Любовь к Диким

ЛАДНО, ПАРНИ, ПО ОДНОМУ, БЛЯТЬ, ЗА РАЗ. ДА, ВОТ ТАК, БЛЯТЬ, БЕСПОЛЕЗНЫЕ ПРИДУРКИ. ЭЙ! ОЛЛИ! ЗАЛЕЗАЙ В ЧЕРТОВУ МАШИНУ! Алфи ругается про себя. Почему он вообще подумал, что это хорошая идея — привести своих людей на эту свадьбу? Почему он вообще решил, что это хорошая идея? Он должен был просто отвести Шайну и Бенджи к раввину и покончить с этим. Он никогда не должен был позволять своим людям топиться в роме и всякой цыганской гадости, которую пили Брамми, потому что тогда он не оказался бы в такой ситуации. Но нет, он застрял, наблюдая, как Олли спотыкается и падает головой вперед на колени Измаила, что, конечно же, вызывает совершенно другой спор и провоцирует быструю череду ударов и проклятий. Алфи вот-вот запрыгнет на пассажирское сиденье, предоставив Измаилу возможность калечить Олли, и позволить трезвому Иеремии вести машину, но что-то заставляет его остановиться. Это покалывание в шее, зуд в бороде, холодок в воздухе. Это неземное ощущение, от которого болят мышцы и сжимаются челюсти. Это неудобно и удушающе, и ему это совсем не нравится. Но это также почти как призвание. Как будто он слышит едва уловимый шепот ветра, внезапное расхождение облаков, открывающее залитую лунным светом тропинку. — Бля… — бормочет он, отступая от машины и глядя в сторону дома Шелби. —Эй, вы, придурки, оставайтесь на месте, да? Не двигайся, блять, не начинай драться и не блюйте в машине. Я вернусь. — Но босс, мы должны пойти с вами… — Трахни меня, Олли! — кричит Алфи, отбрасывая правую руку обратно в машину, снова заставляя его упасть на колени Измаила. — Ты чертовски не в адеквате, приятель! Не хочу, чтобы ты случайно выстрелил в меня, да? Потому что,угадай, я, черт возьми, пристрелю тебя. Тогда мы были бы просто двумя умирающими евреями на этой безбожной земле, чахнущей среди гребаных язычников. В любом случае, кто у кого гребаный босс? Я сказал, что вернусь! Когда Алфи уходит от машины, он ловит окончание пьяной реплики Измаила, которая наносит быстрый удар в челюсть от Олли, что заставляет Иермею выйти из машины, чтобы разнять тх, из-за чего Алфи сожалеет, что не застрелил их всех. Алфи закрывает глаза и делает глубокий успокаивающий вдох, пересекая залитые дерьмом улицы. Что-то витает в воздухе, и это не запах свиной мочи, он в этом уверен. Есть что-то тревожное в неподвижности. Как только он достигает пункта назначения, который почти пульсирует энергией и напряжением, он колотит в парадную дверь, не заботясь о том, что уже почти два часа ночи и кто бы ни был внутри, скорее всего, выйдет наружу. Когда никто не отвечает, он ругается и стучит громче, не останавливаясь до тех пор, пока дверь не распахнется, и Полли Грей осмотрит его своими затуманенными глазами. — Мистер Соломонс? — Полли хрипит, торопливо протирая заспанные глаза, шпильки в волосах скручивают их так, что они напоминают птичье гнездо. — Что… — Она, блять, добралась до дома? — Алфи лает, скрещивая руки на груди и нетерпеливо притопывая ногой. Когда Полли не отвечает, он щиплет себя за переносицу. — Ну, не тупи, женщина! У меня машина, полная разозленных гребаных евреев, и мне нужно вернуть их в гребаную землю обетованную! Она, блять, добралась до дома? Полли качает головой, снова протирая глаза, словно пытаясь убедить себя, что он не плод ее кошмарного воображения. — Кто? — Гризельда, черт возьми, Шелби, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы, задаваясь вопросом, может ли он просто войти туда и проверить. — Гризельда, черт возьми, Шелби, добралась до дома? Рот Полли приоткрыт, она качает головой. В ее глазах вспыхивает искра узнавания, прежде чем он успевает сказать, что ее разум начинает полностью понимать его вопрос. — Я не… — Ой! Полли! Иди сюда! Нужна твоя помощь! Глаза Полли и Алфи устремляются в сторону голоса. Немного невнятно и торопливо, но паника очевидна. Он доносится из глубины дома, за ним следует череда громких проклятий и череда грохотов. Алфи без приглашения прокрадывается в дом прямо за Полли, направляясь по коридору в заднюю комнату, откуда исходит суматоха. Когда он, наконец, переступает порог, прямо на хвосте Полли, то, что он видит, заставляет его остановиться как вкопанный и задохнуться. Единственное, что он может думать, это то, что он знал это, он, черт возьми, знал это. В ту секунду, когда он собирался уйти, он понял, что что-то вернет его обратно к Шелби. Он знал, что есть что-то, заставляющее его убедиться, что она благополучно добралась до дома, потому что доказательство прямо перед ним. Гризельду, красивую, милую ангелоподобную цыганку, ведут в заднюю комнату двое козырьков, которые поддерживают ее одной рукой под каждой из ее подмышек. Ее волосы в ужасном беспорядке и не в привычном понимании. Косы, которые она завязала ранее сегодня вечером, растрепались, а все цветы выпали..