Любовь к Диким

АЛФИ МОЖЕТ ОТЧЁТЛИВО ПОМНИТЬ, КОГДА ОН ВПЕРВЫЕ УСЛЫШАЛ СЛОВО «КИСМЕТ». Он был маленьким мальчиком, которому едва исполнилось десять, и он работал на улице, пытаясь заработать копеечку на скромную жизнь. Прошло всего несколько месяцев после того, как он и его мать бежали от преследований в России. В те дни Алфи приходилось искать любую работу, чтобы помочь с домашним хозяйством. Он был всего лишь маленьким мальчиком, но он был и мужчиной в семье, и необходимость заботиться о матери легла на него тяжелым бременем. В те дни он брался за любую случайную работу, которую мог найти, которая давала ему денег. Через несколько месяцев он нашел постоянную работу на лесопилке. Он не занимался тяжелой работой, так как был всего лишь мальчишкой, но выполнял достаточно физического труда, чтобы зарабатывать два шиллинга в день. Это было немного, но последовательно, а в те дни ему нужна была любые деньги. Однажды дождливым днем он слег с неприятными болями в животе всего за несколько часов до того, как он должен был отправиться на склад пиломатериалов. Он пытался встать, чтобы пойти работать, быть мужчиной в семье, но его мать настояла, чтобы он остался. По понятным причинам он поссорился с ней из-за этого, но после нескольких обменов оскорблениями и изрядной долей причитания еврейской матери, уступил. В тот же день на лесопилке произошел несчастный случай. Какой-то придурок устроил пожар, который пронесся по всему двору, сжег все крепление из веревок, тем самым выпустив здоровенные бревна. Умерло семеро человек, и их было бы восемь, если бы Алфи проигнорировал приказ матери. Это был день, когда Алфи узнал, что означает кисмет. Кисмет – это противоестественное явление. Это то, что не может быть легко объяснено наукой или логикой. Оно предопределено, послано от Бога, соткано из шелка природы. Это судьба. С того дня он не относился к кисмет легкомысленно. Он ловит себя на том, что думает об этом конкретном воспоминании — воспоминании, которое его давно не посещало, — когда идет по роскошным улицам Лондона. Он оказался перед блестящими домами после того, как потенциальный клиент попросил его приехать на дом. Пожилому аристократу нужно было что-то вроде дикой защиты, и он решил, что Безумный Пекарь и его армия евреев были идеальным решением. Обычно Алфи не ходил по домам. Он прополз туда, где находится сейчас, и это придает ему определенную жесткость и принципиальность. Алфи Соломонсу больше ничего не нужно делать. Однако иногда в дождливые дни он потворствует желаниям толстых ублюдков, которые проводят свои дни, живя в роскоши. Он будет прогуливаться по самым фешенебельным улицам Лондона, сидеть на их модных чертовых диванах, глазеть на их дорогой виски и притворяться, что ему небезразличны их проблемы. Он делает все это по разумной цене, а также чтобы посмотреть, не упустил ли он что-нибудь. Обычно он обнаруживает, что это не так. Он смотрит сквозь всю эту роскошь и понимает, что дрожащие пальцы стариков являются признаком безудержного алкоголизма и гротескного ожирения. Он видит, что грязные обручальные кольца на пальцах хладнокровных старых сучек — признак удручающе безлюбовных браков. Он может видеть, что костюмы, сшитые для совершенства и восхищения, являются признаком забавной неуверенности. Эти маленькие визиты к дорогой элите напоминают ему, что, несмотря на свое воспитание, он не многое упускает. Это напоминает ему, что его жизнь стала лучше, намного лучше, потому что он заработал все, что у него есть. — Ты думаешь, что когда-нибудь хотел бы жить в таком месте, босс? Алфи смотрит в сторону, где Олли идет рядом с ним, нервно махая рукой встревоженной бидди, переходящей улицу с испуганным выражением лица. — Нет, приятель, — хмыкает Алфи, наслаждаясь тем, как лязг его трости разносится по почти пустой улице. — Слишком причудливо, на мой взгляд, не так ли? Не хотел бы, чтобы мои собратья-евреи окружали меня перед пришествием нашего мессии. Не было бы той великолепной атмосферы веселья и траха из моего