Брак по расчёту: Пока смерть не разлучит нас

      Нанами проснулась на следующее утро с сухостью во рту и болью в горле, у неё снова разболелась голова. Ей было сонно и холодно, поэтому она теснее прижалась к телу Томоэ, прижимаясь к его спине, обнимая его. Судя по свету, просачивающемуся сквозь дверцы из рисовой бумаги, ещё только наступило утро, и она могла слышать первые песни птиц, приветствующих восход солнца. Когда она положила руку на бок Томоэ, он пошевелился, что-то промычав и сделав глубокий вдох. Какое-то время он лежал неподвижно, но Нанами могла сказать по изменению его дыхания, что теперь он проснулся. Она крепко обняла его, прижавшись носом к его плечу, медленно моргая в тусклом свете.       Чья-то рука коснулась костяшек её пальцев. — Ты не спишь? — прошептал Томоэ.       — Да, — сказала Нанами, и хотя она думала, что говорила на нормальной громкости, когда это получилось, голос был тихим, хриплым. Она прислонилась щекой к плечу Томоэ, волна изнеможения захлестнула её.       По какой-то причине Томоэ захотелось приготовить завтрак для Нанами, вместо того чтобы позволить это сделать Хисоке или Мизуки. Он нежно погладил её по руке. — Хочешь что-нибудь особенное на завтрак? — спросил он.       По правде говоря, у Нанами не было аппетита. Всё, чего она хотела — выпить чего-нибудь горячего. — Имбирный чай, — наконец сказала она. Даже это далось ей с трудом; в горле было сухо.       Оглянувшись через своё плечо, Томоэ попытался поймать её взгляд, но её лицо было уткнуто в его спину. — Ты не хочешь чего-нибудь поесть?       Она покачала головой.       Обычно она более разговорчива, чем сейчас, подумал Томоэ. Вспомнив о вчерашней лихорадке, он перевернулся, вызвав у неё возглас протеста, когда нарушил её положение. Он коснулся тыльной стороной пальцев её щеки, затем ладонью лба. — Ты вся горишь, — пробормотал он. — Ты больна.       — Чувствую себя ужасно, — призналась она, всё ещё не в состоянии говорить громче шёпота.              — У тебя очень больной голос, — сказал он, затем поднял одеяло. Прежде чем он успел встать, она схватила его за рукава и, поскуливая, потянула обратно вниз. — Ты не хочешь чай? — спросил он.              — Мне холодно, — надувшись, она прижалась к его груди, наслаждаясь теплом его тела.       — Тебе станет лучше, если ты что-нибудь выпьешь, — его глаза были полуприкрыты.       — Мизуки, — только и сказала она, уткнувшись лицом ему в грудь.       Сбитый с толку, Томоэ уставился на её макушку. — Хочешь, чтобы я разбудил Мизуки? — вместо того чтобы ответить словами, она кивнула ему в грудь. — Чего ты от него хочешь?       — Чай, — ответила она, ещё глубже зарываясь в одеяло.       — Ты не хочешь, чтобы я его делал? — он запустил пальцы в её волосы.       Покачав головой, она пробормотала: — Останься.       Томоэ подавил вздох. — Что мне с тобой делать? — повернув голову, он громко позвал в сторону ширмы: — Мизуки, проснись. Твоя хозяйка хочет имбирного чая.       По другую сторону ширмы раздался стон, сопровождаемый шелестом простыней. Прошла минута ёрзания, и затем голова Мизуки появилась над ширмой, его глаза были полузакрыты, сонный вид, несколько волосков выбились из причёски. — А? — он потёр глаз.       — Нанами больна. Ей нужен имбирный чай, — повторил Томоэ.       Теперь более бдительный, Мизуки прошёл через комнату, чтобы нагреть воды в электрическом чайнике. — Понял. Я ещё съезжу в город и куплю лекарство от простуды, — он подавил зевок.       На это Томоэ только кивнул. Затем, погладив Нанами по волосам, он пробормотал ей: — Вероятно, это из-за стресса, которому ты подверглась. Не спишь, не ешь… Неудивительно.       Какой бы уставшей она ни была, теперь, когда она проснулась, ей хотелось узнать больше о том, что произошло прошлой ночью, и убедил ли Томоэ Оокунинуши изменить наказание Икусагами. Она задумалась, как заставить его рассказать ей, когда она едва могла говорить. Потянув его за рукав, она попросила: — Расскажи мне.              — Рассказать тебе что? — спросил Томоэ, глядя на её раскрасневшееся лицо, на её надутые губы.       — Прошлой ночью, — её голос прозвучал хрипло, ещё слабее.              Сбитый с толку, Томоэ наблюдал за выражением её лица. — Рассказать тебе прошлой ночью? — он моргнул, качая головой.              Понимая, что это невозможно, Нанами указала на стол, где у неё лежал блокнот с ручкой в спиральном переплете. Его глаза проследили за её пальцем, но он только посмотрел на неё с ещё большим замешательством. Расстроенная, она изобразила, что что-то записывает, а затем снова указала на стол.              — Я не понимаю, — сказал Томоэ.              Раздраженно вздохнув, она открыла рот и попыталась заговорить снова, но к этому времени её голос пропал, остался только писк. Она на мгновение задумалась, затем взяла его за руку и написала на его ладони слово «записная книжка». Он продолжал смотреть на неё, нахмурив брови; она гадала, знает ли он это слово. Поэтому она попыталась снова, начертив слово «бумага» в его руке, затем указала на стол.       После недолгого разглядывания письменного стола до него наконец дошло, чего она хочет. Он встал и забрал её блокнот вместе с ручкой, затем снова забрался к ней под одеяло. Лежа на животе и подперев подбородок рукой, он смотрел, как она пишет в блокноте, а затем протягивает ему страницу.              «Что произошло после нашего вчерашнего звонка?»              — А, — уши Томоэ прижались к голове, и он нахмурился. — Я не уверен, что говорить об этом сейчас — хорошая идея. Это может тебя расстроить, — судя по тому, как она отреагировала на его гневный комментарий о том, что он собирается укусить Оокунинуши, хотя на самом деле Томоэ не был серьёзен, он не был уверен, что ей понравится услышать, что он поцеловал Отохико. Рассказывать ей об этом, когда она болела, а ему нужно было идти на судебный процесс, который продлится весь день, было не самым лучшим решением.              Звук застрял у неё в горле, и она поспешно написала следующую заметку. «Скажи мне!!!» Она подняла блокнот, надув губы.              Как ни странно, когда она записывала это — и на странице из блокнота, а не на офуде — он не испытывал ни малейшего желания уступать ей. — Интересно, ты не можешь так связать меня словами, — он наклонил голову. — Хм, не знаю. Думаю, мне это может понравиться, — он ухмыльнулся ей, поддразнивая, и провёл пальцем по её лбу.              «Ты придурок!»              Усмехнувшись, Томоэ убрала прядь волос с её лица. Именно тогда он почувствовал, как они прилипли к её разгорячённой коже, и его улыбка дрогнула, сменившись чем-то озабоченным. — Ты уверена? Мы не можем нормально разговаривать в таком состоянии, а мне скоро нужно ехать в суд. Я не хочу оставлять тебя больной и расстроенной.              Нанами надулась, глаза расширились, а зубы впились в нижнюю губу. «Теперь я волнуюсь. Я буду волноваться, если ты оставишь меня вот так».              За ширмой донёсся звук шагов Мизуки, и он поставил чашку на пол рядом с Нанами. — Тебе ещё что-нибудь нужно? — спросил он. — Рисовая каша или что-нибудь ещё?              Взглянув на него снизу вверх, она покачала головой, затем записала в блокноте. «Спасибо».              — Не за что. Я буду готовиться к отъезду. Тебе ведь будет хорошо здесь с Хисокой? — он сделал паузу, и Нанами кивнула. — Хорошо, я ненадолго, — он подошёл к двери, обулся и вышел.       Томоэ продолжал смотреть на дверь, когда Нанами сильно ткнула пальцем в его руку. Он повернул голову к ней, и она постучала пальцем по предыдущей строчке. «Скажи мне!!!»              