Красивое красное платье, которое он запомнил, разорвано внизу, один длинный разрез по центру доходит до верхней части бедер. Хрупкие бретельки, которые были в его руках меньше часа назад, порвались, свисая с ее плеч и не удерживая ее изодранный топ, ткани которого едва хватает, чтобы прикрыть ее грудь. Вся она в крови. Кровь на платье, на руках, стекает по носу, выходит из разбитой губы и стекает по линии роста волос. На мгновение, на одно гребаное мгновение, он чувствует, как что-то глубоко в щеке трескается, отчаянное и ранящее . — Что, черт возьми, случилось? — лает Полли, протискиваясь мимо мужчин, которые привели ее, когда они сажают Гризельду на стул. — О, Грисси… Гризельда вздрагивает, когда Полли касается ее губ. — Я в порядке, Пол... Ой! Будь немного нежнее, ладно? — Тогда не говори! — огрызается Полли, хотя Алфи может сказать, что в этом нет никакого злого умысла. Он может видеть безумный взгляд Полли, когда она принимает свою племянницу, он может видеть первобытный страх, пробегающий по ней, и он понимает, что никогда не видел ее такой растрепанной, вне себя, инстинктивно. Полли быстро убирает руку, направляя свои убийственные слова на двух мужчин рядом с ней. — Исайя, Патрик, что, черт возьми, случилось? Худощавый темнокожий подросток громко сглатывает, слегка дрожа, когда смотрит на Гризельду, прежде чем ответить. — Мы нашли ее вот такой, мэм. Она была в глухом переулке за Гарнизоном. Другие мальчики… — Я могу говорить за себя, — слабо огрызается Гризельда, пытаясь сесть, пока Полли не толкает ее обратно. Гризельда ворчит, как всегда упрямо, и надувает разбитую губу. — Пол, я в порядке, я… — Грисси! Даже Алфи вздрагивает от громкого голоса Полли. Ее призыв к Гризельде дикий, безумный и, казалось бы, неуместный. Он ловит себя на том, что хмурит брови, кусает внутреннюю часть губ, глядя на сумасшедшую, пока его глаза не находят источник ее паники, ее крика, ее истерии. Алфи ничего не может с собой поделать. Он ни хрена не может с этим поделать. Он мужчина, настоящий мужчина, а мужчин не тошнит и не кружит голова при любых признаках насилия, их не пугает насилие, и они не теряют сознание. В попытке Гризельды сесть, чтобы успокоить свою тетю, отыграть свои травмы, она двигалась ровно настолько, чтобы обнажить то, что скрывалось под последними лоскутами одежды на ней. — Черт возьми… — хрипло шепчет Альфи, проводя рукой по волосам и пытаясь совладать с быстро бьющимся сердцем. — Черт возьми... Двое козырьков, Исайя и Патрик, догадываются покинуть комнату при виде этого зрелища. Под разорванной юбкой платья Гризельды, которые обнажаются, когда Полли поднимает ткань, видны глубокие синяки в форме рук, разбросанные по верхней части ее бедер. При этом откровении маска Гризельды сразу же падает. Алфи может сказать, что она пыталась вести себя храбро, быть храброй цыганкой, которой она и является, но она больше не может. Признаки того, через что она прошла, того, что произошло сегодня вечером, ярко написаны на ее коже. Девушка резко втягивает воздух, пытаясь опустить юбку своего платья, наклоняя голову, пытаясь скрыть слезы, выступающие в уголках ее век, но она не скрывает этого достаточно хорошо, потому что это все, что может видеть Алфи. Слезы, чертовы слезы. Он никогда не видел слез в ее глазах. Он даже не представлял себе, что кто-то такой прекрасный, как она, когда-либо прежде плакал. Это так неестественно, оскорбляет самого Бога, и это заставляет Альфи срываться. Сначала он прятался на заднем плане, как какой-то жалкий парень. Намеренно или нет, но он был мухой на стене, довольствуясь тем, что драма разворачивалась перед ним. Но он больше не может этого терпеть, потому что все, что он видит, это красный цвет . Он топает через комнату, толкает матриарха семьи Шелби, чуть не сбивая ее с ног, и становится на колени перед Гризельдой. Он берет ее изящные руки, дрожащие руки, только сейчас замечая красные отметины на ее запястьях. — Он, черт возьми, это сделал? Гризельда, к ее чести, явно пытается сдержать слезы, но все рушится, как только он оказывается перед ней. Соломонс может видеть все это в волнах в ее глазах. Она не знала, что он был там. Она не знала, что он был всего в нескольких дюймах от нее, когда ее привели. Она не знала, что он все это видел. Это знание заставляет