Любовь к Диким

МИСТЕР. СОЛОМОН, ЭТО МОЯ СЕСТРА. ГРИЗЕЛЬДА ШЕЛБИ. Алфи никогда не был человеком, которого можно шокирован. Конечно, иногда он шокирован тем, насколько чертовски глупым может быть Олли. Конечно, иногда он шокирован тем, как сильно Сирил гадит на прогулках. Конечно, он был шокирован грязным ртом Гризельды. Но это... это совершенно другой вид шока. Он чувствует, как его лицо полностью опустошается, когда он слышит слова Томми. Его сердце предает его и падает в желудок. Он надеется, что темноты, дождя и общей неловкости встречи достаточно, чтобы Томми не обратил на него своего пристального внимания. Похоже, что это так, потому что Томми не проявляет никаких признаков узнавания или подозрений. Он слишком удивлен, глядя на возмущенное лицо своей младшей сестры. Его маленькая чертова сестра. Гризельда Шелби . Эта женщина, эта чертовски идеальная женщина , чертова Шелби. Он качается глубоко в его животе, кружится вокруг еды, которую он ел ранее, и заставляет его чувствовать, что он хочет броситься. Это исключительное существо, этот исключительный чертов ангел, связан с человеком, которому он доверяет меньше всего на свете. Он чувствует себя идиотом, потому что как он это пропустил? Он задается вопросом, не игнорировал ли он тот факт, что она постоянно говорила о своих братьев, что она не чувствовала себя небезопасно, бродя по темным улицам, что она сбежала из-за властного характера своего брата. И эти глаза, как он мог пропустить эти ебанные глаза? Алфи провел достаточно времени, глядя на Томми Шелби свысока, пытаясь его запугать, иногда безуспешно. Как он мог упустить из виду, что они одинаковы? Они одинаковые, навязчивые и синие, как гребаный океан. Он отталкивает все свое разочарование и гнев, сосредоточившись на том, чтобы его лицо оставалось как можно более пассивным. — Приятно познакомится. Это все слова, которые он может произнести. Он решает взглянуть на Гризельду слева, и это самая большая ошибка, которую он совершает сегодня. Она смотрит на него так, словно не может его узнать, и он не может ее винить. Они оба строили фасады, скрывали, кем они были, хотя он не знает, было ли это намеренно с ее стороны. Он может только представить, что она слышала о нем. Ему кажется, что она переосмысливает все, что знает: каждую встречу, каждый смех, каждую улыбку. Вероятно, она думает, что Алфи Соломонс никогда не сравнится с Альфредом. — Тебе пора возвращаться, Алфи, — говорит Томми, не намекая на то, что он заметил, как Гризельда смотрит на него, или на то, что они оба замолчали. — Буря усиливается. — Ага, — бормочет Алфи, слегка качая головой. — Уже пора. Но затем внезапно, прежде чем он успевает сделать хоть один шаг, Гризельда перерождает своим крошечным телом его путь. — Подожди! — восклицает она, протягивая руку и глядя на брата. — Ты блять сошел с ума, Томми? Посмотрите на эту бурю! Он не может поехать в такую погоду! — Успокойся, Грисси. Я предложил мистеру Соломонсу остаться на ночь в одном из старых домов, но он отказался. Это его решение. Гризельда разочарованно стонет. Она быстро отворачивается от брата и смотрит на Алфи. Он может видеть гнев в ее глазах, явное раздражение из-за его упрямства. — Ты останешься. Это команда, и он не может не чувствовать, будто они вернулись к началу. Это похоже на то время, когда он не понял, что она связана с самим дьяволом, время, когда она не боялась использовать этот быстрый язык. Но Алфи должен напомнить себе, что сейчас не то время. Ему приходится напоминать себе, что она Шелби, что ее старший брат - гребаное животное, что ее семья ужасно безумна. Он смотрит на нее дольше, чем необходимо, хмуря