офиса. Нет, не думаю, что мне когда-нибудь это понравится. — Если ты так говоришь, босс. — Олли пожимает плечами, и Алфи видит, что тот ему не верит. Алфи смеется над этим. Олли всегда считал, что может читать Алфи лучше, чем кто-либо на этой гребаной планете. Естественно, он был бы прав, но правда в том, что единственный человек, который может читать Алфи Соломонса, — это Алфи долбанный Соломонс. Их машина припаркована вдалеке, довольно далеко от дома, который они только что покинули, потому что Алфи вообразил, что им нужна прогулка. Он понимает, что это могло быть ошибкой, когда чувствует знакомый приступ боли, исходящий от бедра. — Трахни меня, — бормочет он себе под нос, крепче сжимая деревянную трость. — Старый гребаный человек, не так ли? Нужно прекратить этот ебаный бой. — Ха, — фыркает Олли, кусая нижнюю губу, прежде чем зажечь сигарету. — Если ты так говоришь, босс. Алфи собирается огрызнуться на него — только нерешительно, конечно, — но останавливается, когда замечает вьющиеся черные волосы и вспышку голубого в море серости. — Эй, босс. Разве это не… — Мой чертов Бог. И вот он, Кисмет , стоит прямо перед ним, блять. Он видит Гризельду раньше, чем она его. Она идет прямо к нему, но не смотрит вперед. Девушка осматривает все здания вокруг себя с легкой улыбкой на губах и туманом в глазах. Ткань ее темно-зеленого платья такая же мягкая и рвущаяся, как и та, которую он видел всего несколько недель назад, но она достаточно длинная, чтобы доходить до щиколоток. Верх платья дополнен небольшими золотыми вставками вокруг груди, а рукава почти закрывают золотые браслеты на ее запястье, которые звенят при каждом ее шаге. Ноги у нее не босые, а одетые во что-то вроде сапог для верховой езды, испачканных грязью или чем-то в этом роде. Хотя старый зеленый платок все еще обмотан вокруг ее головы, он не стягивает ее волосы в какой-то импровизированный пучок, а пытается, но безуспешно, удерживать ее дикие локоны от лица. Он с восторженным вниманием наблюдает, как мимо нее проходит полицейский. Полицейский немедленно останавливается, когда видит ее. Альфи не сомневается, что это потому, что она одета, как чертова цыганская принцесса, готовая погадать и вытребовать деньги у добрых людей Лондона. Она даже не пытается вписаться в здешний стиль. Ее дикость выделяется среди моря коротких стриженных волос и платьев с заниженной талией. Полицейский привлекает ее внимание, и Алфи обнаруживает, что идет вперед, прежде чем успевает заставить свои ноги остановиться. Он не знает точно, что собирается делать, но он знает, что каждой клеточкой своего существа не хочет, чтобы ее забрали только потому, что она ебаная цыганка, - хотя это никогда не было для него проблемой - но потом происходит самое безумное. Она, блять, улыбается ему. Коп останавливается, и она поворачивается к нему и нахер улыбается. Она машет ему своей изящной рукой и подходит к машине, как будто фараон не в двух шагах от того, чтобы, блять, арестовать ее. А она, забытая богом цыганка, должно быть наложить на него злые чары, потому что ублюдок улыбается в ответ и идет дальше своей веселой дорогой. Именно в тот момент, когда он застыл в полном недоумении, ее глаза наконец находят его. Он чувствует себя идиотом. Он уверен, что у него какое-то озадаченное выражение лица и что его челюсть жалко отвисла. Он быстро приходит в себя, но недостаточно быстро, потому что улыбка, с которой она подбегает к нему, дает ему понять, что его поймали. — Альфред! — здоровается Гризельда, слегка запыхавшись, когда останавливается перед ним. Ее голубые глаза сверкают, когда она вытягивает шею, чтобы посмотреть на него. — Что ты здесь делаешь? — Я? Какого черта ты здесь делаешь? — Да, это такой красноречивый ответ Алфи. Это звучит грубо и враждебно, но все равно не стирает эту милую улыбку с ее лица. Он стискивает зубы, заставляя себя быть добрее, и кашляет. Альфред не Алфи, а Альфред может быть хорошим человеком. — Просто удивлен, увидев тебя здесь, любовь моя. Она кивает головой в знак