разрушить эту отчаянную плотину. Внезапно она уже не сильна. Внезапно она плачет, всхлипывает, пытаясь смахнуть водопад слез, за которым она не может уследить. — Он застал меня врасплох, Алфи, — тихо плачет она, рассказывая свою историю ему и только ему, потирая запястья. — Это произошло так быстро. Я должна была обратить внимание. — Нет, — рычит он, беря на себя работу по стиранию слез с ее щек. Его большой палец скользит по ее гладкой коже, и он должен помнить, что нужно быть нежным, когда они приземляются прямо под ее цветущим синяком под глазом. — Нет, хватит об этом, любовь моя. Ага. Ты должна перестать думать об этом. Нет, теперь ты должна ответить мне, пока я, блять, не сошел с ума о том, что я спрашиваю и ты не идиотка, ты знаешь, о чем я говорю. Он, черт возьми, сделал это? Он чувствует огромное облегчение, когда она качает головой. Он не думает, что когда-либо чувствовал такое облегчение. Дерьмо, он прошел через чертову войну, был в нескольких шагах от встречи с самим дьяволом, и он никогда не чувствовал этого. Он делает глубокий вдох и опускает голову на ее голые колени. Он снова тянется к ней и хватает ее за руки, и в момент, который удивляет даже его самого, он нежно целует ее внутреннюю сторону запястья. — Слава гребаному Богу. — Алфи, — тихо плачет она, ее пальцы сжимают его руку, ее лоб падает на его макушку, а слезы падают ей на колени. — Я должна была позволить тебе проводить меня домой. Алфи ненавидит это. Он ненавидит видеть, как женщина, которая, как он знает, так ужасающее бесстрашна, плачет. Она должна была подавить свою гордость, трахнуть свое чувство неприкасаемости в своем собственном городе и позволить ему проводить ее к чертовой матери домой. Но он не может этого сказать. Он не может сказать ей, насколько это было глупо, потому что так бы и он признал, каким чертовски глупым он был. Он должен был настоять на том, чтобы проводить ее домой. Он должен был сказать ей, что она ведет себя как идиотка, если хочет пойти одна поздно ночью, чувствуя, что ей не о чем беспокоиться. Это не гребаный Альфред позволил ей уйти в темную ночь в одиночестве. Это был небрежный, грубый, недостойный ебаный Алфи Соломонс. — Просто рад, что ты в порядке, дорогая, — шепчет он, приподнимая ее голову и съёживаясь, когда еще раз смотрит на ее разбитые губы. Он так много хочет сказать, гораздо больше, чем просто выразить, как он рад, что ей удалось уйти нетронутой. Он хочет сказать ей, что защитил бы ее, оберегал, согревал. Он хочет сказать ей, что убил бы этого ублюдка, может быть, даже скормил бы ему его собственные яйца только за то, что он имел наглость подумать о том, чтобы прикоснуться к ней. Он хочет сказать ей, что впервые в жизни он никогда не был так напуган. — Эй… — Где она, черт возьми? Но эти слова, эти деликатные, тайные, эгоистичные слова застряли у него в горле, рассыпаясь по комнате, как пыль. Алфи приходится физически оторваться от нее, услышав внезапный голоса, и уйти достаточно далеко, когда в комнату входят четверо мужчин. Этот злой, нагруженный и жестокий вопрос исходит от Артура Шелби, которого окружают Джон и Финн. Алфи спокойно наблюдает рядом с Полли, как братья Гризельды принимают ее с поразительной заботой, опускаясь на колени вокруг нее. — Ебать! — кричит Джон, опрокидывая стул рядом с ними. — Кто, черт возьми, это сделал? — Очевидно, кто-то, кто хочет умереть, — бормочет Финн, убирая спутанные волосы сестры. — Грисси… — Я в порядке, я в порядке, — настаивает она, пытаясь рассмеяться, вникая в беспокойство своих братьев. — Я в порядке. Но это ложь, и Алфи это знает. Она не в порядке. Она ни хрена не близка к этому состоянию. Он знает это, потому что она поделилась этим с ним , и ее глаза, красивые, красные, мокрые, не лгали ему. Затем в воздухе повисает тишина, когда в комнату входит сам лидер Острых козырьков. Томми Шелби, человек, который всегда так неестественно собран, выглядит так, будто с его младшей сестрой ничего не случилось. Его прищуренные голубые глаза, хотя и налитые кровью, холодны, как сталь. Он плавно затягивается сигаретой, видит окровавленное тело Гризельды и кладет руку ей на плечо. Он не дрожит, не трясется от ярости, не переполняется беспокойством, и это тревожит. Он выглядит таким аналитическим, расчетливым, спокойным и совсем не таким, каким должен быть Альфи. — О, Томми! — Гризельда вскрикивает, дергая Томми за руку и таща его вниз, чтобы обнять. — Я в порядке! Не о чем беспокоиться! Блять что, не о чем беспокоится? Алфи поражен. Гризельда обнимает Томми так, как будто его чуть