брови, то сильнее сжимая трость, то ослабляя ее. Алфи видит, что она не собирается сдаваться, и ее чертова цыганская магия побуждает его слушать ее. Он бросает быстрый взгляд через ее плечо на Томми, и мужчина просто пожимает плечами, как будто он знает, что это не стоит того, чтобы ссориться. — Ладно, — бормочет Алфи, неловко почесывая бороду. Эта девушка станет его смертью. — Отлично нахуй, хорошо. Томми, приятель, пусть один из твоих людей заберет моих у того дерьмового бара. Но пока, куда направляться мне? У тебя есть чертово вардо, в котором я могу остановиться? Томми, как обычно, не опускается до грубого уровня Алфи. Он на мгновение возвращается внутрь, и Алфи может смотреть только в землю, пока он и Гризельда остаются снаружи в буре. Он не может смотреть на нее снизу вверх, чувствуя, как ее взгляд пронзает его голову. К счастью, он никогда не думал, что будет чертовски благодарен за Томми Шелби, Томми возвращается через мгновение со своим пальто, кепкой и связкой блестящих ключей в руке. — Готов? — вопрос Томми риторический. Он собирается перешагнуть через порог, пока в дверь не раздается громкий треск, за которым следует такое же громкое ругательство. Он смотрит в землю, словно собираясь с силами. — Да блять. — А, я вижу, твои братья выпили ром, который я принес, — говорит Алфи с жестоким смешком, поднимая сжатый кулак в воздух. — Я сказал тебе, приятель. Ром, он подстрекает к насилию. Великолепная вещь, правда. Томми, кажется, не удивлен его комментарием. Он что-то кричит через плечо, но это просто приводит к еще одному громкому грохоту. Гризельда переводит взгляд с двух мужчин и, прежде чем брат успевает ее остановить, выхватывает ключи из его рук. — Я провожу его, Томми, — говорит она, делая шаг в сторону и ступая под дождь. — Иди, пока они не сломали мамины старые вещи. Томми смотрит на нее с опаской. — Грисси… «Ой! Хочешь напасть на меня, босс? Хочешь пойти на меня?» — Ну, — говорит Гризельда, поднимая брови и оглядываясь на дом, когда слышится еще один громкий треск. — Я думаю, что это был любимый горшок Полли. Томми смотрит через ее плечо на Алфи, отказываясь двигаться со своего места, его пальцы дергаются, как будто он хочет вернуть ключи. Так будет до тех пор, пока не будет слышен очередной грохот. — Томми, иди, — настаивает Гризельда, толкая его обратно в дом. Томми бросает на нее последний взгляд тяжёлый и многозначительный, прежде чем обернуться. Алфи может слабо слышать, как он угрожает своим братьям провести ночь во дворе Чарли, прежде чем захлопнуть дверь. Теперь они только вдвоем, и если Алфи не хочет спать на улице, как собака, спасения нет. Она ничего не говорит, и он не может ее винить. Грисси склоняет голову набок, жестом приглашая его следовать за ней. Он открывает зонт, собирается накрыть ее, но, как упрямая женщина, она игнорирует его. Итак, они идут - он под зонтом, а она под проливным дождем, до тех пор, пока он больше не может выносить тишину. — Итак, ты… — Ага. И ты.. — Ага. Это неловко и неудобно, все между ними. Он снова пытается передать ей зонт, но девушка отталкивает его. Они идут в тишине еще минуту или около того, прежде чем Гризельда подходит к дому из черного кирпича, отпирает дверь и входит внутрь, не сказав больше ни слова. Они поднимаются на несколько лестничных пролетов, и Алфи приходится прикусить губу, чтобы сдержать угрожающий стон. Обычно ему плевать, если его несколько выражений боли время от времени выскальзывают, но с ней это имеет значение. В их нынешней ситуации он не хочет показывать ни капли слабости. Наконец, они пробираются в его комнату на ночь. Внутри ничего выдающегося. Там есть маленькая