согласия. — Должно быть совпадение, да? — девушка останавливается, когда, наконец, признает, что Олли стоит позади него. — О, привет, Олли! Олли застенчиво улыбается, шевеля пальцами. — Привет как- — Хватит с тебя, приятель, — перебивает Алфи, внезапно почувствовав приступ детской ревности, требующей, чтобы все внимание прелестной женщины было направлено на него. Он хлопает Олли по плечу и отталкивает его. — Да, отвали нахуй, ладно? Возвращайся в магазин. Я скоро буду. Олли кажется взволнованным всего на долю секунды, прежде чем он кивает, одаривая Гризельду последней улыбкой, прежде чем убежать. Она наклоняет голову, когда он уходит, а затем снова поворачивается к Алфи с очаровательной ухмылкой. Алфи ухмыляется в ответ, раскрывая ладони. — Значит, совпадение, да? Начинаю думать, что ты, блять, следишь за мной. — Я слежу за тобой ? — дразнит она, качая головой. — Напоминаю, что, как и сегодня, наша первая встреча не была запланирована. Я как раз возвращался из города, навестив сестру. — Правда? И как это было? Лицо Гризельды тут же омрачается, и Алфи чувствует, будто сказал что-то не то. Перемена едва уловимая, она может даже не понимать этого, но он видит. Это легкая дымка в ее голубых глазах, подергивание верхней губы и бессознательно слышимый глоток. Он не знает, почему его борода вдруг начинает чесаться или почему горит затылок. Как будто видя ее такой, он испытывает сильный физический дискомфорт. Она вздыхает, прежде чем посмотреть на землю. — Не успела ее увидеть. Это моя вина, правда. Я звонила сегодня утром, и она не ответила. Она должна быть на работе или в парке с ребенком. А я просто решила заскочить ненадолго. Эта фраза может сработать на ком-то еще, но не на Алфи Соломонсе. Из-за своей профессии он вынужден отлично читать людей. Смолл Хит слишком далеко, чтобы она могла просто заскочить, и он видит маленький деревянный игрушечный поезд, спрятанный в ее сумке. — Ммм, — мычит он, чуть опускаясь, его руки упираются в бедра, чтобы лучше встречаться с ней взглядом. — Я думаю, это не тот случай, не так ли? Ее голова резко поднимается, а губы сжимаются в тонкую линию. — Пойдем гулять? Сегодня чудесный день. Алфи ошеломлен ее резким изменением темпа. Он щурится на Грисси, вникая в ее слова. Чудесный день? Вокруг них сгущаются грозовые тучи, и ей должно быть слишком холодно ходить в таком тонком платье. В ее глазах читается почти юношеская решимость, как будто ее маленькой смены темы достаточно, чтобы он забыл о ее разочаровании. Несмотря ни на что, потому что она должна быть чертовски волшебной, он клюнул на приманку. — Думаю, я должен быть настоящим джентльменом и предложить свою руку, не так ли? — спрашивает он, наморщив губы, ожидая, что она откажет в его просьбе, но, к его удивлению, она этого не делает. Ее лицо немного смягчается, когда она обхватывает рукой его локоть, и он практически чувствует холод ее золотых браслетов сквозь свое пальто. — Спасибо. Они начинают идти в том направлении, в котором она пришла, не торопясь, пока оба смотрят на дома, мимо которых проходят. Он замечает нескольких бидди, которые идут по улице, их глаза широко раскрыты от интриги и осуждения. Он задается вопросом, как он и Гризельда должны выглядеть для посторонних, тех посторонних, которые потенциально уже знают, кто он такой. Он такой громадный, увядший от времени и войны человек, едва ли любезный с окружающими, слишком жестокий в поисках собственного блага, а тут она. Гризельда, эта невероятно красивая цыганка с волосами цвета воронова крыла и мистической аурой, которая выглядит так, будто ее вытащили из чертовой книги сказок. Он смотрит на ее отстраненное выражение лица и знает, что не должен давить, но он, черт возьми, ничего не может с собой поделать, не так ли? — Итак, ты расскажешь мне о своей сестре, или мне придется научиться, блядь, читать мысли? Гризельда не улыбается при этом, и это необычно, учитывая то, что он уже кое-что знает о ней. Она стонет, закатывая глаза и глядя на темнеющее небо. — На самом деле то не