не изнасиловали. Она утешала его, шептала ему на ухо заверения, успокаивала его невидимую, скорее всего, отсутствующую, боль. Алфи вспоминает, как Гризельда говорила ему, что понимает Томми так, как никто другой. Возможно, именно поэтому она способна признать, что за его безразличием есть нечто большее. До него быстро доходит, насколько верны слова Полли. Гризельда Шелби любимица Томми Шелби. — Хорошо, — бормочет Томми, вставая во весь рост и оглядывая комнату. Его брови чуть хмурятся, когда он наконец замечает Алфи, стоящего рядом с Полли. — Что вы здесь делаете, мистер Соломонс? — Я… — Я позвала его, — быстро говорит Полли, все признаки сонливости исчезли. Она прочищает горло, поправляя халат. — Мне показалось, как некоторые из его людей слонялись перед домом. Оказывается, это всего лишь несколько наши парни нашли ящик мистера Соломонса с кипами. Ну, Алфи не может ругаться. Хотя ему любопытна наглая ложь Полли, он не настолько глуп, чтобы отрицать ее и подставляется под подозрения Томми. Томми какое-то время мычит себе под нос, будто молча вникая в слова своей тети. Через секунду он смотрит на Гризельду, проводя рукой по ее волосам, прежде чем заговорить. — Хорошо. Тогда пора за дело. Давайте, мальчики. Приведите его. Мистер Соломонс, ты можешь остаться, если желаешь Я знаю, ты никогда не пропускаешь хорошее шоу. Алфи решает даже не делать вид, что обижается на его слова. Он ни хрена никуда не денется. По зову Томми Исайя и Патрик снова входят в комнату, приводя с собой избитого мужчину, который не может быть старше ее. Кровь хлещет из разбитого носа, глубокие царапины на его загорелой коже и участки выпавших черных волос на голове. Алфи улыбается про себя, глядя через комнату на Гризельду, которая так же самодовольно ухмыляется. — Молодец, девочка, — шепчет он никому, кроме себя. — Задай жару. Они швыряют мужчину на стул в центре комнаты, изо всех сил пытаясь удержать его неподвижным, пока он борется. Алфи может только представить, какие мысли крутятся в голове мужчины. Он может не понимать точно, кто такая Гризельда, или каковы ее связи с козырьками, но он уверен, что понимает, что означает вид этих мужчин. Томми спокойно подходит к мужчине, сигарета свисает изо рта, руки засунуты в карманы, и он ничего не делает, кроме как смотрит. — Хорошо, — бормочет он, указывая на братьев и продолжая смотреть на мужчину. — Хорошо, мальчики. Давайте по очереди. Вы знаете правило, калечить, но не убивать. Нам все еще нужно поговорить с ним. Итак, кто первый? Артур... Но вдруг Гризельда встает на ноги и преграждает путь своим братьям. Она поднимает руки в воздух, качая головой. — Нет. Я иду первой. — Грисси… — предупреждает Томми, подходя и держась за ее локоть. Гризельда усмехается, отбрасывая его руку. — Я в порядке, Томми. Все будет хорошо. Алфи может только задержать дыхание, когда она приближается к мужчине, падая прямо на колени перед ним. Он понятия не имеет, что собирается безрассудная цыганка, но он знает, что это далеко от чего-то хорошего. Кажется, что она разваливалась перед ним, борясь со слезами и соплями, целую вечность назад. Теперь Гризельда выглядит иначе. Со своего ракурса он может видеть только ее профиль, но он достаточно о ней думал, чтобы проанализировать каждое ее движение, подёргивание. И он знает, что сейчас она улыбается. Девушка не боится. Она не травмирована. Она улыбается . Если бы это была любая другая ситуация, можно было бы подумать, что она собирается поговорить с другом за чашкой чая. — Привет, — выдыхает она с той же невинной улыбкой, что и всем. — Как тебя зовут? Дыхание мужчины сбивается, когда он смотрит на нее сверху вниз. Он, скорее всего, так же сбит с толку, как и остальные. Когда он молчит, она продолжает. — Ладно, значит, тебе не нравится разговаривать? Ничего, я могу говорить за нас обоих, да? — она хмурится и наклоняет голову к мужчине, наклоняясь вперед, чтобы коснуться его носа. Алфи собирается оттащить ее назад и отчитать за идиотизм, но избитый мужчина не делает еще ни одного движения, чтобы причинить ей боль, только вздрагивает. — Ой! — она полухихикает, быстро убирая руку. — Извини за это. Я не хотел сломать тебе нос. Больно? Мужчина ничего не говорит. — Ну, я уверена, что да, — продолжает она, снова поднимая руку, чтобы вытереть немного крови с его щеки. — Могу ли я быть с откровенной? Знаешь, на секунду, когда ты схватил меня, я была так напугана. Ты когда-нибудь был в ужасе? Это не очень приятное чувство, не так ли? Я должна поаплодировать тебе за то, что ты взяли верх, это непривычно, когда