кровать, которая, похоже, уничтожит его спину. Электрического освещения пока нет, поэтому она направляется к комоду, чтобы зажечь фонарь. В комнате пахнет так же, как и в остальной части Смолл-Хит, а с потолка постоянно капает дождевая вода. — Я знаю, что это не очень, — наконец говорит девушка, все еще отворачиваясь от него и стряхивая пыль с занавесок. — Ты, наверное, привык к лучшему, но у нас мало места. Я уверена, что твоих мужчин отведут вниз, в другую комнату, точно так же, как эта. Водопровода нет, но в ванной должно быть ведро. Я бы просто высунула его в окно и… — Эй, — говорит он, наконец, останавливая ее бесполезные разглагольствования. Он чувствует ее нервозность и колеблется, но рискует, кладя руку ей на плечо. — Все в порядке, любовь моя. Спал где похуже, понимаешь? Все в порядке. Она быстро оборачивается, уперев руки в бедра, и недоверчиво трясет головой. — Так что это, черт возьми, было? Прямо с места в карьер? Глаза Алфи расширяются на долю секунды, застигнутые врасплох ее яростным вопросом. Он не знает, как эта женщина это делает. Грисси может превратиться из сладкого в кислое, как щелчок выключателя. — Тебе придется быть более конкретной, любовь… — Ты вел себя так, как будто мы не знакомы, — огрызается она, убирая мокрые волосы с лица, когда это ее раздражает. — Почему ты бы так поступил? Алфи поджимает нижнюю губу и садится на скрипучую кровать. Он полагает, что если они собираются завести этот разговор, он вполне может сидеть. Соломонс не знает точно, что сказать, и считает, что все, что он может сделать, это быть честным. — В тот момент это казалось хорошей идеей. Я подумал, все произошедшее оставить между нами. Никто не должен знать о наших встречах. И что? Ты зла? К сожалению, Алфи не может объяснить, насколько сильно он не хочет, чтобы она злилсь. Он ненавидит тот факт, что не хочет, чтобы она злилась на него. Он ненавидит тот факт, что единственное выражение, которое он хочет видеть в свой адресе, — это счастье. Он ненавидит, насколько слабым он себя чувствует под ее пылающим голубым взглядом. Мужчина не может перестать смотреть на нее, пока она меряет шагами комнату. Ее разум, кажется, транслирует все ее противоречивые мысли. После долгой паузы она вздыхает и щиплет переносицу. — Я не злюсь. — Действительно? — он делает паузу, когда сбрасывает пальто, и приподнимает брови, потому что просто не может в это поверить. Она выглядела такой готовой наброситься на него и может быть, побить его, но теперь она выглядит смирившейся. — Я никогда не спрашивал, не так ли? Альфред, технически , твое имя. Я не назвала тебе свою фамилию… — она замолкает, глядя на свои пальцы. — Я могу понять, что мы оба были просто… счастливы быть кем-то другим, верно? Алфи задумчиво кивает, все еще неуверенный, все еще подозревая, что все еще впереди. — Ага. Это звучит верно. Есть секунда, когда он думает, что Гризельда собирается уйти. Они могли бы обсудить еще массу всего, но уже поздняя ночь, бушует буря, а сегодня они слишком много пережили. К его огромному удовольствию, она этого не делает. Он видит, как шестеренки в ее голове снова крутятся, как она думает, что ей делать, пока не примет решение. Затем ему даровано самое блестящее гребаное зрелище. Она улыбается ему. Мягко и неуверенно, но все же ярко и искренне. Это как проснуться от кошмара к славному солнцу. — Итак… — дразнит она со злой ухмылкой, медленно приближаясь к нему. — Альфред. Алфи. Мистер Соломонс. Как именно мне теперь тебя называть? Он хихикает, потому что это слишком просто, слишком просто. Он усмехается, потому что она постоянно удивляет его, как только что. Они соскальзывают обратно в