очень приятная история. Это немного сложно. Не думаю, что тебе это будет интересно. — Ну, почему бы мне не решить это самому? — он смотрит на нее сверху вниз и уверен, что в его глазах есть необоснованный гнев, гнев, которым он так привык обладать, что он стал его второй натурой. Он делает глубокий вдох и пытается напомнить себе, что в данный момент он не Алфи, а Альфред. К нему нужно относиться мягче. — Тогда покончи с этим. Я умный человек, дорогая. Бог лично наделил меня способностью острой наблюдательности и безупречным чутьем на всякую ерунду. Видишь ли, это куда более изощренно, чем твое цыганское колдовство. Это послано Богом, да? Алфи не уверен, является ли это более мягким подходом, к которому он стремился, но, похоже, это помогает. Когда Грисси смотрит на него, она кажется более непринужденной. Каким-то образом его слова принесли девушки чувство утешения, которого быть не должно. Это их вторая встреча, и у него не должно быть власти успокоить ее нервы и заставить открыться, но у она есть. — Я не видела свою сестру несколько месяцев. Она и мой брат, ну, они заварили это. Семейное дерьмо, понимаешь? Я скучала по ней, — объясняет Гризельда, сжимая своей крошечной рукой его руку, словно пытаясь закрепиться на нем. — Я понимаю, почему она ушла, мой брат может быть придурком, но это был просто гребаный скандал. Он не кажется веской причиной отрезать себя от остальных из нас. Все возмущены этим, но никто ничего не хочет делать. Я просто подумала, что, может быть, если я приеду сюда, чтобы увидеть ее, мы бы... Я не знаю, о чем я думала. То еще глупее теперь, когда я говорю это вслух. Она замолкает, и Алфи хмыкает. Он мало что может сказать по этому поводу. Всю его жизнь были только он и его мать. Он не понимает сложностей жизни Гризельды или причины, по которой отсутствие сестры так сильно повлияло на нее. Он думает, что, может быть, когда он спросил о ее сестре, он хотел ее утешить. Он обманывал себя, думая, что, хотя бы на мгновение он может быть тем мужчиной, на которого могут положиться женщины. Но сейчас у него нет слов. Ничуть не лучше, чем у того же Олли. Они идут еще немного, и Соломонс обнаруживает, что его глаза блуждают по ней. К его удивлению, Грисси выглядит — можно сказать — довольной. Ее шаги легки, а губы слегка приподняты в улыбке. Вокруг нее прекрасная атмосфера, которая обычно исходит от женщины, которая услышала замечательную речь поддержки. Она выглядит так, как будто он только что произнес слова, которые она так хотела услышать, как будто ему удалось овладеть искусством сопереживания. Она ловит его взгляд и вместо того, чтобы задавать естественный вопрос об этом, делает шаг ближе, так что их руки практически прижимаются. — Я сказала тебе, почему я здесь, а ты? Ты живешь в одном из этих домов? Он считает этот вопрос смешным. Может, она и цыганка, но он знает, что достаточно половины мозга, чтобы распознать признаки богатства. Хотя он носит приличную и красивую одежду, он не так заботятся о ней, как жители этой улицы. На секунду ему кажется, что Гризельда, возможно, издевается над ним, но ее глаза такие светлые и искренние, что он отбрасывает эту мысль. — Не-а, любовь моя, — протягивает он, почесывая бороду. — Просто здесь по делу. Девушка заинтересовано приподнимает брови. — Бизнес? Что ты делаешь? — А, — ворчит Алфи, дразня ее. — Ну, это, любовь — интересный вопрос, не так ли? Грисси выжидает, пока они продолжают идти, и когда понимает, что Соломонс не собирается дальше вдаваться в подробности, она игриво шлепает его по руке. — Альфред, ты шутишь? Я просто рассказала незнакомцу об ужасно скучных семейных проблемах, которые у меня возникли, а ты даже не желаешь рассказывать о том, чем ты занимаешься. Это не кажется справедливым, не так ли? — Незнакомцы… — бормочет он себе под нос, игнорируя все, что она только что сказала. Алфи останавливается, потому что ему не нравится это слово, незнакомцы . Это правда, не так ли? Он и Гризельда почти не знают друг друга. Совпадение уже дважды сводило