оттого, что уходит. Он заставил себя проглотить эти слова, решив довериться ей. — Я знаю, — тихо сказал он. Она, казалось, не хотела больше ничего говорить, лишь сдерживала рыдания. Томоэ чувствовал, что она хочет расплакаться в полный голос, но сдерживается. Осторожно он произнёс: — Поговори со мной. Ты можешь рассказать мне всё. — Ты такой добр, — всхлипнула Нанами, позволяя ему вытереть ей глаза. Она всхлипнула ещё раз, дыхание сбилось. — Мне так жаль. Его брови нахмурились. — Почему ты извиняешься? Это не твоя вина. Она покачала головой, всхлипывая. Его лёгкое прикосновение к спине скользнуло вдоль позвоночника, полное беспокойства и боли. Она не хотела причинять ему ещё больше страданий. — Мне жаль из-за того, что я чувствую, — прошептала она, голос дрожал, едва слышно. — Мне ужасно неловко это произносить. — Всё в порядке. Говори. Я не осужу тебя, — он мягко убрал прядь волос с её лица. — Я же сказал: можешь рассказывать мне всё. — Я знаю, — она всхлипнула громче. — Только, пожалуйста, не пойми меня неправильно. Он уже сказал, что не станет, и потому лишь тихо ответил: — Хорошо. Ей понадобилось время, чтобы собраться с духом. Она сделала несколько быстрых вдохов, сжала кулаки на коленях, не решаясь взглянуть на него прямо. Хотя долгое время она не произносила ни слова, он не торопил, не звал её. Просто сидел рядом, гладил по спине. Он был таким хорошим, подумала она. От этого говорить становилось ещё труднее. Наконец она собралась с силами. Но только потому, что плотина прорвалась, и она больше не могла держать это в себе. — Я буду так скучать по маме, — разрыдалась она. — Я рада, что увидела её, но часть меня злится на Мидзуки за то, что он это устроил, — её плечи тряслись от рыданий. — Я знаю, он хотел как лучше, хотел, чтобы мне стало легче, но мне кажется, моё сердце разбито так, что я не смогу его собрать. Я не хотела уходить от неё. Как он мог воспринять это неправильно? Она просто говорила правду. И, чувствуя это, Томоэ ощутил, как мышцы его постепенно расслабляются. Похоже, он зря волновался. И всё же он видел, насколько дорога ей мать. Осознать, что она потеряла близкого человека — да ещё в таком юном возрасте, — было тяжело даже ему. — Конечно, ты чувствуешь себя так, — сказал он, проводя ладонью по её волосам. — Это естественно скучать по ней. Пожалуйста, не кори себя за это, — он наклонился и коснулся губами её лба, быстро и нежно. Его мысли вернулись к словам о том, что Мидзуки всё подстроил, и он нахмурился, тяжело вздохнув в её волосы. — Этот глупец, — на этом он замолк, не зная, злиться ли ему на Мидзуки — ведь, кажется, Нанами и сама была разрываемая противоречиями. — Уверен, твоя мать поняла бы тебя — так же, как и я. — Не знаю, — прошептала она. Она стряхнула грязь с рук, потом положила ладони на грудь Томоэ. — Я провела с ней четыре дня, но чувствую, будто совсем её не знаю. И это самое страшное, — Томоэ обнял её. — Она будто чужая. Совсем не такая, какой я её помню. Но я так хотела узнать её лучше, даже если некоторые её слова больно ранили. Он не стал спрашивать, что именно она имела в виду. Он видел сам, как сильно задели её слова матери — как это повлияло даже на их брак, — но промолчал. Если уж на то пошло, он понимал её теперь лучше и не мог винить. Обнимая её, он сказал: — Это естественно. У людей воспоминания искажаются со временем. — Ты не сердишься на меня? — она вцепилась в перед его кимоно. Он отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть на неё, не веря услышанному. — Конечно, нет! Ты ведь не возражала, когда я сказал, что мы возвращаемся домой. Она кивнула с отчаянием. — Но мне так стыдно. Я чувствую, будто… выбрав тебя, я предаю маму. Но если бы выбрала маму — предала бы тебя, — из её горла вырвался тихий всхлип. — И именно это я ненавижу в себе больше всего. Странно, но ему не было больно слышать её слова. Потому что она выбрала его, подумал он. Перебирая пальцами её волосы, он тихо произнёс: — Не кори себя за это. Ты всего лишь человек, и у тебя слишком доброе сердце, — он снова обнял её. — К тому же, тебе пришлось пройти через то, что не под силу вынести никому. Не забывай, ведь прошла всего неделя. Честно говоря, я бы больше тревожился, если бы ты не плакала. Сопя, она снова вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Спасибо, Томоэ. Ты так добр ко мне. — Конечно! Ты мне очень дорога, — сказал он и мягко сжал её в объятиях. Прошло несколько минут молчания; он дал ей возможность рассказать всё, что на сердце, но она так и не сказала ни слова. Вместо этого уткнулась лицом ему в плечо и тихо заплакала. Наверное, она пока не готова, подумал он. И всё же, осторожно спросил: — Ты всё ещё хочешь поговорить? Тут она покачала головой, слишком подавленная и растерянная от собственных чувств. К тому же, раны начали ныть, пульсируя горячей болью, лишая сил. Хотя она изо всех сил старалась не сломаться, чувствовала, как начинает рушиться. Боль делала пережитое слишком реальным. Это обрушилось на неё, как удар поезда — смерть и страдания, свидетелем которых она стала; факт, что её убили; что кто-то настолько желал её смерти; что она думала, будто её оставили. Стиснув зубы, она дышала