свою обычную рутину, если это можно так назвать, как будто все остальное не имеет значения. Ему нужно время, чтобы по-настоящему осмотреть ее. Она стоит перед ним, ее волосы полностью выбились из платка, и вода стекает на ее обнаженные плечи. Нижняя часть ее юбка испачкана грязью и плотнее облегает фигуру после того, как все промокло. В свете костра он может видеть, что вода сделала ее блузку почти прозрачной. Он видит очертания темно-красного бюстгальтера, который чертовски зовет его, умоляет провести руками по ее груди. Он громко сглатывает, прежде чем ответить, сжимая кулаки в попытке взять себя в руки. — Можешь называть меня как хочешь, любимая. Кажется, ей нравится этот ответ, потому что теперь она на несколько дюймов ближе. Теперь она так близко, что расположилась между его ног, что приходится зашипеть, когда в его пространство вторгся ее чертовски драгоценный запах. Если она и знает, какое влияние оказывает на него, то не показывает этого. Она не пытается быть соблазнительной или сексуальной. Ее улыбка так мила, а ее дергающиеся пальцы так невинны, когда они берут одну из его рук. — Алфи, это что-нибудь меняет? Он сжимает пальцы вокруг ее руки. По какой-то причине он в восторге от мысли, что вообще что-то есть. Он также блять готов кричть, когда слышит, как его настоящее имя срывается с ее языка, как песня какой-то гребаной сирены. — Хм, — это все, что он может сказать, когда она делает шаг ближе. Еще немного, и он клянется, что схватит ее за талию и потащит на эту бесполезную кровать. — Я… Но прежде чем он успевает заговорить, ее пальцы подлетают к его рту. Она кладет два из них на его губы, тяжело вздохнув, когда она слегка проводит ими по коже. Соломонс должен признать, что обожает ее смелость. Он обожает тот факт, что она не задумывается о своих действиях. Улыбка на ее лице говорит ему, что в какой-то момент она, должно быть, воображала этот момент, воображала, что он будет чувствовать, и он задается вопросом, оправдает ли он это. Она наклоняет к нему, и ее голубые глаза сияют в темноте. Он может сказать, что она о чем-то думает, ведет в голове свой собственный разговор, который не требует его участия. — Алфи, — повторяет Грисси, немного посмеиваясь, и кладет руку на его щеку. — Звучит лучше. Он осторожно поднимает руку, чтобы обхватить ее запястье, заставляя ее плоскую ладонь оставаться на месте. — Звучит охренительно лучше от тебя. — Я не хочу, чтобы что-то изменилось, — шепчет девушка, придвигаясь к нему невероятно близко, так что ее бедра прижимаются к его бедрам. — Ты этого хочешь, Алфи? Он клянется, что может сломать ее маленькое запястье из-за того количества усилий, которое ему потребуется, чтобы не протянуть руку и не коснуться ее так, как он хочет. — Нет, я так не думаю. Но ведь изменится, не так ли? Она кивает, но хмурится и поднимает свободную руку, чтобы провести по волосам рукой. Он знает почему. Эта блядский платок выглядит так, будто висит на ней всю жизнь. Он знает, должно быть неудобно то, как он сполз, поэтому делает единственное, что может придумать, удивляя даже самого себя. Соломонс неуверенно дотрагивается до ткани. Он не знает, что делает, но сейчас это изменится. Одна из его фантазий вращается вокруг того, чтобы увидеть ее свободной от этого крошечного лоскутка ткани. Ему нравятся ее гребаные волосы, больше, чем следовало бы, и он хочет увидеть их все. Она смотрит прямо на него, когда он делает это, ее дыхание становится значительно тяжелее. Ему кажется, что он почти снял его, прежде чем чувствует острый укол в палец. — Чертов ад! — кричит он, отдергивая руку, чтобы увидеть, что его большой палец кровоточит. — Что, черт