люди застают меня врасплох. Ты знаешь кто я? Наконец мужчина медленно кивает, но по-прежнему молчит. Наступает тишина, пока Гризельда что-то обдумывает, закусывая разбитую губу и склонив голову набок. Это напоминает Алфи о том, как все время у нее что-то вертелось на кончике языка, что-то, что, по ее мнению, она не должна говорить, но, как всегда, она все равно говорит. — Мм, — мычит она, медленно и намеренно кивая головой. — Кажется, я знаю, где ты ошиблась. Видишь ли, подход был великолепен, верно? Ты застал меня врасплох, ты втащил меня в переулок и ударил меня. И? Алфи неловко сжимает кулаки. Он, черт возьми, не хочет это слышать. Он, блять, не хочет слушать, как Гризельда шаг за шагом проходит через нападение этого человека. Он знает, что не может убить бедного ублюдка, но хочет, чтобы один из ее братьев просто взял на себя инициативу и покончил с этим. Но, к сожалению, все они могут чувствовать одно и то же, что Алфи нюхает в воздухе. Гризельде это нужно . — Знаешь, мне очень нравилось это платье, — говорит она со смехом, обводя царапины, которые она оставила на подбородке мужчины. — Вот что ты сделал потом. Ты порвал мое красивое платье. Ты порвал лямки, испортил верх, порезал низ своим гребаным ножом. Да, я была очень напугана. — она замолкает с холодным смешком, столь нехарактерным для девушек. — Ты знал, что я невинна? Я не объявляла, конечно. Я слышала, как девушки говорят о первом разе, и это должно быть больно. Считай, что с тобой это было бы все равно, что быть расколотым на гребаные половинки… В этот момент Джон, как и все остальные мужчины в комнате, похоже, больше не может терпеть. Он с отвращением морщит лицо и делает шаг вперед. — Черт возьми, Грисси… — Но ты не продвинулся достаточно далеко, не так ли? — продолжает она, игнорируя братьев и кладя руки мужчине на колени. — Нет. Видишь, вот твоя ошибка. Пока ты возился, чтобы вытащить свой член, ты перестал меня душить. Вот как я смогла это сделать, — объясняет она, нежно проводя пальцем по его носу. — Один хороший удар головой, и внезапно я одержал верх. Итак, поскольку мы решили, что ты знаешь, кто я, я могу только предположить, что ты знаешь, что произойдет дальше. Артур, дай мне свой нож. Гризельда, не оборачиваясь и не разрывая зрительного контакта с мужчиной, протягивает руку за спину. Артур, похоже, не хочет отдавать свой нож, но один взгляд Томми, и он это делает. Как только нож оказывается в ее руке, Гризельда качается на корточках. — Ну, так давай, вынимай. Мужчина бледнеет от ее слов, и если раньше он нервничал, то сейчас в абсолютной панике. Гризельда щелкает языком, пожимая плечами. — Теперь застенчив? Ты просто так стремился показать его. Нет, хватит об этом. Вот, я тебе помогу. Алфи клянется, что в ту секунду, когда ее изящные пальцы начинают расстегивать ремень мужчины, того начинает тошнить. Она не кажется жестокой, маниакальной, злой или что-то в этом роде. Когда она стягивает с него штаны, она спокойна. Это спокойствие нервирует. Спокойствие посреди хаоса, которым обладают только худшие из людей. Как только она показывает член мужчины на всеобщее обозрение, она удивляет их всех, чертовски смеясь. — О, — смеется она, прикрывая рукой рот. — Он такой маленький. Они всегда такие маленькие? Ну, я лгу сейчас, не так ли? Я видела один раньше, я имею в виду, посмотри, где я, блядь, живу, да. Мужчины здесь могут быть немного сумасшедшими, но вы знаете, кем они не являются. Они не гребаные насильники. Разве это не так, Финн? — Да, — рявкает Финн, откусывая зубочистку пополам. — Да, точно так, Грисси. — Да, — повторяет Гризельда, прижимая кончик ножа к губам. —Да, это так. Итак, вот что произойдет. Поскольку я такая милая, я позволю тебе выбирать. При этом комментарии карие глаза мужчины увеличиваются в размерах. Он начинает трястись в кресле, но Патрик и Исайя удерживают его на месте. — Выбрать? — А, — бормочет Томми, качая головой, как только слышит мужской голос. — Итальянец. Грисси… — Правый или левый, — говорит она мужчине, игнорируя предупреждение Томми. С медленной деликатностью она засовывает нож мужчине в штаны так, чтобы никто, кроме нее, не видел. — Ты выбираешь, какой из них ты хочешь оставить. Если ты не выберешь, я оставлю выбор за собой. И, кто знает, может, выбор падет на оба. Все мужчины и Полли не могут оторвать глаз от увиденного. Гризельда окровавленная, избитая, ожесточенная держит судьбу этого человека в своих руках. Наступает напряженная секунда, когда мужчина вздрагивает, струйка пота стекает по его лбу, когда она нажимает на