Его поколебало не связывание словом, а раздражение. Если я не скажу ей, она продолжит приставать, подумал он. — Хорошо, но не нервничай по пустякам, — она только посмотрела на него большими выжидающими глазами. — После того, как я вышел из ванной, я планировал преобразиться на глазах у Оокунинуши, но он оказался быстрее, — здесь он поморщился, сузив глаза и скользнув взглядом через плечо. Было тяжело смотреть на неё, когда он рассказывал ей о случившемся. — Он поцеловал меня, думая, что это ты, и я не только потерял контроль над заклинанием, но и стал связан с ним контрактом хранителя.              Прежде чем он успел сказать что-то ещё, она вывела в блокноте иероглиф, причем достаточно сильно, чтобы сделать на странице выемку. «Что?!» В ней поднялся приступ паники, и она снова начала что-то писать. «Это значит, что…»              Положив ладонь на её руку, успокаивая её, он сказал: — Дай мне закончить, — она посмотрела на него своими огромными глазами, и он почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Эта девушка знает, как играть с моим сердцем, подумал он. Достаточно было одного её взгляда, и он растаял. Надув губы, он пробормотал: — Этот дурак начал нести эту чушь о том, что он всего лишь хотел провести с тобой ночь, и что если у вас сложатся случайные отношения, то это его вполне устроит, — он закрыл лицо рукой. Даже мысль об этом вызывала у него приступ ревности. Опустив руку и прижав уши, он проворчал: — Он сказал, что не собирается нас разводить, потому что не может иметь таких отношений, какие есть у нас с тобой. Но я даже не смог уйти, чтобы быть рядом с тобой, из-за его неосторожных слов, что я должна оставаться на месте.              При этих словах Нанами схватила руку Томоэ, крепко прижав к своей груди. В горле у нее заклокотало от гнева, и она задышала тяжелее. Мысль о том, что Оокунинуши манипулировал Томоэ, пока тот находится в ловушке контракта, вот так манипулировал ей, приводила в бешенство. А она-то думала, что может на него рассчитывать. Она поднесла руку Томоэ к своим губам и поцеловала его ладонь, не сводя с него глаз.              Впервые Томоэ почувствовал, что начинает понимать Нанами без её слов. Этот жест сказал всё — она клялась ему в верности. Он уставился на неё, слегка приоткрыв губы, его сердце забилось быстрее. Никогда ещё её глаза не смотрели на него так пылко, с такой глубиной эмоций, с такой преданностью. Если бы Оокунинуши пришло в голову оставить его в качестве фамильяра, это означало бы, что Нанами больше не нужно быть с ним в качестве жены, чтобы сдерживать его силу; он не был уверен, сложила ли она эти кусочки вместе, но от мысли, что она действительно хотела быть с ним ради него, у него перехватило дыхание. Только когда он понял, что ему ещё предстоит рассказать ей всё остальное, он стряхнул с себя оцепенение.              — К счастью, появился этот дурак Отохико, — пробормотал он, и его щёки запылали. — Я сделал то, что должен был сделать. Это было совершенно импульсивно, — теперь он даже не мог взглянуть на неё, стыдясь признаться, что целовался с кем-то другим, даже после того, как так яростно жаловался на то, что это является изменой. Ему не хотелось рассказывать об этом до конца. Опустив голову, вне себя от унижения, он пробормотал: — Я схватил его и поцеловал.              Последовало долгое молчание — между ними не было слышно даже стука ручки по бумаге. Стыд. Даже уши запылали, и Томоэ спрятался за своими длинными волосами, не в силах поверить, что совершил такое. Вспомнив о том, как Отохико неправильно понял этот жест, заставило его почувствовать себя ещё хуже. Он уткнулся лицом в подушку.              Нанами никогда раньше не видела Томоэ смущённым. Но когда внутренности его ушей потемнели и покраснели, а сам он уткнулся лицом в подушку, это было одновременно так уморительно и восхитительно, что она не могла не расплыться в ухмылке. Хотя ей было неприятно, что он целовался с кем-то другим, она не могла его винить. Тем не менее, желая узнать больше, она взяла блокнот и написала вопрос, затем ткнула в него кончиком ручки.              