возьми, это было? Гребаные бритвы? Она хихикает, заканчивая его работу и поднимая платок, чтобы он мог его увидеть. — Да. — девушка указывает, где в ее платке, спрятаны между тканью различные серебряные бритвы. —Требуется хорошая сноровка, чтобы убедиться, что они не порежут мне кожу головы. Я привыкла к этому, но перед этим дважды порезалась. — Сумасшедшая девчонка, — протягивает он, качая головой. — Чертово животное. Грисси облизывает губы в ответ на его комментарий, явно принимая его за комплимент и делает шаг назад, чтобы снять платок, на потом снова вернутся в в то же положении между его ног. Мужчина втягивает воздух, когда Шелби поднимает руки и обвивает его шею. В этот момент он, черт возьми, ничего не может с собой поделать. Блять, если это был тест, он вот-вот с треском провалит его. Соломонс протягивает руку и цепляется руками за ее влажные бедра, притягивая ее ближе к себе, чтобы он мог положить голову ей на грудь. Он осмеливается провести носом по ее обнаженной ключице, улыбаясь, когда видит, как по ее коже покрываются мурашки. — Алфи, — выдыхает она, прижимаясь щекой к его макушке. — Ничего не изменится. Это такие простые слова, такая простая команда, исходящая от женщины, которая так привыкла их давать. Он хочет поспорить с ней, что все изменилось. Конечно, черт возьми. Поначалу, еще до этого ослепляющего откровения, он лелеял мысль представить ее во всех аспектах своей жизни. Алфи быстро отмахнулся от этого, потому что она чертовски чиста и не заслуживает этого. Она должна быть в безопасности, счастлива, любима и лелеяна, как гребаный ангел, которым она и является. Но она Шелби. Она блять младшая сестра Томми Шелби, и это должно все изменить. Прямо сейчас козырьки и евреи в хороших отношениях, но что будет, если все изменится? Что нужно пересечь, чтобы разбить ей сердце? Он не хочет никогда подвергать ее трудностям выбора. Но теперь он знает. Он знает, что она Шелби, и знает, что она привыкла к такому образу жизни. Соломонс говорит себе, что все будет по-другому. Если чертовы цыгане могут защитить ее, сможет и он. Он может дойти до того, что никто и пальцем ее не тронет. Она может быть в безопасности, счастлива и… Алфи чувствует, как ее руки обхватывают его затылок и наклоняют его к ней. В ее глазах прекрасная мольба, когда она прижимается своим лбом к его. — Ничего. — Ах, черт, — шипит он, ненавидя себя за то, что собирается сделать. — Нихуя, дорогая. Иди сюда. Он сажает ее к себе на колени, прежде чем девушка успевает что-то сказать. Одна рука тут же берет ее за бедро, чтобы удержать, а другая зарывается в ее волосы. Такие же мягкие, как он, блять, представлял себе. Несмотря на кудри и дождь, они шелковистая и гладки, и он наслаждается тем, как идеально она лежит в его руках. Она опускает голову, так что их носы соприкасаются, и Соломонс клянется, что ее губы пахнут ебанными лимонами. Он не знает, кто двигается первым, кто наклоняет голову под идеальным углом, у кого хватает смелости наклониться вперед. Все, что он знает, это то, что в ту секунду, когда их губы соприкоснутся, ему конец. Ее губы нежны и неуверенно касаются его, слегка касаясь, слегка приоткрываясь, пытаясь понять, что им обоим нравится. Его пронзает искра волнения, когда он понимает, что это может быть ее первый поцелуй. Или это не так. Было бы чертовски нелепо, если бы девушка ее возраста никогда раньше не целовалась, особенно такая девушка, как она. Но боже, он надеется, что он первый. Он берет на себя инициативу, и Гризельда более чем счастлива подчиниться. Мужчина стонет, когда ее пальцы скользят вниз по его волосам, чтобы почесать шею. Он притягивает ее ближе, не