нож. Именно в этот момент Алфи может видеть что-то с совершенной ясностью, что-то, что он знает, но, возможно, что он хотел игнорировать. Гризельда чертова Шелби . Теперь ясно как божий день. Ее глаза, которые обычно такие мягкие и манящие, выглядят точно так же, как у Томми. Каждая улыбка, каждое трепетание ее ресниц и каждый наклон ее головы рассчитаны и точны. Он никогда раньше не видел ее с этой стороны и не знает, что чувствует по этому поводу. С одной стороны, это должно быть хорошо. Это показывает, что Гризельда способна защитить себя и отомстить, когда это необходимо. Это показывает, что она сильная, грозная и та, с кем абсолютно не следует связываться. С другой стороны, он начинает задаваться вопросом, не испортилось ли его представление о ней. Красивая, чистая, совершенная. Но потом он хочет отрезать себе гребаные яйца. О чем, черт возьми, он говорит? Она по-прежнему все это и другое. Она прекрасна, когда бесстрашно улыбается мужчине. Она чиста, поскольку носит свои травмы без намека на стыд. Она идеальна, поскольку берет на себя ответственность за свою месть и защищает свою гордость. Через секунду Гризельда убирает нож и снова опускается на пятки. — Фу, такое некрасивое дело. Думаю, я лучше оставлю это своим братьям, понимаешь? Видишь ли, я могла бы взять один или оба твоих яйца, но тогда мне, наверное, стало бы плохо после этого. Я бы, наверное, чувствовала себя... как ты, — говорит она, хмурясь. — Кроме того, я не хочу лишать веселья своих братьев.. Я могу постоять за себя, но, знаешь, семейная гордость, месть. Я уверена, что итальянцы тоже такие. Так что давай, выбирай. Ты можешь выбрать любого мужчину в этой комнате, чтобы он избил тебя до потери сознания. Но я должен предупредить тебя, мой брат Артур вон там не в порядке. Случайно убил мальчика в драке, так что я бы держалась от него подальше. Ты должен выбрать быстро, или я просто приглашу всех. Не стоит недооценивать то, что Шелби сделает ради собственной крови. Мужчина в кресле, итальянский ублюдок, кажется, воспринимает ее слова серьезно, как и должно быть. После нескольких тихих мгновений, продолжающихся только из-за тихого напевания Гризельды, он наконец делает выбор. И его взгляд останавливается прямо на Алфи. Гризельда откидывает голову назад, плавные волны в ее глазах превращаются в ураган, когда она застигнута врасплох. Она смотрит на Алфи, совершенно потрясенная выбором мужчины, и ее рот извиняюще открывается. Это единственный раз с тех пор, как привели мужчину, когда она выглядит неуверенной в себе. — Он? Ты хочешь, чтобы он это сделал? — Он не член семьи, — говорит итальянец с жестокой улыбкой, как будто только что нашел блестящую лазейку в ее плане. — Ты сказала «любой мужчина». — О, черт возьми! — кричит Артур, проталкиваясь сквозь Джона, чтобы добраться до итальянца, пока Томми не останавливает его. — Что.. — Грисси, — ровным тоном говорит Томми. Это все, что он говорит, ее имя, больше ничего. Кажется, между ними завязался безмолвный разговор. Должно быть достигнуто понимание, молчаливое решение, прежде чем Гризельда повернется к Алфи. — Тебе не обязательно это делать. Все внимание сейчас приковано к Алфи и к решению, которое ему нужно принять. Он без колебаний поставил бы на место насильника, особенно когда насильник пытался нацелиться на кого-то столь хорошего , как Гризельда, но его деловой ум подсказывал ему, что ему нужно остановиться и подумать. Он знает, какую ярость должны испытывать ее братья. Он может только представить, что бы он почувствовал, если бы один из его людей выбрал гребаного Брамми, чтобы отомстить. Он не хочет отнимать у них это, возможность восстановить ее справедливость и выбить к чертям собачьим из этой итальянской мрази, но в то же время он не хочет отказывать себе в этом. Он бросает взгляд на красивое лицо Гризельды, покрытое грязью и кровью. Те губы, которые так естественно подходили к его губам, порезаны и разбиты. Само ее совершенство было испорчено каким-то похотливым итальянцем, у которого может быть вендетта, а может и нет. Но он хочет быть тем, у кого будут руки в крови. Он хочет быть тем, кто доведет этого ублюдка до бесчувствия. Он хочет быть тем, кто покажет ей, что он может защитить ее. Он понимает, что не только хочет этого, но и чертовски нуждается в этом. — Хорошо, — наконец решает он, делая глубокий вдох и подзывая ее к себе. — Иди сюда, любимая. Да, все в порядке. Как только она встает на ноги и оказывается перед ним, в ее глазах появляется противоречие. Она качается на каблуках, ее взгляд метается между ним