1%
24 февраля 2023 г., 20:58
Помимо полумрака, в комнате стояла гробовая тишина. Такая пугающая, невыносимо пугающая. Тишина эта пугала парня, что сидел у изголовья кровати, опустив взгляд тёмных глаз в текст книги. Он не знает, сколько так сидит, просто потупив очи на предмет в своих руках, но, видимо, довольно долго, раз темноволосый был удивлён тому, что на улице уже стемнело.
Причиной тому стало погружение в свои мысли: сначала о том, как ему всё детство бабушка и матушка твердили об одной вещи, страшной такой.. А потом, что как раз-таки эта вещь, логичнее её даже будет назвать проблемой, начала проявлять себя, и это его до чёртиков пугало.
***
Женщина, лет двадцати девяти, гладит своей ладонью чужую макушку, после зарываясь тонкими пальцами в волосы цвета вороньего крыла, слегка массируя кожу головы. Обладателем этой самой макушки был маленький мальчик, которому только-только исполнилось шесть лет. Он сидел за столом, уплетая кашу, которая была приготовлена его бабушкой. — Феденька, — ласково позвав сына, она присела рядом на колени. — Послушай, ты ещё маленький, но должен знать кое-что не очень хорошее. Видишь у бабушки и у мамы штучки в ушах? — женщина чуть поворачивает голову, пальцем указывая на слуховой аппарат, а мальчик положительно кивает. — Это из-за того, что мы плохо слышим, и тебе тоже такое придётся надеть, но не сейчас, а когда ты подрастёшь. Пообещаешь маме, что сделаешь это? — на лице появляется мягкая улыбка, отдающая грустью. Маленький Феденька вновь кивает, но уже неуверенно. Ему не хотелось этого делать, и это не из-за того, что он будет отличаться от других детей, вовсе нет, его это даже ничуть не волновало, просто ему не хотелось. Но он уже пообещал матушке, значит нужно будет исполнить обещание.. Алёна, так звали мать Феденьки, вновь гладит сына по голове, параллельно нежно поцеловав в лоб.***
Он ведь совсем скоро останется в такой гробовой тишине на всю оставшуюся жизнь, не так ли? Нет, он, конечно, уже с детства начал готовиться к такому подвоху от жизни морально, но не рассчитал, что его настигнет это так быстро, да и разве шестилетний ребёнок, на тот момент, мог понять всю серьёзность этой проблемы? Однозначно, нет. Понимание к нему пришло только недавно... В начале зимы его начал подводить слух. Достоевский стал слышать немного хуже, чем прежде. Это было пока не так критично, преподавателя он слышал, да и Гоголь не умел вести себя тихо, но это пугало. А ведь даже Николай не знал о том, что Достоевскому, по сюжету жизни, суждено потерять слух. Темноволосый не считал нужным говорить об этом своему другу, но он всё же в скором времени узнает об этом, как бы Фёдор это не скрывал. Однажды Коля как обычно будет что-то увлечённо и активно рассказывать, перескакивая с темы на тему, а Достоевский тихо, нехотя сообщит ему, что ничего не слышит. Ему даже не хотелось представлять его реакцию на такие слова. В свою очередь, Коля особым вниманием к деталям никогда не отличался, но в последнее время навязчивое чувство, словно что-то меняется и вот-вот непоправимо изменится, не покидало его, где бы он не находился. Гоголь в принципе не очень-то умеет анализировать свои чувства, ибо, объективно, по части самокопания как-то больше у них Достоевский. У Коли гораздо проще, Коля этим не заморачивается. Вернее, не заморачивался, но сейчас пришлось. Достоевский стал странным. Нет, даже не так... Достоевский был ничуть не странным для тех, кто знает его мало. Даже более того, изменения в поведении Фёдора заметить было трудно даже Коле. Гоголь знал, что его друг стал вести себя странно, потому