резко, прерывисто, тело сотрясала дрожь. Пожалуйста, только не сейчас, подумала она, сжимая ткань хаори Томоэ, боясь, что вот-вот порвёт её. — Я н-не могу, — выдохнула она с надрывом. Она хотела сказать, что не может позволить себе сейчас распасться на части, что просто хочет идти дальше и быть сильной, но ощущала, будто земля уходит из-под ног. Он встревоженно положил ладонь ей на затылок и осторожно прижал к своему плечу. — Тогда не надо; не говори ничего, — прошептал он. — Только не держи всё в себе. Ты можешь пораниться ещё сильнее. — Я не хочу, — прохрипела она, пытаясь сказать больше, но не находя слов. Не хочу выпускать это наружу, — потому что тогда боль станет настоящей. Видя её в таком состоянии, его сердце разбилось. Его уши прижались к голове. — Иногда всем нужно поплакать, — наконец сказал он, не зная, что ещё сказать. Решив открыться немного, потому что видел, что ей это нужно, добавил: — Я ведь тоже когда-то плакал. Но не вот так, хотела сказать она. Она сомневалась, что он способен рыдать, как ребёнок. В горле застрял всхлип. Нет, подумала она. Остановись. — Всё хорошо, — тихо сказал он, едва выше шёпота. — Я рядом. Можешь показать мне свои слёзы. Я хочу помочь тебе нести эту боль. Я был бы бесполезным мужчиной, если бы не помог тебе. — Это было самое малое, что он мог сделать после того, как подвёл её, подумал Томоэ. И всё же, видя, как она сдерживается, он попробовал иначе: — Если ты не можешь показать это мне, то кому? С кем ты тогда сможешь поговорить? Она больше не могла этого выносить; ей казалось, что воздуха не хватает. Не в силах вымолвить ни слова, она издала глухой сдавленный всхлип. На мгновение она будто застыла в невыносимом напряжении, словно растянута между двумя обрывами, держась из последних сил. Пожалуйста, просто дыши, подумала она, дрожащими руками натягивая его хаори. Но не могла. — Нанами… — начал Томоэ мягко, но замолчал. Он не знал, что делать. Наконец она сделала неслышный, сбивчивый вдох. Открыла рот, чтобы сказать ему «отвези меня домой», но из груди вырвалось совсем другое — крик отчаяния. И та хрупкая хватка, за которую она держалась, сорвалась. Контроль ушёл. Из её горла вырвался вопль — наполовину крик, наполовину рыдание, — и она мгновенно приглушила его, уткнувшись лицом в его плечо. Нет, подумала она. Остановись. Но чувства были слишком сильны, чтобы сдержать их. Один всхлип сменял другой. Голова кружилась, тело будто отделилось от сознания, как во сне, из которого нужно просто проснуться. Пожалуйста, проснись. Она вцепилась в него, вонзая ногти в спину, царапая в отчаянной попытке удержаться. Видеть, как она разваливается на глазах, было для Томоэ невыносимо. Он дышал часто и неглубоко, открыв рот, не в силах сделать ничего, кроме как держать её. Он никогда прежде не видел никого в таком состоянии. Что он мог сказать? Что всё в порядке? Нет. Ничего из этого не было в порядке. О, боги, это была его вина; он сломал её. Осознание, что он хоть на мгновение позволил себе подумать о том, чтобы попросить её отказаться от божественности, даже если это разрушило бы их брак, заставило его ощутить тошноту. Он был таким глупцом, подумал Томоэ. Ведь сейчас она нуждалась в нём больше, чем когда-либо. Её и так уже ранили. И теперь была его очередь взять на себя ответственность и заботиться о ней. Но всё, что он мог сделать, — просто держать её, пока она рыдала, как ребёнок, у него на плече. Он не знал, что сказать. Казалось, прошла вечность, прежде чем её рыдания утихли и она выдохлась. У неё болели глаза, болело всё тело, но напряжение постепенно ушло. Теперь она была просто уставшей, слабой, дрожащей. Он держал её так крепко, что это причиняло боль её ранам — и теперь, когда буря стихла, она чувствовала это особенно остро. Сделав глубокий вдох, она медленно выдохнула. Он хотел спросить, в порядке ли она, но прикусил язык. Она не была в порядке. Поэтому он подождал, пока её дыхание стало хоть немного ровнее, а пульс — спокойнее, и тогда задал единственный вопрос, который приходил в голову. — Могу ли я чем-то помочь? Ей не потребовалось времени, чтобы ответить. — Пожалуйста, отвези меня домой, — прошептала она. Теперь её дрожь исходила от боли, прокатывающейся по всему телу. Проглотив остатки гордости, она призналась: — Мне очень больно. Его уши по-прежнему были прижаты к голове. Знать, что ей больно, и видеть это своими глазами — разные вещи. — Хорошо. Мы поедем домой, — он осторожно снова поднял её. Она выглядит бледной, подумал он. А то, что она не протестует его помощи, тревожило ещё сильнее. — Тебе скоро станет немного легче. Момотан подействует через двадцать минут. Она слабо кивнула. У неё не было сил даже на ответ. Выражение его лица стало мягче. — Мы с Мидзуки позаботимся о тебе. Ты скоро поправишься, — он не был в этом уверен, но это было всё, что мог сказать. С этими словами он двинулся по дороге, чтобы догнать Мидзуки у святилища. Как только они вернутся домой, он поклянётся себе заботиться о Нанами лучше, чем прежде, уделять ей больше внимания. Она заслуживает настоящего брака, а он опасался, что давал ей слишком мало. Больше всего на свете он хотел удержать её рядом — на долгие годы вперёд.