и Томми. — Алфи… Он качает головой, снимая пальто и накидывая ей на плечи. — Просто возьми это, да. Держи вот так, правильно… — Соломонс натягивает вещь вокруг ее тела, закутывая и прикрывая почти открытую грудь, — Да, вот так. А теперь держи пальто в чистоте для меня, любовь моя. — Хорошо, Алфи? — спрашивает Томми за спиной, беря сестру под мышку. — Все равно нужно поговорить с ним после. — Ага-ага. Мы собираемся мило поболтать, вот и все. Верно? — говорит Алфи, подходя к мужчине и закатывая рукава. Мужчина, похоже, думает, что выбрал самый мудрый вариант, несмотря на то, что Алфи самый большой и сильный в комнате. Алфи останавливается прямо перед ним, садясь на корточки. — Ты знаешь, кто я, приятель? Итальянец качает головой, готовясь к избиению, но не понимая, насколько он по-настоящему и полностью облажался. — Нет. — Нет, — повторяет Алфи, падая перед ним на одно колено к досаде на бедро. — Ну, во-первых, я хотел бы сказать, что я польщен тем, что ты выбрал меня, да? Знаю, время на выбор было скромным, но, тем не менее, польщенными. Теперь позвольте мне занять секунду, чтобы представиться. Я Алфи Соломонс. Ты знаешь это имя? Внезапно мужчина перестал быть самодовольным. Алфи усмехается, потому что этот человек точно знает , кого он выбрал, чтобы вершить правосудие. Алфи знает о слухах, окружающих Странствующего еврея, Безумного пекаря из Камден-Тауна. Он знает, какая репутация исходит от него, и он знает, что каждый слух, который ходит вокруг, является абсолютной правдой. Слухи могут быть так о том, что он действительно делал, так и о том, что он сделает. — Я не слишком хорошо отношусь к мужчинам, которые нападают на женщин, — начинает Алфи, хватая один из пальцев мужчины и с болезненным хрустом отдергивая его. Он заглушает крик мужчины, когда переходит к следующему пальцу. — Вовсе нет. Особенно такие женщины, как она. — он ломает еще один палец. Внезапно ему в голову приходит мысль, это опасно и безрассудно, но он все равно это делает. — Я знаю, что она только что была здесь, да, но, возможно, тебе нужно напоминание. Ну-ка. Со всем усилием, на которое он способен, Алфи хватает итальянца за волосы и стаскивает его со стула, сбивая его прямо на пол. Мужчина жалобно скулит, и Алфи морщит лицо в притворном беспокойстве. — Давай, приятель. Тебе еще ничего не сделали. Верно. Мы просто быстро взглянем на нее, хорошо? — М-мистер Соломонс. — Хватит, — рявкает Алфи, заставляя мужчину замолчать, когда тот пинает его через всю комнату, пока тот не оказывается у ног Гризельды и Томми. — Посмотри на нее, приятель. — когда мужчина склоняет голову, Алфи ругается, наклоняясь и хватая мужчину за горло, а потом наносит быстрый удар в висок. — Я сказал, блять, посмотри на нее! Ты, черт возьми, смотришь? Хватка Алфи на горле мужчины едва позволяет ему кивнуть. Он заикается, что прерывается маленькими лужицами крови, стекающими изо рта. — Хорошо. Хорошо видишь? — спрашивает Алфи, совершенно не заботясь об ответе мужчины и отбрасывает его в другую сторону, как можно дальше от Гризельды. Он делает знак двум козырькам, чтобы они поддержали мужчину, пока он шагает перед ним. — Хорошо. Теперь обратите пристальное внимание. Эта девушка, да, чертовски дорогая, правда, красивая. Знаешь, что делает ее красивой? Алфи не ждет, пока мужчина ответит. Он отводит кулак назад и вонзает его в челюсть мужчины еще до того, как понимает, что сейчас произойдет. — Ее чертова невинность, приятель! Да, этот ангел, да? Она, блять, упала с небес! Ты знаешь почему? — мужчина молчит, и Алфи качает головой, хватая мужчину за руки и сгибая их под неестественным углом, наслаждаясь криками итальянца в агонии. — Я задал тебе гребаный вопрос, приятель! —П-почему! — восклицает мужчина, все его достоинство улетучивается, когда Алфи снова замахивается на него. Еврей встряхивает рукой, уже чувствуя, как нарастает боль. — Ну, я рад, что ты спросил, да. Блять, упала с небес, потому что даже Бог был искушен грешить. Эта девушка, верно, этот ангел прямо здесь, мм? Ей суждено умереть гребаной девственницей, я клянусь в этом, потому что никто не заслужил права прикасаться к ней! И вот ты, блять, трогаешь ее, верно? И мой вопрос к тебе в том, что дало тебе это чертово право? Все вокруг Алфи расплывается, потому что следующая серия событий происходит слишком быстро, чтобы даже он мог это понять. В одну секунду он задает риторические вопросы, а в следующую мужчина лежит на полу окровавленный и обмякший. Все, что Алфи может чувствовать, это его кулаки окровавленные и злые сталкивающиеся один за