что так говорило ему что-то под черепной коробкой, но никаких заметных и существенных изменений заметить всё никак не получалось. На самом деле, странное это чувство. В любом случае, Коля ни на секунду не задумывался об этом, когда оказался в подъезде дома Достоевского. После мороза щёки всё ещё неприятно жгло, а на шапке, стоит полагать, снег и вовсе скатался в маленькие комочки, которые непременно растаят, отчего намокнет всё остальное, и он, Гоголь, неизбежно получит подзатыльник от Фёдора. Ох, а как же от него влетит за снег на ботинках, который вот-вот окажется на коврике в прихожей! Вот как посмотрит своим спокойно-холодным взглядом, как что-нибудь пробурчит, да как по голове ударит... Это уже классика. Именно поэтому Коля с чистой совестью начинает настукивать какую-то новогоднюю мелодию на входной двери в квартиру Достоевского, ожидая, когда ему наконец откроют. Расслышав в этой зловещей тишине постукивания в дверь, темноволосый откладывает книгу в сторону, не закрывая её, а кладя страницами вниз. Поднимаясь на ноги, проходит в прихожую, даже не смотря в глазок: уже знает, кто там. Открывает дверь, сразу же говоря, чтобы гость полностью отряхивался от снега в парадной, а не в квартире, как он зачастую делает. – Будет мокро в прихожей — будешь сам вытирать, – в привычной манере произносит парень, отходя чуть в сторону, освобождая место. Достоевский уже привык к тому, что Гоголь постоянно приходит к нему без приглашения. Он мог спокойно заявиться хоть под ночь, и его бы ничто не смущало, в плане того, что уже поздно. Заметив красные щёки беловолосого и почувствовав холод, идущий с парадной, разворачивается и уходит на кухню. Нужно бы чайник поставить, согреться горячим чаем. В прихожей действительно будет мокро, учитывая количество снега, налетевшее на Гоголя, но и Коля тоже не глупый, между прочим: с шапки снег падает комочками, а с шарфа просто стряхивается на пол холодной стружкой. С ботинками история та же самая, что и с шапкой. Снега от них много остаётся в квартире. Колю это, опять же, ни капли не смущает. Пользуясь тем, что Достоевский исчез в дверях кухни, весь этот снег Гоголь быстро смахивает под шкаф, словно ничего и не было. Остаётся надеяться, что этот стратегический ход раскроют только потом. Может быть, завтра с утра или хотя бы после пар, чтобы Коля сумел избежать участи по мытью полов... На тёплых носках с оленями и снежинками Гоголь проскальзывает на кухню, словно на коньках, и чуть не врезается носом в холодильник. – Мы просто обязаны потом сходить на каток. Из уст Гоголя это звучит, как приговор. – Не катайся по полу. – доставая две кружки, кидает в них заварку. –Чтобы ты там собой весь снег собрал вместе с бортиками? Да и там сейчас по-любому много народу... Фёдор прекрасно помнит, как в прошлом году там было очень много людей, и почти каждый второй намеревался сбить его с ног. Не любит он эти катки... Вскоре кружки с горячим чаем уже стояли на столе, а Фёдор сел на своё излюбленное место, после аккуратно сделав небольшой глоток. Где лежит печенье Николай знал, поэтому нужно будет —достанет. – Да ну тебя, это весело. – Коля показывает ему язык и берёт в руки кружку. Горячий чай тут же обжигает горло, но не то чтобы Коле до этого было какое-то дело. – Чем больше народу, тем веселее! Ну, знаешь, программа «Сдохни или умри» получается. – Не знаю, как тебе, но мне нисколько не интересно. Помирать в ближайшее время я пока не собираюсь. Фёдор поджимает ноги, обхватывая кружку ладонями. Маленького сквознечка с парадной хватило, чтобы Фёдор, хоть и не сильно, но замёрз. – Объективно, умирать