Томоэ шумно дышал в подушку, медленно задыхаясь, ожидая натиска слабых ударов Нанами по спине. Но этого так и не произошло. Вместо этого он услышал хрип, а затем она начала тыкать его. Подняв голову, он наткнулся на разлинованную тетрадную бумагу.              «Отохико понравилось?»       У него вырвался недовольный звук, и его лицо вспыхнуло. — И ты называешь меня жестоким, — проворчал он.              Она надулась, снова постукивая ручкой по вопросу, затем выжидающе посмотрела на него. Когда он не ответил, она написала под этой строкой. «Я твоя жена. Я заслуживаю знать всё, что произошло».              Отлично, она использовала чувство вины, раздраженно подумал он. Но у него не было аргументов против этого. — Тебе это нравится, не так ли? — сухо спросил он. Ему показалось, что он уловил тень ухмылки на её губах, и прищурился. Прошло несколько секунд, а она продолжала смотреть на него сверху вниз. — Хорошо, — он снова опустил голову. — Да… Он ответил тем же жестом, как сделал бы актёр в одном из ваших фильмов, — он закрыл лицо руками.       Ещё один хрип вырвался у Нанами; она представила себе это — Томоэ надеется разорвать контракт хранителя одним поцелуем в губы, а Отохико принимает это как полноценное предложение. Если подумать, он, вероятно, пришёл, понятия не имея, что происходит. Она написала ещё одну строчку. «Бедный Отохико. Он думал, что это признание в любви».              — Ты на его стороне? — Томоэ повысил голос.              Подумав об этом снова, она задалась вопросом, что же такое произошло в голове Отохико, что заставило его думать, что целовать её мужа — это нормально. Слегка нахмурившись, она написала под строкой. «Нет. Он поцеловал моего мужа».              В очередной раз он ступил на тонкий лёд. Томоэ замер, заметив, как надулась Нанами, как приподнялись её брови, как холодно смотрели в сторону её глаза. — Ты ревнуешь? — она фыркнула, отказываясь встречаться с ним взглядом. Он взял её руку, поднёс к губам и поцеловал. — Я сделал это только для того, чтобы Оокунинуши не смог осуществить свои намерения. По крайней мере, у Отохико хватило ума отпустить меня. Я сразу вернулся к тебе — и именно поэтому поцеловал тебя прошлой ночью, пока ты спала.              Хотя рассуждения Томоэ имели смысл, чувства не были продиктованы логикой, и Нанами не могла изменить свои. Она что-то нацарапала в блокноте, а затем злобно ткнула пальцем в свой вопрос. «Тебе нравятся мужчины??!!??!»              Рот Томоэ открывался и закрывался, как у рыбы, вытащенной из воды, бровь подёргивалась. Когда он заговорил снова, его голос звучал намного громче. — Что вообще натолкнуло тебя на эту мысль?              Нанами отказалась снова смотреть на него. «Прошлой ночью ты целовался с двумя мужчинами».              Обхватив голову руками, Томоэ подавил звук разочарования. Почему она так настойчиво пытается создать то, чего на самом деле нет? — Оокунинуши поцеловал меня; я не целовал его. Я поцеловал Отохико, потому что не хотел быть связанным с Оокунинуши ни секундой дольше, — повторил он. — То, что я чувствую к кому-то, не имеет значения, потому что теперь я твой. Разве этого недостаточно?              Всё ещё надувшись, с дрожащим подбородком, она написала на бумаге. «Я тебе нравлюсь?»              К этому моменту его разочарование достигло пика. — Да! Конечно, ты мне нравишься! Ты мне очень нравишься.              Как только эти слова слетели с его губ, он осознал, что сказал, и замер, широко раскрыв глаза. Он просто выпалил это, как ни в чём не бывало. Униженный, он снова опустился на живот, но прежде чем спрятать лицо, заметил лёгкую ухмылку в уголках рта Нанами. Хитрая женщина, подумал он. Она знала, что делала. Может быть, она забудет об этом или припишет это своей лихорадке.              