желая, чтобы между ними был даже один чертов сантиметр. Все, что он может чувствовать, это лаванда, и все, что он может ощущать на вкус, это лимоны, и это похоже на худший сорт опиума. Это заставляет его хотеть утонуть в этом, зацепиться за это ощущение, зависеть от него. Грисси застает его врасплох, когда ее язык слегка проводит по его нижней губе. Этой чертовой девушке легко заставить любого мужчину согрешить. Он воспринимает это как приглашение начать что-то, чего она никогда не делала. Он скользит языком так нежно, как только может, одаривая ее легкими ласками, в то время как его пальцы впиваются в ее бедра и обхватывают ее волосы. Но этого недостаточно. Он изо всех сил старался быть джентльменом, но, черт возьми, больше не может с собой поделать. Алфи отрывается от ее губ и улыбается, когда она издает очаровательный стон. Он смотрит на великолепие перед собой; полуприкрытые веки, затуманенные глаза, розовые опухшие губы, румяные щеки. Он начинает осыпать поцелуями ее щеку и шею, зарываясь лицом в мягкую кожу. Он перестает улыбаться, когда она издает девичий смешок, более чем вероятно из-за того, что его борода щекочет ее кожу. Он продолжает, касаясь губами ее плеча, быстро высовывая язык, чтобы слизать дождевую воду, оставшуюся на ее коже. Он рычит, когда она издает глубокий стон, ее руки взлетают к его голове, чтобы удерживать его там. Это охуительно хорош. Он понимает, что лучший способ умереть - это задохнуться от лаванды и лимонов. Но он отстраняется, потому что хочет ее смотреть. Он должен знать, что это реально, а не просто какая-то ебанутая шутка, которую с ним сыграли. Она настоящая. Ее глубокое тяжелое дыхание, прижимающее ее грудь к его груди, настоящее. Ее нежные пальцы, пробегающие по его волосам, настоящие. Ее губы, надутые и готовые, на слишком многое, черт возьми, настоящие. — Алфи, — шепчет она, пытаясь отодвинуть его губы, но у него есть другая идея. — Кто-нибудь когда-нибудь прикасался к тебе так, дорогая? Мужчина проводит пальцами по ее ключице, следуя по пути губами, проводя руками по ее рукам и талии, когда она вздрагивает. Он любопытен и должен знать. Он должен знать, должен ли он отбросить эти нелепые мысли, говорящие ему, что у нее никогда не было этого раньше, что судьба приберегла все это для него. — Нет, — шепчет девушка, качая головой, ее дыхание сбивается, когда он проводит рукой по ее одетому бедру. — Никто. — Музыка для моих грёбаных ушей, — честно отвечает Соломонс, только беря её лицо в свои руки. Следующие слова он произносит с глубоким сожалением. — Но тебе нужно идти домой, дорогая. Я бы проводил тебя, но это было бы нелепо. Верно? Ты провожал меня всю дорогу сюда, я провожу тебя всю дорогу назад, мы бы просто ходили гребаными кругами, да? Грисси смеется, и этот звук заполняет отвратительную комнату. Ее шея голая, никаких отметин или пятен, и он не может дождаться того дня, когда сможет оставить их физическое доказательство на ее коже. Когда она заканчивает свою музыку и прижимается к нему ближе, он задается вопросом, может ли она почувствовать эффект, который они оставили между его коленями. — Я не хочу уходить, — признается Шелби, наклоняясь для еще одного поцелуя. Она покачивает бедрами, чтобы устоять на ногах, и он издает болезненный стон, когда его руки тянутся к ее бедрам, чтобы остановить ее движения. — Любовь моя, блять…— он ругается, когда она не понимает сигнала, и продолжает ерзать у него на коленях. — Любимая, ты должна перестать это делать, да? Ты должен прекратить прямо сейчас. Если ты продолжишь в том же духе, я запру эту чертову дверь, и ты никуда не пойдешь. Свет в ее глазах заставляет его