скучно, поэтому этим заниматься мне не нравится. Не планирую. А вот на каток ещё как планирую и-и-и... О! У меня появился ещё один аргумент к тому, почему ты должен пойти со мной на каток. Гоголь, довольный собой, лыбится во все щёки, ожидая отдачи от друга, а тот и не заставляет его долго ждать: – И какой же? Надеюсь, это действительно стоящий аргумент. Достоевский переводит взгляд на светловолосого, приподнимая бровь в вопросительном жесте. – На открытии катка музыка будет, вот! Хотя бы ради этого давай схо-о-о-одим... Честно говоря, всю эту ситуацию можно назвать лишь: «Коротко о том, как экстраверт пытается вытащить из дома своего друга-интроверта.» – Если там будет слишком много народу, я разворачиваюсь и ухожу домой. Брюнет чуть хмурит брови. Его передёргивало лишь от одной мысли о том, какая там будет толпа, и как будет шумно. – Да-да, уйдёшь... – он хитро щурится и прячет улыбку в кружке чая. – Я свяжу тебя и буду за верёвочку по катку возить. – Не забывай, что я могу всё же передумать и никуда не пойти. Юноша ставит кружку на стол, поднимаясь на ноги, и уходя в комнату. Надо бы ещё пару тёплых носков надеть, а то сквозняк, холодно. – Оу, какая жалость... Ты ведь всё равно пойдёшь ради меня. Гоголь хитро улыбается и гордо следует за Достоевским. – Не будь в этом таким уверенным.– Доставая обычные шерстяные носки из ящика шкафа, садится на край кровати, надевая их. – Не нужно быть уверенным, когда знаешь наверняка! – Если бы Гоголь писал книгу с великими и одновременно бессмысленными цитатами, то эта заняла бы первое место. – Ты ведь меня очень и очень любишь. Вот даже не представляю, как бы ты жил без меня... Наверное, умер бы в тишине от скуки. А ведь всё так и будет. Он умрёт в глубокой тишине, то ли от старости, то ли от собственных рук, кто знает. — Не преувеличивай, ничего со мной не случится, — хмыкая, закрывает и убирает книгу на тумбочку, мало ли, Гоголь захочет снова свалится на его кровать... Собственно, уже через секунду именно это и произошло. Гоголь тут же плюхнулся на его кровать. – Ой, да ла-а-а-адно, тебе было бы грустно, если бы я перестал шуметь, просто призна-а-а-ай! Коля тянет его за рукав, продолжая валяться, как маленький ребёнок, желающий внимания. — Но я ведь как-то жил до знакомства с тобой и мне было не так уж и грустно, — парень снова хмыкает. И правда, ведёт себя как ребёнок. — Ты чего пришёл-то по такому морозу? – А... Да мне скучно стало. Ну, а ещё я хотел уговорить тебя сходить на каток. – совершенно искренне и по-детски пожимает плечами Гоголь. – Ох... Давай, когда он не будет сильно заполнен. – Закидывая ноги на кровать, садится так же, как сидел каких-то пару десятков минут назад. – Ты что, людей настолько не любишь? Какой ужас, интроверт-социофоб... – Я не то чтобы не люблю людей, просто, м-м-м.. Не совсем удобно что ли будет..? – А-а? – Коля приподнимается на локтях и смотрит на Достоевского. – И чего это неудобно будет? Не, чтобы кто-то действительно в тебя на коньках въехал, нужно постараться... – Не знаю, как ты, но я помню, как меня очень сильно и чатно сбивали с ног в том году. – Кажется, у тебя совсем нет чувства юмора... – Коля разочарованно стонет. – И как ты так живёшь... — Все люди разные, Коль. Ты, кстати, вообще готовишься к тесту, который у нас скоро будет? – К какому тесту? Коля только глазами невинно похлопал, совершенно не понимая, о чём сейчас идёт речь. — Серьёзно, Коль? — хотя, чему Фёдор удивляется, это следовало ожидать. — Ты на парах вообще слушал? Нам сказали, что на следующей будет тест. А эта следующая пара у нас будет совсем скоро. У тебя не так много времени, чтобы подготовится. – Я слушал! Просто забыл... – Коля дует щёки и обиженно отворачивается. – Ну, или забил... Как бы не суть важно. О! А ты ведь подготовился, да? — Верно, но списать я тебе не дам, даже не надейся.