Когда он снова спрятал лицо, Нанами прижала подушку к груди, её сердце забилось быстрее. Я ему нравлюсь, подумала она, закрывая глаза и улыбаясь так широко, что ей показалось, что её лицо вот-вот расколется. Она не могла злиться на него за то, что он поцеловал Отохико после такого признания. Возможно, это было не идеально, но для Томоэ это было в самый раз.              После минутного наслаждения этим, снова и снова прокручивая слова в голове, занося их в свой постоянный банк памяти, она решила, что пришло время напомнить ему, кому он принадлежит. Подползая ближе, она несколько раз ткнула его в плечо, пока он, наконец, не поднял голову, что-то жалкое отразилось на его лице, его щеки всё ещё были розовыми. Он выглядел так очаровательно, что её сердце затрепетало. Она легонько толкнула его в плечо, призывая перевернуться.              — Ты что, пытаешься выставить меня ещё большим дураком? — Томоэ фыркнул, закрыв глаза.              Он почти ожидал, что она снова ткнёт его в бок и сунет блокнотом ему в лицо, но этого не произошло. Вместо этого он почувствовал чьё-то присутствие рядом с собой, что усилило его беспокойство. Отлично. Ей показалось забавным дразнить его. Он надеялся, что она не фотографирует его смущение, чтобы отложить на потом, посмеяться, когда ей станет лучше.              Волна сочувствия захлестнула её, и Нанами погладила его по голове, случайно задев одно из ушей. Он вздрогнул, но ничего не сказал по этому поводу. На мгновение она заколебалась, задаваясь вопросом, может ли ёкай простудиться, но потом вспомнила, что Мизуки говорил ей, что ёкаи не болеют так, как люди. Поэтому она наклонилась ближе к его лицу, не торопясь, её сердце забилось сильнее, когда между ними сократилось расстояние в несколько дюймов. Она чувствовала его тёплое дыхание на своих губах, но его глаза оставались закрытыми, и он не шевельнул ни единым мускулом. Наконец, она прикоснулась своими губами к его губам, обхватив его голову руками. Сначала она целовала его нежно, но, когда он медленно начал отвечать на поцелуй, она вложила в поцелуй больше страсти, желая, чтобы он понял глубину её чувств к нему.       Томоэ не ожидал, что она поцелует его, но не стал жаловаться. Медленно он расслабился и лёг на спину, давая ей невысказанное разрешение. Она опёрлась предплечьями по обе стороны от него, устраиваясь поудобнее. Не похоже, что она планировала останавливаться в ближайшее время. Поэтому он положил руки ей на спину, нежно поглаживая её, медленно и глубоко впиваясь в неё губами. Время от времени он прерывал поцелуй настолько, чтобы они могли глотнуть воздуха, а затем снова касался её губ, наслаждаясь простотой этого поцелуя, ценя его таким, каким он был — без каких-либо других ожиданий. Пока они целовались, он спрашивал себя, насколько она ему на самом деле нравится. Думать об этом было немного страшно.              Судя по тому, как Томоэ поцеловал её, как он прикоснулся к ней в ответ, как встретил её усилия, сомнений у Нанами больше не было. Он не шутил, подумала она, запуская пальцы в его длинные волосы и ещё крепче прижимаясь губами к его губам. Ей захотелось, чтобы они делали это чаще — целоваться просто ради того, чтобы целоваться. Она держала глаза закрытыми, наслаждаясь тем, как он чередовал глубокие, обжигающие поцелуи с лёгкими, как пёрышко, медленными касаниями их губ. Каждый из них был особенным, с разным уровнем чувственности и обилием ощущений. Она хотела бы целовать его всё утро, но звук шевеления Хисоки на своём футоне заставил её отстраниться от него, её лицо горело. Она забыла, что он был здесь.              Покраснев, она схватила блокнот, уклоняясь от Томоэ, когда он наклонился ближе к ней, уткнувшись носом в её щеку, целуя её подбородок. «Только не перед Хисокой». Она протянула ему блокнот, чтобы он увидел. Затем, гадая, подумал ли он, что это оправдание, она быстро написала другой комментарий. «Ты потрясающе целуешься. Мне нравится целоваться с тобой». Каким-то образом, записав это, она почувствовала себя смелее, и это было намного легче, чем произнести это вслух. Тем не менее, после того, как она посмотрела, как он читает это, и на его щеках появился румянец, она не смогла удержаться и спряталась в подушку, нервно хихикая.       