Ненасытная любознательность

      Наверное, в жизни каждого человека есть что-то, через что он обязан пройти, чтобы извлечь уроки и повзрослеть. По крайней мере, свои отношения с Жаном-Полем Сартром Симона истолковывает так.       Их отношения начинаются, как и положено, с искры пробежавшей симпатии: Сартра поражает, что в Симоне он видит интересного собеседника. Она первая женщина из всех, которых он знал, что могла так ловко оперировать философскими терминами, а в дискуссиях часто одерживала верх, вызывая улыбку у Бальзака и усмешки у де Сталь.       Симоне казалось, что они созданы друг для друга. Она ради отношений с ним готова была пойти на всё, с Жаном-Полем вместе всё будет ей по плечу. Они клянутся никогда не вступать в законный брак и не ограничивать себя семейным бытом. Сартр выступает против детей (к тому же, куда им с их профессией, с собой на задания таскать детей?), к тому же, «дети, они убивают любовь».       Сейчас Симона думает иначе и не очень выступает против детей. Она и сестра, например, любовь между родителями не убили.       Потом Сартр предлагает заключить «Манифест любви». Он не просит у Симоны руку и сердце, а предлагает любовь по четким правилам. Во-первых, никакого совместного быта и хозяйства, они живут в одном доме, но в разных квартирах и на разных этажах. Во-вторых, полная свобода в любовных связях, независимо от пола.       Ну и самое главное — предельная честность.       Симона думает — прогрессивные суждения, и это то, что ей нужно.       Сейчас Симона думает — ну и идиотка, потому что даже представить не могла, какую боль придётся испытать.       Кажется, она такая же, как и Анго — сторонник моногамных отношений. А ещё усмехалась и подтрунивала над ним, что он боится экспериментов.       Симона, хотя и приняла правила Сартра, всё равно не смогла избавиться от ревности. Жан-Поль принимал внимание и комплименты от девушек, флиртовал в ответ. Иногда он ей об этом рассказывал, иногда она сама становилась свидетельницей, и хотелось применить способность на сопернице, но потом становилось жутко от своих же мыслей.       Нежность есть между двумя, но её нет там, где появляется третий.       Правильно, ибо там — ревность.       Она не записывает Сартра в негодяи и не идеализирует Анго — нельзя так поступать с человеком, что был и вашим, и нашим, и ещё одной стороне. Тройной агент — удивляется лишь, как умом не тронулся.       Жан-Поль кричал о свободе, ограничивая её, Анго не говорил ничего, но позволял Симоне всё.       Де Бовуар тушит сигарету о дно пепельницы и, зябко поведя плечами, возвращается с балкона в комнату, чтобы быстро очутиться на кровати и прерывисто выдохнуть — мужская белая рубашка на голое тело от холода не защищает.       — И чего тебе не спится, — бормочет Анго, но глаз не раскрывает — чуть хмурит брови.       — Размышляла, — шёпотом отвечает Симона, устраиваясь у него под боком.       — Стоило надеть хотя бы носки, чтобы не стоять на холодном полу. Не хватало ещё заболеть, — он обнимает её за талию, притягивая ближе к себе.       Симона улыбается.       — Анго.       — Что?       — С тобой мне не нужны никакие «Манифесты любви», — говорит она, зная, что он не поймёт, о чём речь, но это то, что ей хочется сейчас сказать. — Никаких договоров, условий или ограничений. Мне нравится, что у нас есть.       — Мне тоже, — Сакагучи целует её в висок. — Теперь, пожалуйста, засыпай.