– он перевёл взгляд на светловолосого, примерно предугадывая, что тот может выкинуть. – М-м-м... Какая жалость. – Коля закатывает глаза, а затем, резко перекатившись на живот и, приподнявшись на локтях, снова смотрит на Достоевского. – А если я сильно-сильно попрошу? — Хотя бы попытайся что-то выучить, — вздыхает, прикрывая глаза. – Ну не-е-ет, учить что-то — это только нервы тратить, я так не хочу и не умею, мне это не нравится. – Коля качает ногой и переводит взгляд куда-то на потолок. – Вот ты странный, ты что-то учишь, я тебя не понимаю. — Там не так уж и много учить, поэтому не развалишься. Вообще, конечно, брюнет понимал, что его никак не заставить что-либо сделать, хоть на колени вставай и умоляй. Даже сейчас вместо того, чтобы серьёзно отнестись к их разговору, Гоголь в ответ лишь язык показывает и наигранно обижается. – ...А если я пообещаю, что не буду насильно тащить тебя на каток? Тогда дашь списать? – Но ты ведь всё равно меня потащишь, так ведь? – приподняв бровь, он взглянул на юношу. Руки скрестил на груди. Гоголь изогнул бровь в ответ так, будто его ответ был вполне очевиден, а вопрос Достоевского — глуп: – Потащу конечно, но не насильно. Прозвучала тихая усмешка. Ничего не отвечает. На улице уже начало темнеть: зима как-никак, рано начинает. Фёдор время от времени зевал. Не выспался. Проснулся, когда ещё было раннее утро из-за стоявшего в комнате дубака. – Вот если б я тебя не знал, то спросил бы, спишь ли ты вообще, потому что на зомби пиздецки похож. Гоголь констатирует факты и пожимает плечами. Печенье из закромов кухни Фёдора было вытащено им давным-давно, и теперь живот бедного и голодного студента беспощадно крутит и урчит под действием дошико-печеньковой диеты, но, опять же, не то чтобы Гоголя это интересовало. Наоборот удивительно, что желудок ещё со школы всё привыкнуть не может, что здоровой и сбалансированной пище попасть в него не суждено. Серьёзно, пусть смирится. Колю такое питание более чем устраивает. — Да знаю я, ты не первый, кто мне об этом говорит. Уже устал это слушать. Стоя у раковины, моет посуду. Были выпиты очередные куружки чая. Нужно будет потом сходить в магазин, а то заварка уже кончается, и другой бы вкус взять, у этого не нравится послевкусие. – Ага, я в курсе. – Коля качается на стуле, поглощая в себя очередное печенье, и наблюдает за действиями Достоевского. – А зомби спят? Зомби мертвы. Смерть не считается сном? Вроде считается. Тогда почему людей, которые не спят, называют зомби? Ты вот спишь вроде, но зомби тебя всё равно называют. В чём смысл? Достоевский уже даже не стал пробовать что-то объяснить. Честно говоря, думать было откровенно лень. Домыв посуду, убрал её на место, поворачиваясь лицом к другу, подмечая, что нужно будет взять ещё и печенье. – Чего смотришь? Гоголь склоняет голову в бок, словно щенок и совершенно не понимает, что от него хотят, но тот лишь в ответ качает головой из стороны в сторону. — Доедай печенье и выбрасывай упаковку. – Какая щедрость. Коле дважды повторять не нужно. Сказали доесть — он доест. В принципе, даже если бы сказали не есть, он бы всё равно доел... Но не суть важно, ибо, в конце концов, отказываться от халявы нельзя. – Коля, блять. — слышится из коридора сразу после того, как Достоевский выходит из кухни. И Коля, честно говоря, вот-вот хочет подорваться и выйти в