другим за другим. Челюсть мужчины сломана, зубы разлетаются по полу, кровь хлещет из ушей, теперь его нога наверняка сломана, но Алфи, блять, не может остановиться. Он пыхтит, дергается, бьется и ругается и даже не слышит, что говорит. Все, что он чувствует, это ярость. Все, что он может представить, это то, что произошло бы, если бы у Гризельды не хватило смелости дать отпор. Он думает о ее красивых голубых глазах, наполненных слезами, когда итальянец жестоко трахает ее. Он думает о том, как бы ее прекрасный голос звучал так, когда кричит. Он думает о ней, лежащей в переулке одинокой и испуганной с кровью, стекающей по ее бедрам. Он думает о кошмарах, которые ей снились бы, о ненависти к себе, которую она бы чувствовала, о стыде, который она бы испытывала. Он думает о том, как бы признал ее травму и не отнесся к ней легкомысленно, убедил ей, что это не ее вина, и убедился, что она знает, что не заслужила этого, заверил бы, что она не одинока. Все это заставляет его хотеть убивать. Он так близко. Он забрал так много жизней прежде, поэтому ему знакомо ощущение контроля над концом. Чувство всепоглощающее и всепоглощающее, и он едва замечает, что его оттаскивают от мужчины. — Довольно, мистер Соломонс! — он слышит, как Полли кричит рядом с ним. —Достаточно! Он нужен Томми живым. — Хм? — Алфи бормочет, пытаясь освободиться от того, кто его держит. Он спотыкается, когда Артур и Джон отпускают его, позволяя ему доковылять до ближайшего стула. — Чертов ад... — Молодец, Алфи, — говорит Томми холодным и ровным голосом, равнодушно глядя на окровавленного мужчину на полу. — Молодец и хорошо сказал. Дальше мы сами. Пол, ты позаботишься о Грисси и проводишь мистера Соломонса. Полли кивает, направляясь к племяннице. Алфи оцепенело следует за ним, не останавливая взгляда на мужчине, когда тот отрывает трость от земли и бормочет какие-то неполные извинения. Как только они входят в гостиную, Полли что-то шепчет и направляется на кухню, оставив их вдвоем. Алфи не должен смотреть ей в глаза, но он это делает. Он абсолютно ни о чем не жалеет. Его не волнует, что он посеял семена подозрения в мозгу гребаного Томми Шелби. Ему все равно, смогли ли мужчины понять истинную глубину его слов. Его не волнует, что он, скорее всего, напугал Гризельду своей жестокостью. Если бы он мог, он бы промаршировал прямо туда и убил человека и похуй на информацию. Он смотрит в широко раскрытые глаза Гризельды, ожидая, что она испугается или будет ругаться. Он ждет, когда она наконец поймет, что Альфреда не существует и что это все, что он может ей предложить, Алфи. Человек, который будет бить и убивать с улыбкой на лице. Вот почему он не может быть более удивлен, когда она бежит к нему, собнимая и кладя голову ему на грудь. — Алфи, — ласково говорит она, и его рубашка приглушает ее мелодичный голос. — Спасибо. Соломонс усмехается, не заботясь о том, что Полли вот-вот вернется, и целует ее в макушку. Он старается обхватить руками ее маленькое тело, стараясь не давить слишком сильно. Это все, чего он, черт возьми, хочет. Она, в безопасности с ним. — Не нужно благодарить меня, любовь моя. Это сделал бы любой. Она качает головой с легким смехом, вытягивая шею, чтобы посмотреть на него. Кажется, она снова сдерживает слезы, но они совсем не похожи на слезы, которые она пролила раньше. Ее глаза, те, которые должны быть тусклыми, но яркими и яркими. Блять, он не думает, что когда-нибудь сможет насытиться этими глазами, одной из ее черт, которую он считает своей любимой. Хотя их разделяет жестокая и глупая чета Шелби, они никогда не будут похожи на ее. — Не так, как ты, Алфи, — шепчет она, вставая на кончики пальцев ног, чтобы прижаться щекой к его щеке. — Не так. Она смотрит на него так, как будто он герой, а он знает, что это не так. Он не может перестать смотреть на это лицо. Она красивая, даже окровавленная и даже побитая, она все равно идеальна. Хотя кто-то пытался отнять у нее невинность, она по-прежнему полна света и чистоты. Она чертов ангел. Она все, чего он не заслуживает, но все, что он хочет. И после всего этого она все еще хочет его. Полли возвращается и он неохотно извиняется, а Гризельда стреляет в него страстным взглядом, и когда он возвращается к своей машине, полной злых и нетерпеливых евреев, он не может перестать думать об одном. Это она. Это всегда была она. Это должно быть так, что если это не так, он не может объяснить это чувство. Это всегда была она, спрятанная в безбожной стране, спрятанная среди лошадей, выросшая с кучкой дикарей, ожидающая его. Кисмет.