их вместе, но это не значит, что они старые приятели. Однако это слово до сих пор вызывает у него мурашки по коже. Он понимает, будто мустанг ударил его на полной скорости, что не хочет, чтобы они были незнакомцами. Это идея, которая быстро становится всепоглощающей. Алфи может представить ее в своей пекарне, совершенно неуместную, пленяющую души всех этих проклятых мужчин. Он может представить ее в своей берлоге, одетую в простые ночные рубашки, играющую со собакой. Он может представить себя в поле, идущего рядом с ней, смеющегося над всеми ее дерзкими шутками. Но этот образ портится, когда Соломонс замечает, как ее волосы развеваются на ветру, и мурашки покрывают тело от ветра. Это кисло, когда ее белая улыбка раздвигает унылые лондонские облака, а полоска солнечного света падает на голубые глаза. Он может представить ее в своей пекарне, в окружении немытых мужчин, стоящую в комнате, где было отнято много жизней. Он может представить ее в своем логове, одинокую и напуганную, ожидающую его возвращения домой. Он может представить себя в поле, заправляющего прядь волос ей за ухо, кричащего, когда машина, полная вооруженных людей, подъезжает, чтобы забрать ее. Она слишком чертовски чиста для этого. Она слишком чертовски невинна для этого. Она слишком чертовски ангельская для этого. Хотя слово «незнакомецы» все еще противно звучит на его языке, он знает, что именно такими они и должны быть. — Что успокоило бы твою душу? — спрашивает он немного резче, чем собирался. Он кусает щеку изнутри, наблюдая, как ее голова в замешательстве склоняется набок. В ее глазах мелькает что-то мрачное, что-то невольно исчезающее. — Я не знаю. У тебя есть время? Прежде чем Алфи успевает залезть в свой жилет, чтобы достать карманные часы, она делает это за него. Это быстрая вспышка ее руки, которая кажется слишком быстрой, чтобы быть естественной. Ее изящные пальцы тянутся к его жилету, касаются его одетой груди и достают его часы. Его рот отвисает при этом действии. Она даже не смотрит на него, вместо этого слишком сосредоточена на том, чтобы считать время. Яйца у этой женщины… С грустным фырканьем она аккуратно кладёт часы обратно в жилетку, и ему кажется, что ее пальцы задерживаются всего на полсекунды дольше, чем следовало бы. — Думаю, мне пора возвращаться, — говорит Грисси, ее разочарование переполняет его и заставляет сердце пропустить гребаный удар, как у какого-то дурака. — Увидимся. Девушка идет, чтобы обойти Алфи, вернуться в том направлении, в котором он пришел, и он не может сдержаться, когда его рука вытягивается, чтобы обхватить ее запястье. — Увидимся? — Ну да? — усмехается она, не делая никаких движений, чтобы высвободиться из его хватки. — Твой автомобиль? Помнишь? Если ты не гребаный идиот, то ты не заплатил какому-то ублюдку, чтобы он починил его для тебя, после того как я предложила, что мои братья сделают это бесплатно. Алфи смеется над этим. Ему нравится тот факт, что у этой крошечной женщины такой грязный рот. Ему нравится, что она не боится демонстрировать свою сообразительность. Ему нравится то, что, несмотря на свой рост, она высокая и сильная. Если бы она была кем-то другим, кем-нибудь другим, он бы вбил им зубы. Но Гризельда не кто-то другой. В его глазах она может делать все, что, черт возьми, ей нравится. — Верно, — протягивает он, отпуская ее запястье и кивая головой. — Да, машина. Позабочусь об этом, любимая. Не сегодня, но, может быть, в другой раз. Она прикусывает нижнюю губу и хмурит густые брови. В этих голубых лужах вопросительный взгляд. Алфи гордится тем, что знает людей, но не может понять, о чем она думает. Соломонс определенно видит разочарование, легкое раздражение, но есть и кое-что еще. Почти задумчивый, отдаленный взгляд, как будто она пытается решить какую-то сложную головоломку. Наконец, она вздыхает, улыбаясь и драматически делая ему реверанс. — В другой раз. И когда она уходит, Алфи хочет наказать себя, потому что он не может перестать хотеть, чтобы следующий раз был в следующий раз.