окно, лишь бы по шее не получить, но вместо этого просто тихо прячется за холодильник, пока Достоевский не видит и старается просто не дышать... Не дышать, иначе услышат. — Если ты сейчас подойдёшь добровольно, получишь не так сильно. Выбор за тобой. — всё также доносилось с коридора. – Я знаю, что ты меня убьёшь, я не пойду! Это уже доносится из кухни и Гоголь уже всерьёз начинает обдумывать план побега через окно. — В данной ситуации ты делаешь себе только хуже, Коленька. Я готов был дать тебе благословение, но ты вынуждаешь меня этого не делать. Последний раз говорю, лучше по-хорошему выйди и получи меньше, чем можешь получить, если не соизволишь появиться рядом со мной сейчас. Но вместо этого из кухни только доносится тихое зачитывание «Отче наш» и больше ничего. Глубоко вздыхая, помассировал переносицу, после бубня что-то себе под нос, Фёдор направился на кухню. — Тебя это никак не спасёт, поверь мне. Несмотря на разницу в росте, темноволосый легко дал Гоголю подзатыльник. Беря его за шиворот, буквально поволок его в коридор, говоря о том, что Николай знает, где взять швабру с тряпкой. – Ты такой жестокий... Коля, совсем повесив голову, плетётся за шваброй и тряпкой, ибо вот так вот с наичистейшими намерениями приходишь к лучшему другу, на каток позвать пытаешься, а он полы мыть отправляет... — Я же тебе ещё тогда сказал, когда ты был в подъезде, чтобы ты отряхнулся от снега, а не закидывал его мне под шкаф, и успешно умалчивал об этом. – Я надеялся, что не растает... Гоголь бурчит себе под нос, обиженно дуя щёки и вытирает пол, аки золушка на минималках — Ох, долдон, ты, Николай, долдон. В следующий раз этой же шваброй получишь, и заставлю всё в ручную собирать. – скрестив руки на груди, опёрся спиной об одну из стенок, чуть хмуря брови. Пару раз в голову приходят идеи станцевать вальс со шваброй, но Гоголю приходится их откидывать; иначе влетит. Но, на самом-то деле, у Достоевского есть одно огромное преимущество даже в тот момент, когда он злится. Фёдор не кричит. То есть, вот вообще нет, даже если ситуация действительно откровенный пиздец, то Достоевский всегда тихий, только голос грозный и обычно этого хватает. Фёдор — это именно тот тип людей, которого начинаешь бояться от одного лишь хмурого взгляда, но, Господи, как же хорошо, что Коля за столько лет дружбы выработал у себя к этому иммунитет! — Под шкафом тоже вытирай, смотри, сколько там воды. Думал, не замечу твою пакость? Фёдор говорит тихо, но чётко, одаривая своим взглядом, таким холодным, что даже мурашки по коже могут пробежать. – Я надеялся, что оно растает чуть позже. Фёдор, может быть, и выглядит угрожающе, но точно не для Гоголя. – Спешу тебя расстроить, растаял он раньше. Гоголь по итогу получил ещё раз, только уже по шее, когда всё убрал. – Мне не нравится, когда ты меня бьёшь. – Гоголь тихо фыркнул, относят на место швабру. — Получаешь-то ты за дело, а не просто так, поэтому не ной. – Ты жестокий. — Ничего я не жестокий. В следующий раз просто делай, как я говорю, а не по своему. – По-своему делать тоже интересно, да и за твоей реакцией наблюдать весело. — И весело потом получать, так? – Чуть приподнимая бровь, посмотрел на обладателя светлых волос. – Получать не весело, молить о пощаде веселее. – Коля задумывается, глядя куда-то в потолок, а Достоевский лишь вздыхает, потирая переносицу. Что ж, пережить сегодняшний налёт Гоголя на квартиру у Достоевского вышло, но, кажется, теперь Коля настроен решительно и намерен уговорить своего друга сходить на каток, поэтому на следующий же день после пар Фёдор снова становится его жертвой...