думать, что она вовсе не недовольна этой мыслью, но он должен нести ответственность. Боже, она чертовски идеальна. Задорная, волевая, нежная, женственная и все остальные хорошие прилагательные на планете. Соломонс может придумать тысячу и одну вещь, которую он хочет сделать с ней, но ударь его молния, на самом деле он не может, потому что Альфред никогда бы так не поступил. Альфред никогда бы не воспользовался ее нежностью и чистотой. Альфред проводил ее до дома, коротко чмокнул в щеку и пообещал позвонить на следующий день. Если ему когда-нибудь и выпадет честь быть с ней, по-настоящему быть с ней, это будет не в заплесневелой спальне, во время грозы, когда ее чертовы братья ждут ее возвращения. Если она согласится отдать себя ему, это будет совсем не так. Это будет с Альфредом, чертовым джентльменом, а не с Алфи, чертовым гангстером. — Ладно, — с сожалением шепчет она, целуя его в последний раз, прежде чем соскользнуть с его колен. Потребуются все его силы, несколько молитв и здоровая доза еврейского чувства вины, чтобы удержать себя на месте. Было бы вежливо проводить ее, но он не думает, что хватит контроля. Контроль проверяется, когда Гризельда останавливается у дверного косяка, прислоняется к нему всем телом и рассеянно проводит пальцами по шее, напоминая ему о том, что только что произошло. Она прикусывает распухшую нижнюю губу, поскольку ее блузка ненадежно свисает с плеч, а юбка облегает все ее крошечные изгибы. Эта женщина была создана для того, чтобы заставить мужчину грешить. — Аргх, черт возьми, — рычит он, вставая и проносится через комнату. Он обхватывает обе ее щеки и прижимает ее к дверному косяку, полностью прижимаясь к ней всем телом, даря ей последний страстный поцелуй, прежде чем отстраниться. — Ты, блять, сделал это нарочно, а? Нахальная гребаная цыганская ведьма. Она хихикает, касаясь его рта, так нежно и мило касаясь его носа. — Ты будешь на свадьбе? Он кивает. — Блять, я плачу за половину, не так ли? Мне придется высидеть половину церемонии. Блять, жду, что вы будете танцевать под лунным светом и кататься на лошадях. — Ничего подобного, — уверяет она, хотя уверена, что он понимает, что дразнит. — Значит, в другой раз ? Он улыбается, как чертов идиот. Сколько раз они говорили другой раз ? Сколько раз они отрицали, что другой раз будет, а потом блять, случается снова? Это кисмет. Он знал это в ту минуту, когда увидел ее, и знает это сейчас. Как бы он ни пытался себя сдерживать, он всегда знал, что следующий раз будет. Он кивает, приглаживая ее растрепанные волосы и наклоняясь, чтобы чмокнуть ее в лоб. — В следующий раз, любовь моя. А теперь иди отсюда, ладно? Удачного сна сегодня ночью. Ром, да, ром не даст тебе уснуть всю гребаную ночь. Она закатывает глаза на его комментарий и выхватывает у него зонт. Когда она уходит, Алфи не может удержаться и шлепает ее по заднице. Она слегка задыхается, поворачиваясь с покрасневшими щеками и сморщенными губами. Все, что он делает, это машет ей пальцами, держась у двери, пока Грисси полностью не исчезает из его поля зрения. Когда она есть, он вынужден подойти к окну и наблюдать за ней, пока она не исчезнет за углом. Он глубоко вздыхает с глупой ухмылкой на лице и плюхается на спину на кровать. Он не так представлял себе ночь, но у него нет жалоб. В следующий раз , думает он. В следующий раз. Когда он засыпает, в его снах появляется повторяющаяся мысль. Он бьет, как бой военных барабанов, и настолько громкий, что он знает, что к тому времени, когда проснется, он выучит каждую ноту. Это дурацкая, дурацкая, ебанная нелепая песня, но он счастливо засыпает под нее. Все время. Все время. Все время.