Томоэ последовал за ней, прижавшись торсом к её спине, одна его нога торчала из-под одеяла на полу. Он крепко обнял её, положив подбородок ей на плечо. — Тебе повезло, что я должен сейчас встать и идти в суд, — пробормотал он, покусывая мочку её уха. — Говорить так открыто со мной — опасная игра, — она издала тихий звук, и он увидел, как кончики её ушей порозовели.       Он хуже всех, подумала Нанами, и её сердце забилось сильнее. Она зажмурилась, остро ощущая его вес на своей спине, его дыхание у своего уха. Каждое лёгкое покусывание заставляло её дрожать.              Полуприкрыв глаза, он ухмыльнулся её реакции, зная, что для неё значит укус. Затем он прошептал ей на ухо низким, мурлыкающим голосом: — Подобные слова заставляют меня хотеть уложить тебя в постель, — она снова захныкала, и он с удовольствием отметил, что её ухо покраснело. — Что ж, очень жаль. Ты больна, а я должен идти, — он игриво укусил её за ухо и сжал его напоследок. Затем он отпустил её и, прежде чем встать, подоткнул ей одеяло.              Как он смеет, подумала Нанами, и её лицо вспыхнуло. Если он хотел отомстить ей за то, что она ранее поставила его в неловкое положение, то ему это удалось. Она попыталась ухватить его за лодыжки, но он легко отступил в сторону, рассматривая её со спокойным весельем.              — Выпей чаю и поешь чего-нибудь, — сказал он. — Я вернусь до темноты, чтобы проводить тебя, — как только он произнёс эти слова вслух, его сердце дрогнуло. Часть его души надеялась, что она не уйдёт этой ночью. Когда она так болела, он знал, что будет беспокоиться. Но, возможно, пребывание дома для неё было бы лучше всего.              Её метания прекратились, как только он упомянул о возвращении домой. Она надулась, не желая расставаться с ним, хотя знала, что слишком больна, чтобы оставаться. Схватив блокнот, она оторвала полоску бумаги и написала на ней, краем глаза наблюдая, как он наклонил голову. Она украдкой взглянула на него, а затем обхватила блокнот рукой, чтобы он не мог видеть, что она пишет. Прежде чем она успела передумать, она сложила бумагу в полоску и вложила её ему в руку. Затем она натянула одеяло на голову, не желая видеть его реакцию.              Томоэ посмотрел, как она прячется, затем развернула бумагу. Когда он читал записку, его бровь дёрнулась, лицо вспыхнуло, он поднёс руку ко рту. А он-то думал, что выиграл это неловкое перетягивание каната. Даже с большим отрывом.              «Поскольку тебя не будет до конца недели — Я люблю тебя x 7. Обнимаю, обнимаю, целую, целую — Нанами». Вокруг листа она нарисовала сердечки и смайлики. Он сложил листок и закрыл лицо руками.              Из его уст вырвался стон. — Я должен уйти сейчас. Это было так глупо, подумал он. Но сердце всё равно бешено колотилось.              Не могу поверить, что я только что дала ему это, подумала Нанами, её тело разгорячилось, дыхание сбилось из-за влажности и жары одеяла. Она оставалась в укрытии, прислушиваясь к звукам собирающегося Томоэ. Когда его шаги направились к двери, она приподняла край одеяла, чтобы выглянуть. Когда она это сделала, то заметила, как он незаметно засовывал сложенный листок бумаги за пазуху кимоно, возле сердца. Покраснев, она нырнула обратно под одеяло, зажимая рот руками. Если бы она могла издать хоть звук, то завизжала бы.              — Увидимся вечером, Нанами, — без обиняков крикнул Томоэ, на что она только высунула руку из-под одеяла, чтобы помахать ему. Она была странной девушкой, подумал он, закрывая дверь. Но что-то в её записке заставило его приложить больше усилий. Он молча пообещал, что выиграет для неё дело.